29. Смерть, и я пришёл за тобой.

Гермиона забыла, как дышать, на мгновение, которое длилось словно падение. Она стояла, застыв под перголой, одно сердцебиение, замершее между неверием и ужасом, глядя на спящую фигуру Нарциссы Малфой. Чашка с чаем стояла на железном столике, наполовину выпитая, маленький островок пара поднимался над ней. Голова Нарциссы откинулась на спинку кресла, губы слегка приоткрыты, а грудь вздымалась и опускалась в хрупком, ровном ритме. Руки были сложены на коленях, будто она просто решила отдохнуть с закрытыми глазами. Она выглядела совершенно безмятежной. Тошнота подступила к Гермионе так быстро, что ей пришлось прижать обе ладони ко рту, чтобы не вырвало. Мысль о том, что она натворила, ударила, словно плеть по коже. Ей представилось, как рвота поднимается, как сад отворачивается от нее. Горло горело, во рту чувствовался металлический привкус. Она попыталась заставить себя дышать глубоко, чтобы остановить приступ. Внезапно ее взгляд упал на палочку. Она выглядывала из складок мантии Нарциссы, темный силуэт, наполовину скрытый у ее бедра, в кожаной кобуре. Это был тот момент, который она планировала, о котором молилась и которого боялась. Она понимала, что второго шанса не будет. Зелье не продержит Нарциссу в спячке долго. Неосторожный звук, неуклюжая птица, единственная движущаяся тень — все могло разрушить то, на что Гермиона заставила себя пойти. Она приказала себе не думать и не чувствовать. Эта команда была механической в ее сознании, полосой четких инструкций, которая не давала панике поглотить ее целиком. Ее пальцы дрожали, когда она потянулась к палочке, и когда ладонь сомкнулась вокруг нее, она почувствовала тепло, слабый жар тела Нарциссы, все еще сохранившийся в дереве. От этого ощущения желудок скрутило чувством вины. Палочка была тяжелее, чем она ожидала. Она была гладкой и сбалансированной так, что говорило о тщательном изготовлении и бережном использовании, и в ее руке она ощущалась чужой. В то же мгновение, как она высвободила ее из кобуры, она заметила слабое сопротивление, низкий статический разряд на кончиках пальцев. Ее собственная магия потянулась к дереву, и дерево ответило отказом. Она ощутила этот отказ как давление вдоль руки и поняла, что палочка сопротивляется ей. — Нет, — прошептала она и сделала шаг от перголы. Она попыталась сотворить что-то простое, но ничего не вышло. Ни искры. Ни жара. Ни света. Палочка была мертва в ее руке, инертная и чужая. — Нет, нет, нет, нет, нет, — бормотала она, паника начала нарастать. Казалось, мир вращается по краям ее зрения. Почему она не работает? Она попробовала другое заклинание — и снова ничего. Это было похоже на попытку разжечь огонь мокрым кремнем. Ее пальцы сильнее сжались вокруг дерева, дыхание сбилось от нервов. Она оглянулась — Нарцисса не шелохнулась — но она не будет спать вечно. Думай. Сосредоточься. Гермиона стиснула зубы и снова взмахнула палочкой. — Работай, черт возьми! — прошипела она сквозь сжатые зубы. Палочка завибрировала, совсем слегка, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Резкая, яркая тяга отозвалась эхом от ее груди наружу, словно что-то встало на место, и ее магия хлынула вперед, как прорванная плотина. Кончик палочки засветился, мерцая сырой и неровной силой. Она ахнула и прижала ее к груди, пальцы побелели на рукояти. Она поблагодарила ее со слезами на глазах и бешено колотящимся сердцем. Нарцисса тогда пошевелилась, едва заметно, и Гермиона побежала. Она не колебалась ни секунды. Ее тело двинулось прежде, чем страх настиг, прежде чем логика смогла вернуть ее обратно в то кресло рядом со спящей Нарциссой. Палочка была крепко зажата в кулаке, пока она толкала свое тело вперед. Сады расплывались вокруг нее вспышками солнечного света и движения. Она не бегала так с тех пор, как впервые попыталась сбежать, с тех пор, как на полной скорости врезалась в защитные чары и рухнула, как сломанная конечность, на промерзшую траву. Но на этот раз все было иначе, потому что на этот раз у нее была палочка и план. Она прибавила скорости. Продиралась сквозь холмы поместья так, словно они могли исчезнуть у нее под ногами, если бы она замешкалась. Зеленая лужайка теперь стала шире, ровная и бескрайняя, последний холм прямо впереди, и там, вдалеке, она увидела линию деревьев. Она заставила ноги двигаться дальше. Ботинки колотили по траве, пот выступил на шее. Грудь кричала от внезапной нагрузки на мышцы и сердце, она месяцами не делала ничего, кроме неторопливых прогулок с Нарциссой, и ее тело было в замешательстве. Она сказала себе, что это ее шанс, единственный шанс выбраться, ей нужно выложиться по полной. Ее ноги резко остановились прямо перед линией деревьев. От этого движения перехватило дыхание, но она не позволила головокружению одержать верх. Она твердо встала на ноги и заставила руки не дрожать, затем беззвучно произнесла фразу, которую репетировала до тех пор, пока звук не поселился в глубине ее груди. Заклинание слетело с ее губ, как натянутая нить. Защитные чары отозвались почти сразу. Слабое мерцание поднялось там, где воздух встречался с садом, тонкая розовая вуаль, стоявшая в нескольких футах за живой изгородью и дугой огибавшая поместье. Она мягко засветилась, принимая форму, внутреннее сияние, гудевшее медленной, терпеливой силой. Звук был почти механическим, низкой вибрацией под кожей мира, которую она скорее чувствовала, чем слышала. Вот она, та граница, которую она не могла пересечь в прошлый раз. Гермиона позволила взгляду скользнуть по поверхности, прослеживая рябь, бегущую по ней, как прожилки старого дерева. Диаграммы из книги заполнили ее разум названиями нитей и швов, и мыслью о том, что защитные чары редко бывают однородны. Они по-разному держат напряжение там, где встречаются два рисунка, и там, где они сходятся плохо, может образоваться карман, щель слабости, пропускающая отработанный такт. Она прошептала этот такт под нос и повела палочкой в медленной, терпеливой дуге, нащупывая вибрацию так, как портниха нащупывает слабый стежок пальцами. Сначала не было ничего, кроме ровного гула. Затем, почти незаметно, что-то сдвинулось. Небольшой участок, волосок там, где две волны пересекались под углом. Розовый свет слегка сжался там, словно чары держали это место, как протершуюся строчку. Ее пальцы сжались вокруг палочки, зная, что она не принадлежит ей, уже чувствуя, как магия сопротивляется ее побегу. И в глубине сознания голос Волдеморта вернулся, как шепот. «Теперь вы связаны... Если она сбежит, ты умрешь». Она не знала, какое заклинание он использовал, и не знала, как далеко сможет зайти, прежде чем сработает это заклинание. Но она была готова рискнуть, потому что знала, что значит остаться. Знала, что случится, если она не побежит. Она подавила панику и сжала палочку крепче. Она отказывалась умирать здесь. И если проклятие сработает в ту секунду, когда она пересечет чары, и убьет ее, то по крайней мере она умрет на своих условиях. Сердце подпрыгнуло, и она отсчитала ритм в голове и сформировала противоположный рисунок так, чтобы он точно вписался в это истончение. Ее губы зашевелились, творя заклинание, пока она выполняла палочкой нужные движения, упомянутые в книге. — Aperi marginem. Ничего не произошло. Она сжала челюсть и попробовала снова, настраивая фокус, усиливая волю за словами. — Aperi marginem. Карман замерцал, и пошла рябь, всего на мгновение, а затем остановилась. — Нет, — выдохнула она, отчаяние царапало края ее голоса. — Нет, давай, пожалуйста. — Aperi marginem! Она направила палочку прямо на него и позволила ей лечь на шов, как ключ, вставленный в замок. Мерцание вернулось, и карман расширился еще немного, недостаточно, чтобы пролезть, но достаточно, чтобы ясно увидеть зелень за ним. Гермиона глубоко вдохнула и закрыла глаза, сосредоточив всю свою силу в следующем заклинании. — Dilata. Она открыла глаза, и, к ее радости, разрыв расширился еще больше, достаточно, чтобы пролезть. Слезы защипали в уголках глаз, но она не стала тратить время на то, чтобы насладиться своим достижением, вместо этого она протиснулась в отверстие. Магия чар скребла по ее коже, как шипы из молний. Она цеплялась за ее волосы и рвала кожу и одежду. Она стиснула зубы, сдерживая крик, и толкалась изо всех сил, пока мир не перевернулся и она не вывалилась вперед на сырую землю. Долгое, захватывающее дух мгновение она просто сидела, легкие горели, ладони вдавились в мох, и смех поднялся в голове такой острый, что он ощущался как триумф. Я сделала это, — подумала она в едином безумном порыве радости, — я прорвалась. Восторг успеха длился лишь одно сердцебиение, прежде чем запах раздавленной сосны и влажной земли вернул ее в реальность собственного тела и срочность момента. Она поднялась на нетвердых ногах, и горячая лента боли вспыхнула в боку; когда она провела рукой по ткани на талии, ткань осталась у нее в пальцах, разорванная, а под ней кожа была сырой и скользкой от крови. При виде этого мир снова качнулся. Она заставила себя не смотреть. Рана пульсировала в такт сердцу, и с каждым вздохом боль вспыхивала заново. Она сильно прижала ладонь к тому месту, где должна была быть повязка, и они вернулись окровавленными. Дрожащими пальцами она оторвала полосу от подола пальто и туго обмотала ею рану, завязав один узел и держа, пока кровотечение не замедлилось до упрямого сочения. Ткань нагрелась от ее кожи, и давление заставило боль отступить до тупой, терпимой ломоты. Не было времени предаваться страху. Палочка Нарциссы все еще была в ее руке, и она казалась реальной и необходимой, в отличие от боли. Она проверила свою стойку, согнула пальцы, прислушалась к любому звуку, не принадлежащему ее собственному дыханию или маленькому хору сада. У нее не было времени. Деревья маячили впереди, темные и бескрайние, лабиринт, карты которого у нее не было. И все же лучше быть поглощенной диким лесом, чем быть утащенной обратно к Волдеморту, подумала она. Но затем лицо Нарциссы всплыло перед ее мысленным взором. То, как ее голова откинулась на спинку кресла. Доверие, которое она, сама того не осознавая, предложила, пока не стало слишком поздно. Гермиона прикусила нижнюю губу. Она не хотела предавать то хрупкое, что выросло между ними в тишине садов и разделенных молчаниях, но выживание не было простым, и это была война. Драко. В груди все перевернулось. Мысль о нем внезапно пронзила ее, как нож, но она затолкала ее поглубже и похоронила там, где чувство вины не могло добраться до нее достаточно быстро, чтобы остановить ноги. Она, шатаясь, двинулась к деревьям и перешла на бег. Лес поглотил ее за секунды, и поместье Малфоев исчезло позади.

***

Гермиона нырнула в деревья, не оглядываясь, ноги месили густой подлесок, дыхание рваными толчками вырывалось из груди. Земля под ботинками была коварной, скользкой от мха и все еще мягкой после недель дождя. Каждый шаг был битвой с землей, пытавшейся утянуть ее вниз. Ветви царапали ее со всех сторон, пока она держалась кустов, чтобы спрятаться. Они хлестали по рукам и лицу, оставляя неглубокие порезы, которые саднило на холодном воздухе. Крона деревьев над головой дробила солнечный свет на разбитые золотые лучи, слишком яркие в одних местах, слишком темные в других, делая жуткое ощущение еще более явным. Она не останавливалась, чтобы исцелить себя. Она не могла остановиться, пока не окажется достаточно далеко, чтобы быть в безопасности хотя бы мгновение. Она попыталась аппарировать, но заклинание не сработало; она предположила, что над лесом наложен антиаппарационный полог, и ей нужно найти его границу. Позади нее — где-то за деревьями, за холмами и настороженными стенами поместья Малфоев — они уже должны были знать, что она сбежала. Тибби, должно быть, пошла проведать их после того, как их так долго не было; на улице все еще было холодно, и она знала, что Нарцисса не любит долго оставаться на улице в такую погоду, несмотря на солнце. Возможно, Нарцисса уже проснулась, возможно, она позвала Драко или другого Пожирателя смерти, и в эту самую минуту они выслеживают ее. Нет, она не могла остановиться. Легкие горели, пока она бежала, боль от старых синяков и полузажившей спины вспыхивала сильнее с каждым хватающим ртом воздухом. Ноги, движимые одним адреналином, грозили подкоситься. Пот покрывал кожу так, как не покрывал месяцами; она была совсем не в форме. Это было так непохоже на нее, привыкшую бегать, ходить, сражаться каждый день. Рука мертвой хваткой сжимала палочку Нарциссы, непривычный вес был мрачным напоминанием о том, как мало контроля у нее осталось. Каждая сломанная ветка, каждый порыв ветра сквозь деревья заставлял ее вздрагивать, заставлял сердце колотиться о ребра сильнее. Она знала, как это работает. Она видела, что случалось с пленниками, бежавшими от Ордена. Будут поисковые отряды. Будут заклинания без предупреждения, проклятия, летящие, как копья, сквозь лес. Другого шанса у нее не будет. Если они поймают ее сейчас, не будет ни суда, ни камеры, ни пыток. Только смерть. Свобода, поняла она, — это не открытые поля и мягкий солнечный свет. Свобода — это бежать, пока подошвы ног не рассекутся, а легкие не вывернутся наизнанку. Свобода — это кровь во рту, шипы в коже и ужас, скребущий когтями в горле. Резкий треск эхом разнесся по деревьям слева от нее, похожий на звук тяжелого движения. Гермиона споткнулась от шока, ботинок зацепился за корень, скрытый под скользким ковром листьев. Палочка отлетела в сторону, когда она поймала себя руками о землю, дыхание с хрипом врывалось и вырывалось из груди. — Черт, черт, черт! — ругалась она, руки и глаза шарили по лесной земле в поисках палочки. Она лежала всего в футе впереди под опавшими листьями, и она поползла к ней с безумной дрожью. Грязные пальцы сжались вокруг нее, прежде чем она встала и побежала. Она заставила себя двигаться быстрее, спотыкаясь в переплетении полуупавших ветвей и папоротника по пояс. Деревья здесь становились гуще, свет редел до тусклой, зеленоватой дымки. Из-за грязи было трудно двигаться быстро, но она продолжала идти. Она была не одна, даже если еще никто ее не настиг, лес казался настороженным. Внезапно где-то далеко, но приближаясь, сквозь крону донесся звук. Вой. Гермиона замерла на полуслове, сердце с такой силой билось о ребра, что было больно. Волки? Паника вцепилась в горло, горячая и ослепляющая, но она заставила ее отступить, стиснула зубы и углубилась в сгущающуюся тьму. Поместье осталось позади, но опасность не осталась за его защитой. Она последовала за ней в дикую природу. Странный звук донесся сзади, но она не осмелилась оглянуться, ей это было не нужно. Инстинкт потянул за живот так же, как перед тем, как заклинания ударяли в землю в дюйме от ее ног во время рейдов. Пальцы сжались вокруг украденной палочки, но испачканные грязью пальцы скользили по дереву. Она вывалилась на поляну, развернулась и подняла руку. — Конфринго! Проклятие вырвалось из палочки рваной, яростной дугой, ударив в подлесок там, где звук был громче всего. Вспышка света, взрыв земли и пламени, и что-то взвизгнуло от боли. Гермиона не стала ждать, чтобы увидеть, что это было. Она развернулась на каблуке, закрыла глаза и сосредоточилась на глубоком рывке в груди от аппарации, но ничего не произошло. Она снова побежала вперед, продираясь сквозь густеющий лес, когда небо над ней начало переходить в послеполуденное. Тени вытянулись длинными полосами по земле, и холод впивался острее, кусая остывающую на коже испарину. Часы, казалось, тянулись, как проволока. Мышцы кричали, раны ныли. Она не знала, движется ли к выходу, но все равно шла. Звуки воя постепенно стихали, но не исчезли полностью. К тому времени, как наступила темнота, она наполовину шла, наполовину тащила себя через полосу деревьев, земля поднималась неровными холмами и скалистыми выступами. От истощения зрение расплывалось. Ей нужна была вода, и нужно было найти убежище, прежде чем она окончательно рухнет. Луна, тонкий серебряный клинок в небе, выхватила пещеру, скрытую за занавесом свисающего плюща и камня. Гермиона, шатаясь, побрела к ней, колени подкашивались, все тело вибрировало от последствий магии и истощения. Она протиснулась сквозь плющ, обдирая руки о шершавую каменную стену, и нырнула в темноту за ним. Она рухнула у дальней стены, сердце бешено колотилось в груди. Каждый мускул болел, каждый вздох был битвой. Но впервые с тех пор, как она пересекла защиту, она была спрятана. Не в безопасности, она знала это слишком хорошо. Гермиона откинула голову на камень. Мысли путались, были несвязными и вялыми от усталости. Ей нужен был план. Бежать вслепую через лес — только отсрочить неизбежное. Рано или поздно они найдут ее, если она не будет действовать с умом. Ей нужно найти реку или текучую воду и идти вдоль нее — это будет ее лучший шанс добраться до выхода. Она ненадолго закрыла глаза и пообещала себе, что залечит самые опасные раны, как только отдохнет несколько минут. Всего несколько минут. Гермиона засунула палочку в карман пальто и поплотнее запахнулась, свернувшись в клубок ради тепла. Скоро, скоро она снова двинется в путь.

***

Сон подхватил её, как течение, и утащил вглубь, пока она не потеряла чувство границы. Ей не снилось ничего внятного. Вместо этого что-то тёмное теснилось на полях её мыслей, как дым, который невозможно вдохнуть. Время было смазано и отдалено; она понятия не имела, проспала ли минуты или часы. Разбудил её вес, давящий на мир. Горячее дыхание опалило шею, и тяжёлые руки надавили на плечи, пока боль не вспыхнула под ней от твёрдой поверхности, впивающейся в спину. Она очнулась с животным ужасом, сердце подпрыгнуло прежде, чем разум успел осознать происходящее. Лицо заполнило её зрение. Мужчина с жёлтыми глазами, слишком бледной кожей и ртом, растянувшимся в ухмылке, обнажавшей два острых клыка. От этого зрелища дыхание превратилось в тонкую, бесполезную нить. — Наконец-то проснулась, — сказал он. Визг вырвался из горла Гермионы, страх раздирал всё её существо. Она лягалась и толкалась, но существо, державшее её, было сильнее всего, с чем она когда-либо сталкивалась. Его ногти, словно крюки, впивались ей в плечи, прижимая к земле. Она выгибалась и извивалась, пытаясь врезать локтем в то, что её держало, но мир был тяжёлым и медленным под его полным весом. — Заткнись! Тварь склонилась к её горлу, будто уже решила, чем закончится вечер. Одна из его рук скользнула вверх, поворачивая её голову набок. Она закричала и зарыдала под его железной хваткой, пальцы лихорадочно шарили в поисках чего-нибудь для защиты. Рука наткнулась на камень размером с ладонь, она сжала его и с силой врезала им в бок его лица. Удар издал хруст, существо повалилось набок и взвизгнуло от боли. Она перекатилась и отползла прочь; пальцы скользкие от крови и грязи. Палочка! Где она?! Она сунула руку в карман как раз в тот момент, когда вампир дёрнул её за ногу обратно. Она повернулась и наставила её на него. — Люмос Максима! Пещера взорвалась светом. Вампир отпустил её ногу и зашипел. Отшатываясь в тени и крича, когда от его плоти, которой коснулся свет, повалил дым. Гермиона не стала останавливаться, чтобы смотреть. Она вскочила на ноги и, шатаясь, направилась к выходу из пещеры. Пульс грохотал в ушах, когда она прижала руку к шее и вздохнула с облегчением: кожа была цела. Она отчаянно побежала в темноту леса, холодный воздух кусал щёки. Гермиона споткнулась о корень, но, ахнув, удержалась и побежала дальше. Темнота вокруг была как бег с закрытыми глазами. Она подумала о том, чтобы сотворить Люмос, но подавила этот порыв. Свет только облегчит её поиски. Внезапно она услышала невероятно быстрое движение в подлеске позади и гортанное рычание вампира, преследующего её. Гермиона прибавила ходу, игнорируя, как расплывается зрение от слёз, игнорируя, как кричит лодыжка при каждом неровном шаге. Ещё несколько минут. Если бы она смогла найти чащу, возвышенность, что угодно, что дало бы ей преимущество — Вспышка движения краем глаза привлекла её внимание, она развернулась и наставила палочку, но было слишком поздно. Вампир сбил её с ног подкатом, швырнув обоих на землю. Она так сильно ударилась спиной о твёрдую поверхность, что дыхание вышибло из лёгких. — Чёртова сука! — прорычал он, его вес вдавил её в грязь. Гермиона закричала, палочка от удара вылетела из руки и укатилась куда-то в темноту, потерявшись среди корней и опавших листьев. Прежде чем она успела подняться, кулак вампира обрушился ей на лицо, резко мотнув головой в сторону. Боль острой вспышкой разлилась по скуле, перед глазами взорвались звёзды. — Думала, убежишь от меня? — прошипел он, схватив её за ворот плаща и рывком подняв, прижимая к дереву, словно она ничего не весила. Гермиона дико взмахнула кулаком, но вампир перехватил её запястье в воздухе, выкручивая, пока она не вскрикнула от боли. — Жалко, — прошипел он, и это слово ударило, как физический толчок. Следующий удар последовал без колебаний. Его кулак врезался ей в живот с силой, от которой, казалось, её сложили пополам изнутри. Удар одним жестоким движением выбил из неё дыхание. Она согнулась пополам, её рвало, и она пыталась ухватить воздух, которого не было. Мир закружился, деревья и тёмные очертания подлеска слились в кольцо вращающихся красок, когда её колени подкосились и ударились о землю. Боль распустилась вдоль рёбер и вплеснулась в плечи. Во рту она чувствовала медь и что-то едкое. Тёплая кровь скользнула по языку, и она сплюнула её на мокрые листья под собой. Её рука шарила по земле, пальцы скользили по мху и грязи, пока она вслепую тянулась туда, где, по её мнению, упала палочка. Каждое движение казалось тягучим, словно сквозь сироп. Зрение сузилось до туннеля из травы и единственной яркой цели — той чёрной деревяшки. Существо не торопилось. Оно смаковало охоту с хищной неторопливостью. — Посмотрим, как ты побежишь теперь, сучка, — промурлыкал он влажным и довольным голосом. Звук был призван унизить так же, как и устрашить. Гермиона попыталась ползти, каждый дюйм был маленькой победой воли, но тяжёлый ботинок нашёл её рёбра. Удар подбросил её маленькое тело и с силой впечатал в ствол дерева, с одинаковой силой выбив из неё и дыхание, и мысли. Боль вспыхнула вдоль позвоночника, и она ощутила её вкус во рту. На мгновение мир сузился до боли и звука её собственного прерывистого дыхания. Головокружение застилало края зрения, краски расплывались. Она прижала обе руки к животу, где жар и синяки расползались, как медленное пятно. Пальцы испачкались в грязи и липкой тёмной влаге. Где-то за туманом двигалось существо, терпеливое и уверенное, скрежет его ног по опавшей листве был жестоким метрономом, отсчитывающим время, которое ей осталось. — О, ты будешь сладка на вкус, когда закричишь, — пробормотал он, приседая и нависая над ней. Всё тело Гермионы кричало от боли, когда она попыталась сесть, попыталась вызвать хотя бы слабую искру магии без палочки, но ничто не отозвалось. Рот вампира искривился в усмешке, клыки блеснули, когда он повернул её голову набок и рванулся вперёд. Гермиона попыталась вывернуться, попыталась собрать последние крупицы силы, но её тело было слишком избито. Она почувствовала холодное прикосновение его рук, прижимающих её к земле, тяжёлый пресс его груди на своей груди, а затем ослепляющую боль, когда его клыки вонзились ей в шею. Бело-горячий ожог разорвал кожу, от этого насилия всё её тело свело судорогой. Она вскрикнула от боли, но это был влажный, сломленный звук, когда вампир вцепился и жадно пил. Её руки бесполезно бились по бокам, а ноги слабо лягали вампира, но это ничего не меняло, этого было недостаточно. Слёзы застилали зрение, скатываясь по щекам и в волосы. Она чувствовала, как слабеет с каждой секундой, сердце замирало в груди, а в ушах звучало громкое глотание. Вот и всё. Вот как я умру. Голос, который она не могла ясно припомнить, донёсся откуда-то из глубины памяти, голос, принадлежавший не ей, но научивший её сохранять спокойствие в те времена, когда она была маленькой и испуганной. Рон, с его упрямством и нелепой верой в то, что всё образуется. Джинни, смелая и смеющаяся, которая не позволяла страху чувствовать себя уютно в комнате. Медленное терпение Невилла. Яркая настойчивость Лаванды в розмариновых свечах и оптимизме. Образы и имена перемешались, как рассыпанные монеты, ценные и пугающие своей хрупкостью. Она не знала, ищут ли они её сейчас и искали ли вообще, или просто сочли её ещё одной потерей войны в тот момент, когда она исчезла из убежища. Её родители возникли в сознании, как одна единственная, невозможная фотография. Их руки в муке на кухонном столе. Обыденность их голосов, зовущих через дом. То, как мать перелистывала страницу любимой поваренной книги, и как отец вытирал руки о брюки, когда смеялся. Воспоминание об их лицах было особой болью. Каждая мелкая, домашняя деталь была доказательством того, что жизнь когда-то была обычной и может снова стать такой в какой-то другой версии мира. Мысль о том, что она больше никогда не услышит этой обычной музыки, сдавила грудь, пока воздух не стал тем, что она не могла вдохнуть в лёгкие. Мысль о том, чтобы закончить здесь, в сырой ложбине из корней и мха, казалась одновременно нелепой и невыносимо правдивой. Вот чем это кончается, — подумала она с ясностью, поразившей её. Образ был резким: окончательность, стирающая маленькие планы и тщательные расчёты. Гарри— В горле застряло рыдание, которое она не могла проглотить. Скоро увижусь с тобой. Вампир низко зарычал, содрогаясь рядом с ней, впиваясь глубже, потягивая сильнее. Темнота подкралась к краям глаз. Мир сузился до решётки листвы над головой и медленного, ужасного ослабления дыхания. Темнота залила края зрения, и затем, словно кто-то ножом разрезал ночь, быстрый, режущий свет пронзил мрак. Он пришёл из-за спины вампира, чистая белая линия, рассекшая воздух и ударившая существо прямо в плечо. Тварь отпустила её с сильной дрожью. Его пальцы соскользнули, и Гермиона почувствовала, как давление исчезло, будто с груди сняли огромную тяжесть. Существо отшатнулось в сторону, одно плечо дымилось в том месте, куда попал свет. Участки обугленной плоти отслаивались и шипели при касании света, запах жжёных волос и железа был настолько сильным, что её чуть не вырвало даже в полубессознательном состоянии. Он пригнулся, весь напряжённая мускулатура и голод, и повернул голову к источнику света со звуком, похожим на влажный, злой ветер. — Кто ты? — прохрипел вампир, голос хрипел от голода. Глубокий, знакомый голос ответил из тени. — Смерть, и я пришёл за тобой. Вампир рванулся, скорее рефлекс, чем атака, но свет снова двинулся. Он пришёл не как россыпь искр, а как лезвие яркости, которое встретило тварь и отбросило назад. Шипение существа превратилось в животный звук ярости и боли. Там, где свет касался его кожи, плоть не столько горела, сколько распадалась сама собой. Она отслаивалась и дымилась, сползая по краям, как распадающаяся одежда. На секунду Гермиона подумала о тепле, плавящем снег. Гермиона увидела последнее движение в тумане, чистое заклинание, попавшее прямо в шею существа, и дикий способ, которым голова вампира отделилась от плеч и упала на землю с тошнотворным стуком. В то же мгновение она почувствовала, как руки сомкнулись вокруг её туловища и подняли. Они были грубыми и нетерпеливыми, и всё в ней, что ещё могло ощущать нежность, совершило маленький, недоверчивый кульбит при чувстве рук, которые не были теми, что прижимали её раньше. Ткань прижалась к ране на боку, и голос у уха был знакомым. — Гермиона, посмотри на меня. Останься со мной. Она попыталась сфокусироваться, и силуэт, заполнивший пространство над ней, расплылся, а затем резко обрёл чёткость. Лицо Драко было картой истощения и отчаяния, расколовшей края её негодования на дюжину острых осколков. Грязь покрывала его светлые волосы. Полоска запёкшейся крови тянулась от виска до уголка рта. Его глаза, когда они нашли её, были широко раскрыты от чего-то, похожего на испуганный гнев. Он не тратил слов. Он взмахнул палочкой, выкрикнул заклинание, и затем что-то холодное прижалось к её губам. Он наклонил её голову и попросил пить. Первые несколько капель бесполезно стекли по подбородку, когда голова её запрокинулась набок. Он выругался сквозь зубы и поправил её в своих руках, пока угол не стал правильным. Движение было резким, но осторожным, словно он балансировал между срочностью и нежностью. — Пей, Грейнджер, — взмолился он. Гермиона заставила себя сомкнуть губы вокруг горлышка и сделала маленький, судорожный глоток. Жидкость отдавала железом и чем-то едким, отчего на глазах выступили слёзы. Каждый глоток давался с трудом. Горло сопротивлялось, сжатое от ударов и кашля, и часть зелья пролилась в ямочку на подбородке. Последовавший за этим кашель разорвал её, словно новый удар. Боль вспыхнула в рёбрах и вдоль того бока, где была рана. Ощущалось, нелепо, будто её прижигали изнутри. Флакон выскользнул из руки Драко, когда он сжал её крепче, пытаясь удержать неподвижно. Он покатился в траву с крошечным звуком, показавшимся оглушительным в наступившей тишине. — Я думал, что потерял тебя, — сказал он, слова прозвучали тихо в темноте. Всё его тело дрожало над ней. Она чувствовала это через его руку и в своих рёбрах — дрожь, бывшую скорее судорогой эмоций, чем физического холода. Гермиона слабо шевельнулась, её пальцы дёрнулись о ткань его рубашки. Затем, медленно, она подняла слабую руку и обхватила его лицо ладонью. Ей хотелось заговорить, сказать что-нибудь. Но слова были потеряны из-за истощения и потери крови. Его красные, мокрые от слёз глаза встретились с её, и всхлип сорвался с его губ. Ты нашёл меня. Эта мысль всплыла, как последний вздох, прежде чем тьма поглотила её целиком.