30. Я считаю, сколько от меня осталось, пока ты молчишь

Глаза Гермионы открылись, и она стояла босиком в том же каменном коридоре, что и прежде. Соборный зал, вырезанный из тени. Воздух слабо гудел от давления магии, туго обвивающей её кожу. Её руки дрожали, когда она посмотрела вниз — крови или ран не было. Одежда снова была целой, но незнакомой. Простое белое платье до щиколоток. Тик. Тик. Знакомый звук эхом разнёсся по залам. Она повернулась к нему, затаив дыхание, шагнула вперёд. В конце коридора большая дверь вела в зал. Она подошла к ней, и когда переступила порог, увидела часы. Тик. Тик. Тик. Звук теперь был не просто шумом, окружавшим её, он был внутри её сознания. Ноги потащили её ближе, против воли, словно по принуждению или приказу, и когда она достигла места напротив часов, секундная стрелка дёрнулась. Всё её тело замерло, словно невидимые руки удерживали её на месте. — Ты опоздала, — прошептал незнакомый голос изнутри часов, и Гермиона начала покрываться потом от страха. — Кто ты? — спросила она дрожащим голосом. Внезапно стрелка часов завертелась кругами с ужасающей скоростью. Тик-тик-тик-тик-тик— — Прекрати, — взмолилась она, желая отступить, сделать шаг назад, но будучи не в силах. — Прекрати это— Циферблат осветился ослепительным светом, и тогда тени ответили. Она проснулась с хриплым вздохом, сломленным звуком, который сотряс грудь и вырвался из горла, словно она была под водой и наконец могла дышать. Мгновение она слышала только собственное сердцебиение, грохочущее в ушах, будто оно пыталось вытрясти её из того, что её держало. Её руки вцепились во что-то мягкое, не в мох, не в листья, а в простыни, зелёные шёлковые простыни. Она посмотрела вниз и увидела, что лежит на кровати. Она больше не была в лесу. Гермиона заморгала, сдерживая слёзы, дыхание всё ещё вырывалось неровными толчками, и осмотрела комнату вокруг. Это была незнакомая комната. Стены были обшиты панелями и чёрные. Тяжёлые шторы были наполовину задёрнуты на высоких, узких окнах, за которыми была ночь. Напротив неё у стены стоял камин, отбрасывающий янтарные тени на густой меховой ковёр на полу. В правой стене аккуратно стояли большой комод и письменный стол. Он был завален пергаментами и книгами, а перед ним был отодвинут стул, словно кто-то ушёл в спешке. Она медленно села, ожидая непреодолимой боли, но с удивлением обнаружила, что не чувствует себя полумёртвой, как тогда, когда потеряла сознание. Её рука метнулась к горлу. Укус. Пальцы лихорадочно шарили по коже в поисках рваных колотых ран, но не нашли ничего. Должно быть, её исцелили. Как долго она была без сознания? Движение рядом заставило её подпрыгнуть и повернуться. Драко Малфой лежал, свернувшись калачиком, рядом с ней на широкой кровати. Одна рука под подушкой, другая свободно лежала на пространстве между ними. Даже во сне его брови были нахмурены, словно он всё ещё боролся с вампиром. Камин отбрасывал на него полусвет, янтарные отблески плясали на острой линии его челюсти, на изящной переносице, на слабом изгибе полных губ. Его ресницы были длиннее, чем им полагалось, касаясь верхушек щёк, а волосы были взлохмачены и падали на глаза. Он не был похож на человека, который тащил её через горе, молчание и предательство. Он был похож на того, кого она узнала в Хижине 17. Воспоминание нахлынуло обрывками: его палочка, рассекающая тьму, падающий вампир, звук его голоса, умоляющего её выпить. Должно быть, он дал ей крововосполняющее зелье. Она протянула руку, прежде чем смогла остановить себя, и её пальцы замерли над линией его носа. Ей хотелось убрать пряди волос, закрывавшие его лицо. Просто чтобы увидеть, сможет ли она вспомнить человека, которого знала раньше, но прежде чем она успела коснуться, его глаза открылись. Его рука взметнулась вверх и сомкнулась вокруг её запястья, как захлопнувшийся капкан. Гермиона ахнула, застыв на месте. Один бесконечный вдох они смотрели друг на друга, прежде чем узнавание мелькнуло в его глазах, и он отпустил её запястье. — Ты проснулась, — пробормотал он, медленно садясь, проводя той же рукой, что держала её, по длинным волосам, убирая их с лица. — Как ты меня нашёл? Взгляд Драко сузился: — По твоим крикам было легко идти. Она вздрогнула от воспоминания и собиралась ответить, но он опередил её. — О чём, чёрт возьми, ты думала? — прошипел Драко. Он не кричал, ему не нужно было, слова и так попали в цель. О чём она думала? Как он вообще мог спросить её об этом? Ответ был настолько очевиден, что её чуть не рассмешил. Выживание. Она думала о выживании. О том, чтобы выбрать что угодно, лишь бы не стать мёртвым телом в трофейной комнате Волдеморта. Он подвинулся, садясь к ней лицом на кровати, и его взгляд был холодной сталью, заострённой жгучей яростью. Она сглотнула и заставила себя выдержать его взгляд. — У меня не было выбора. Он отнял у неё выбор. Он оставил её гнить в этом доме под тяжестью приказа Волдеморта, с одной лишь тишиной и запертыми дверями. — Значит, это был твой план? — Его челюсть сжалась. — Бежать через лес, истекая кровью, как приманка, с украденной палочкой? Ты хоть представляешь, что бы случилось, если бы я опоздал на минуту? — Он резко встал, прошёлся раз до конца кровати и обратно, затем остановился у изножья, обеими руками вцепившись в дерево так сильно, что костяшки пальцев побелели. — А чего ты ожидал, Драко? — выплюнула она. — Ты правда думал, что я не попытаюсь сбежать? Что я смирюсь с тем, чтобы умереть здесь? — Её гнев имел остроту клинка, которому она научилась владеть; он придавал ей устойчивости там, где усталость грозила уничтожить её. — Ты чуть не умерла, Грейнджер! — Его голос взорвался, грубый и жестокий. Его руки сжались, дрожа от усилия удержаться за дерево кровати. — Ты подвергла себя невероятному риску, насколько же тупой надо быть? Гермиона медленно выпрямилась. — По крайней мере, это был мой выбор, — сказала она. — Я знала, на что иду, когда побежала. Я не чёртова идиотка. — Её голос теперь не дрожал. В нём была устойчивость человека, научившегося принимать ужасные решения и жить с их последствиями. Руки Драко разжались на кровати и снова сжались, словно он пытался придать своему гневу форму, которую сможет контролировать. — Нет, ты идиотка. Иначе ты никогда не пошла бы в тот лес. Вампиры должны были быть наименьшей из твоих гребанных проблем. — Он обошёл кровать и встал рядом с ней. — Оборотни. Акромантулы. Тёмные твари, которые бы тебя не просто убили, а оставили бы в живых достаточно долго, чтобы ты пожалела, что они этого не сделали. И Пожиратели смерти, которые притащили бы тебя обратно и передали ему по кускам. — Значит, ты решаешь, как мне умереть? Ты решаешь, кому можно делать мне больно, да? — парировала она. — Ты и твой хозяин определяете условия моего выживания, а я должна просто сидеть в этой грёбаной комнате и ждать следующего дня, когда меня притащат к нему пытать дальше, так, что ли? Его рот открылся, потом закрылся. Он резко отвернулся, запустив руку в длинные волосы и рванув их с резким, раздражённым движением. Его плечи были напряжены, зажаты, словно он едва сдерживал себя, ярость была почти видима под кожей, и ей некуда было деться. Гермиона позволила себе вдохнуть и выдохнуть, отсчитывая ритм, пока жар в затылке не остыл настолько, чтобы можно было мыслить. — Мне жаль, что я сделала с твоей матерью, — призналась она. — Она была добра ко мне, а я… я украла её палочку и опоила её… Мне жаль. Он повернулся и уставился на неё недоверчиво, его дыхание было неровным, и на лице появилось почти насмешливое выражение, но окрашенное яростью. — Её палочка? — Он начал смеяться. — Мне плевать на эту гребаную палочку! Гермиона моргнула от удивления. Он сделал шаг ближе, и Гермиона отступила на шаг назад. Он выглядел так, будто был в одном шаге от безумия. — Ты понимаешь? Мне всё равно, что ты украла или кого обманула. — Его голос упал до чего-то более тёмного. — Для меня важно то, что если бы я опоздал на одну гребаную минуту, ты была бы трупом в грязи с разорванным горлом. — Он сказал это так, будто это всё ещё происходило у него в голове. Его серые глаза встретились с её — да, полные ярости, но это не было направлено на неё. Скорее на невозможный выбор между выживанием и свободой, молчанием и безопасностью. — Ты хоть представляешь, что бы я сделал, если бы ты умерла? — сказал он. — Если бы я нашёл тебя слишком поздно? Если бы эта тварь— Он остановил себя, и она увидела, как его челюсть задвигалась, словно слова застряли в горле, словно произнести их вслух значило бы сделать это реальностью. Она смотрела на него, грудь вздымалась медленными, неровными толчками, словно она готовилась к его следующей фразе. Драко сделал ещё один шаг к ней. — Я бы выследил их всех, — сказал он голосом, низким и дрожащим рыком. Серебристые глаза пронзали. — Каждого вампира в волшебной Британии. Одного за другим. — Он сделал ещё шаг. — Сжёг бы их логова, перерезал глотки, смотрел, как гаснет, блядь, свет в их глазах. На секунду она слышала только звук собственного дыхания. Картина, которую он нарисовал, была жестокой и ударила в неё, как нож. Часть её испытывала древний, животный ужас при мысли о том, что кто-то доводит угрозу до конца так, как он описал. Часть её чувствовала нечто более холодное и ясное: страх перед тем, чего требует такое обещание. Она видела, как насилие застревает в людях и делает их мелкими и жестокими. Она видела, что стремление спасать через разрушение может сделать с душой. — Я бы сжёг дотла этот мир и не потерял бы ни секунды сна. Она смотрела на него, слова застревали в груди, потому что она не могла этого переварить. Что человек, стоящий сейчас перед ней — жестокий, холодный, готовый сжечь мир ради неё — был тем же человеком, который её предал. Тем же, кто наблюдал за её страданиями. Как? Как он мог утверждать, что она ему небезразлична, когда он сам был причиной, по которой ей вообще пришлось бежать? Противоречие терзало её мозг в поисках объяснения. Было бы легче, если бы он был просто жесток. Легче ненавидеть его полностью. Но вместо этого он был таким. Одержимым. Безжалостным. Преданным так, что от этого кожа одновременно горела и леденела. Она ненавидела себя, потому что какая-то тёмная, предательская часть её верила ему или, может быть, просто хотела, чтобы это было правдой. Хотела значить для кого-то так много, что он сжёг бы мир, если бы она исчезла. — Я бы устроил библейскую кару, — добавил он. — Думаешь, война сделала меня опасным, Грейнджер? Ты понятия не имеешь, на что я способен, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне. Он смотрел на неё с такой интенсивностью, что это лишало покоя. Холодная дрожь скользнула по позвоночнику — осознание, что он говорил серьёзно. Что если бы она умерла, он бы разнёс мир на куски, кирпич за кирпичом, труп за трупом, пока ничего не осталось. Это должно было ужаснуть её, но вместо этого оставило потрясённой. Потому что за жестокостью стояла правда, которую она не могла игнорировать. Она значила достаточно, чтобы он пообещал уничтожение. Её руки — дрожащие и предательские — сжались в кулаки на ткани её рваного свитера, словно она могла выцарапать это чувство из себя. Она оторвала взгляд от него, не в силах больше выносить его тяжесть. Как она могла этого хотеть? Когда её мир рушился, когда у неё отняли выбор, когда она даже не была уверена, кто она больше… как часть её всё ещё могла тянуться к нему во всей этой тьме? — Какая разница, убьёшь ты всех или нет, Драко… — она слабо покачала головой. — Там, снаружи, что-то всегда пытается меня убить. Здесь… — её голос дрогнул, надломился. Она посмотрела на него. — То же самое, только медленнее. — Это место — такая же клетка для тебя, как и для меня, Грейнджер. — Клетка, которую построил ты, Драко! — огрызнулась она. — Разница в том, что ты можешь уйти. Он посмотрел на неё так, будто не мог подобрать слов, чтобы объяснить. — Уйти? — повторил он недоверчиво. — Думаешь, я могу просто выйти и забыть тебя? Да, я построил клетку, но в тот миг, когда я запер её, я заперся в ней вместе с тобой. Горькая правда его слов проникла глубоко. Она с трудом сглотнула, прежде чем заговорить снова. — Ты ходячее противоречие. — Вырвался прерывистый, сломленный смешок. — Минуту назад ты говоришь, что у нас никогда не было шанса… А в следующую — расписываешь поэзию о том, как сожжёшь мир. — Её голос заострился, разочарование наконец пробилось сквозь шок от его слов. — Так что же? Я твоя пленница или та, за кого ты готов уничтожить мир? Потому что нельзя иметь и то, и другое. — Она смотрела на него, ища хоть проблеск ответа в его лице. — Я не выживу в подвешенном состоянии. Я не смогу. Поза Драко изменилась, напряжение в плечах спало, когда он опустил их. — Я знаю это, но я не смогу защитить тебя, если ты уйдёшь, Гермиона. — Но это не защита, Драко! — Её голос дрожал, несмотря на все усилия сохранить его ровным. — Это не похоже на безопасность. Это похоже на контроль. Эта мысль зрела уже несколько дней. Она началась с их последней ссоры. Я солгал ему, потому что это был единственный способ сохранить тебе жизнь. Это был перелом. Медленное, тошнотворное чувство, что под всем этим скрывается больше, чем она могла видеть. Не просто предательство, а что-то, что он скрывал, и чем дольше она оставалась в этом доме, чем дольше сидела в запертых комнатах и тихих садах, притворяясь, что не задыхается, тем больше она в этом убеждалась. Кадык Гермионы дрогнул. — Волдеморту нужно именно это — контроль. И рано или поздно он поймёт, что я не стою всех этих хлопот. Ему надоест ждать, и он меня убьёт. — Она помолчала и сглотнула. — Ты и его тогда убьёшь? Сделаешь с ним то же, что обещал сделать с теми вампирами? Её глаза искали его — они были не обычной тьмой окклюменции, а тем светлым серым, в котором она когда-то теряла себя. У неё перехватило дыхание, когда он преодолел последний шаг между ними. Она не смела шевелиться. Ни когда он остановился перед ней. Ни когда его взгляд скользнул по её лицу, будто он запоминал его. Ни когда его пальцы убрали локон с её щеки и заправили за ухо. — Я бы убил любого, кто попытался бы отнять тебя у меня. Гермиона едва не потеряла дар речи от изумления. Она правильно расслышала? Волдеморта. Он признал, что убил бы Волдеморта. Он бы разрушил всё, во что его учили верить, сжёг бы дотла тот самый мир, который сделал его тем, кто он есть… ради неё. Его губы изогнулись в болезненной улыбке, и он добавил: — Ты понятия не имеешь, чего ты стоишь, Гермиона. Теперь она видела это ясно. Каждая запертая им дверь была способом заставить её дышать. Каждая его ложь была стеной, возведённой, чтобы мир не разорвал её на части. Даже когда он причинял ей боль, он делал это, чтобы сохранить ей жизнь, и даже если она не понимала этого, она не могла отрицать, что он всё ещё был ей небезразличен. В горле застряли слова, прежде чем они вырвались наружу. — Я больше не могу притворяться, что это для меня ничего не значит, — прошептала она. — И не думаю, что ты тоже можешь. Она наблюдала за происходящим так, как наблюдают за приливом — неизбежным и медленным, пока он внезапно не оказывается вокруг тебя. Его взгляд упал на её губы и поднялся обратно к глазам, словно ему нужно было проверить разрешение там. Он двинулся к ней с такой осторожной медлительностью, что мгновение она могла бы отступить. Он остановился в дюйме от её губ и посмотрел вверх, словно спрашивая. Гермиона выдохнула и сократила расстояние. Её губы встретились с его в мягком, почти робком прикосновении. Первый контакт был достаточно нежным, чтобы его можно было принять за вежливость. Его руки нашли её талию и притянули к себе, пока её грудь не прижалась к его. Мир сузился до давления его тела на её тело и ритма двух дыханий, пытающихся найти один темп. Когда их рты открылись вместе, поцелуй углубился. Он не был отчаянным или неистовым. Это был ответ, несущий в себе всё, что они не сказали. Она чувствовала тёплый, дымный запах его дыхания и слабую медь ночи. Его нижняя губа коснулась её, и она резко вдохнула. Она закрыла глаза и позволила воспоминаемой мягкости других ночей вдавиться в новые, жестокие грани настоящего. Её пальцы запутались в его волосах и держались, словно эта хватка могла привязать её к чему-то устойчивому. Он двигался с той же тщательной экономией, что и во всём остальном. Его руки скользнули от её талии к пояснице, подушечки больших пальцев описывали медленную дугу, от которой подкашивались колени. Углубляя поцелуй, он делал это с наименьшей степенью, словно проверяя правило, а не нарушая его. Контакт превращался из вопроса в ответ и обратно. На его языке была соль, их слёзы смешались во вкусе, и это превратило поцелуй во что-то, что одновременно исцеляло и ранило. Его поцелуй стал карающим, и её ответил ему с равной силой. Она отвечала ему — губами, дыханием, пальцами, вцепившимися в воротник его рубашки, чтобы притянуть его к себе. Это больше не казалось поцелуем, это казалось требованием. Он низко застонал, другой рукой скользнул вниз, сжал её задницу, и она приподнялась навстречу его губам, его языку. Одежда мешала, они оба поняли это одновременно. Их руки потянулись помогать друг другу снять рубашки и штаны, губы не размыкались, если только это не было абсолютно необходимо. Она была обнажена, а он всё ещё возился со своими боксерами, когда подхватил её на руки и бросил на кровать. Его руки были везде — на её животе, бёдрах, груди — двигались так, будто ему нужно было доказать себе, что она реальна. Что она действительно не исчезла в том запретном лесу. — Скажи мне остановиться, — пробормотал он, касаясь губами кожи её живота. — Просто скажи, и я остановлюсь. Она выгнулась под ним, и её рука опустилась, чтобы схватить его за лицо и повернуть к себе. — Только посмей, Драко Малфой. Он посмотрел на неё с болью, прежде чем его губы снова впились в её, и тогда для слов больше не осталось места, говорили только их губы и тела. Она почувствовала, как его тёплая рука легла на изгиб её бедра, под внутреннюю сторону её ноги, и притянула к себе, словно он не выносил расстояния между их телами. Гермиона тихо застонала ему в рот, её пальцы вцепились в его руки, плечи, затем спину — потому что ей нужно было всё сразу. Она прикусила его нижнюю губу, и он застонал в ответ, весь контроль улетучился из него. Его рот скользнул вниз по ключице, целуя и облизывая дорожку к центру груди. Она застонала и выгнулась, стремясь к жару его рта, и он подчинился, обхватив губами сосок, посасывая и облизывая именно так, как она помнила, именно так, от чего она сходила с ума от желания. Она запустила пальцы в его мягкие волосы, удерживая его там, пока его рука мяла другую грудь. — Салазар, Гермиона, — прошептал он, касаясь её кожи. — Твоя кожа. Она ответила ещё одним стоном, и её дыхание перехватило, когда он двинулся ниже, покрывая поцелуями её живот, словно человек, заново открывающий священную землю. Она не осознавала, как сильно скучала по этому, до сих пор. Как он никогда не прикасался к ней, словно это был религиозный опыт, словно он приносил себя в жертву её удовольствию. — Мне до сих пор это снится, — хрипло сказал он. — Я думал, это будет преследовать меня, но это— — он прикусил внутреннюю сторону её бедра, и у неё перехватило дыхание. — Это всегда было единственным, что казалось реальным. Когда его рот нашёл её центр, её позвоночник выгнулся от матраса с криком, вырвавшимся из той же части её существа, которая всё ещё помнила, как умолять. Всё остальное — страх, война, предательство — исчезло. Всё это растворилось в постоянном давлении его рта. В медленном, сокрушительном движении его языка. В том, как его руки раздвинули её бёдра, словно он умер бы, если бы она сомкнула их, если бы оттолкнула его. Он знал её — каждый звук, каждую дрожь, каждое место, где её дыхание перехватывало, как тайну. Именно поэтому её оргазм наступил так быстро. — О боже — о боже — — Не бог, Грейнджер, — пробормотал он, голос скрёб по её коже. — Просто я. Её бёдра дёрнулись, ноги задрожали, слова едва ли были больше, чем хрипы, когда они срывались с её губ. И всё же он не остановился. Он двигался, как одержимый, словно хотел вжечь это воспоминание в её кости. Словно если бы он поклонялся ей достаточно сильно, мир, возможно, вернул бы её ему. Рот, язык и руки — неустанные и поглощающие. Она посмотрела вниз и встретилась с ним взглядом, когда он поднял глаза из-под её бёдер. Его глаза не отрывались от неё, и он использовал язык на её чувствительном клиторе, водя им по кругу снова и снова. А затем она почувствовала это — холодное прикосновение его перстня-печатки к клитору, когда его пальцы раздвинули её, а язык скользнул по ней, нарочито медленно. Её спина выгнулась от кровати с криком, контраст жара и металла заставил её содрогнуться под ним. Она чувствовала себя отмеченной, словно его форма никогда не покинет её кожу. Словно это кольцо, твёрдое и древнее, с вырезанным гербом, который когда-то значил для неё самое худшее, клеймило её удовольствием. Часть его, вырезанная на той части её, которая никогда не принадлежала никому другому. Он усмехнулся, касаясь её губами, когда его пальцы вошли и согнулись внутри. — Я скучал по этому, — пробормотал он, почти про себя. — Так сильно. Скучал по твоему вкусу. Скучал по тому, как ты рассыпаешься для меня. Такая чертовски красивая. И тогда она снова кончила. Потому что никто никогда не заставлял её чувствовать себя так, и никто другой никогда не сможет. Его имя срывалось с её губ, как рыдание и молитва. Снова. И снова. И снова. Когда он двинулся обратно вверх по её телу, он делал это медленно, словно давая ей время прочувствовать каждый дюйм. Его руки скользили по её коже, проскальзывая под бёдра, чтобы обвить её ноги вокруг своей талии. Гермиона открыла глаза как раз в тот момент, когда он потянулся к себе, у неё перехватило дыхание, когда она увидела его — твёрдого и раскрасневшегося. Его рука обхватила головку члена, размазывая влагу, и раз-другой провела по его невероятной длине. Он смотрел на неё из-под ресниц, его взгляд был тяжёлым от жара и предвкушения. Он провёл головкой по её скользким складкам медленно, и Гермиона вздрогнула и застонала от прикосновения, её бёдра инстинктивно приподнялись навстречу. — Драко, пожалуйста, — прошептала она. — Ты мне нужен. Он наклонился и поцеловал её. — Я знаю, — сказал он, касаясь её рта. — Я знаю. Он замер у её входа на секунду, а затем медленно вошёл в неё. Стон, вырвавшийся из его горла, был похож на звук, идущий из самого сердца зверя. Гермиона ахнула в ответ от растяжения и давления. Её руки инстинктивно обвились вокруг него и притянули к себе. Она страстно целовала его, ногти впивались в спину, и он отвечал с той же страстью. Сначала он не двигался, только давил бёдрами, дрожь в руках, дрожь, прокатывавшаяся по нему, пока он оставался глубоко внутри неё. Это было слишком много, и прошло слишком много времени. Она почувствовала напряжение в его плечах и отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Когда он поднял голову и посмотрел на неё. Она поняла. Это был не просто секс, уже нет. Его большой палец провёл по её скуле, и затем он двинулся, один медленный толчок, затем другой. Словно каждый толчок был воспоминанием. Словно каждый звук, который она издавала, был тем, за что ему нужно было держаться. Она застонала, бёдра приподнялись навстречу, её тело пело от ощущений. Каждый толчок задевал что-то внутри, зажигая искру. Она не знала, плакать ли ей, целовать его или умолять не останавливаться. — Посмотри на меня, — прошептал он, поворачивая её лицо к себе. — Не отводи взгляд. Она подчинилась, её взгляд встретился с его, даже когда её бёдра снова начали дрожать, даже когда удовольствие нарастало до чего-то невыносимого. Он целовал её сквозь это, открытым ртом, с болью, его ритм сбивался только тогда, когда она сжималась вокруг него, сломленные звуки безудержно слетали с её губ, пока она двигалась вместе с ним. — Драко— выдохнула она. — Драко— Он застонал и ускорился, уткнувшись лицом в её плечо. — Я держу тебя, — выдохнул он. — Я держу тебя. Не останавливайся — не смей, блядь, останавливаться— Её тело сжалось вокруг него, позвоночник выгнулся, крик вырвался из горла, когда она разбилась на части снова. Он последовал за ней с проклятием, приглушённым её кожей, бёдра дёрнулись раз, два, прежде чем он замер и излился внутрь. Никто из них не двигался долгое время. Его потный лоб лежал на её плече, её — на его голове. Она чувствовала его сердцебиение сквозь кожу своей груди. Оно было частым. Как и её. Когда он наконец отодвинулся, лишь настолько, чтобы посмотреть на неё, тишина между ними была наполнена электричеством и тяжестью. Впервые за то, что казалось вечностью, Гермиона позволила себе поверить, что у них всё ещё может быть что-то, что стоит спасать.

***

Гермиона проснулась от тепла. Не просто от жара одеяла, запутавшегося вокруг ног, или от слабого поцелуя утреннего света сквозь шторы, а от чего-то более глубокого. Невозможного. Руки Драко обнимали её, словно обещание, его грудь прижималась к её спине, дыхание медленное и ровное касалось изгиба её плеча. А она— Она была укутана в него. Каждое место, где они соприкасались, было теплом. Связью, за которую она, оказывается, держалась во сне. Одна его рука покоилась на её рёбрах, собственническая даже во сне. Другая была подложена под её щёку, бережно поддерживая, словно он и не думал отпускать. Ей не хотелось двигаться. Боги, она могла бы умереть вот так. Её тело ныло тем восхитительным, томным, удовлетворённым образом, который не оставлял места стыду или сожалению. Она чувствовала тяжесть сна. Безопасности. Его. Она закрыла глаза ещё на секунду. Может, на две. Позволила себе вдохнуть его запах — чистой кожи и дыма, и чего-то более резкого, чего-то, что было самим Драко. Но затем— Мочевой пузырь дал о себе знать. Гермиона мягко поморщилась, чуть шевельнувшись. Он не пошевелился. Она выдохнула. Попыталась снова, медленно убирая его руку со своей талии. Это было труднее, чем должно было быть — не потому, что он держал крепко, а потому что ей не хотелось отпускать. Стараясь не разбудить его, она высвободила ноги из-под одеяла, стопы коснулись холодного пола, и она тихо поморщилась. Она поднялась, полуголая, всё ещё ноющая, всё ещё хранящая прошлую ночь, словно вплетённую в кожу. Она потянулась к рубашке, небрежно брошенной на край кровати — его — и накинула её. Ткань была слишком большой, мягкой от носки и пахла им. Рукава свисали далеко за пальцы, подол касался бёдер, и она инстинктивно запахнулась в неё, словно это могло защитить её от калейдоскопа эмоций, всё ещё трепетавших под кожей. Она бесшумно прошлёпала к двери в другом конце комнаты. В ванной было темно, старые бра зажглись, когда она вошла. Плитка под ногами была прохладной и бодрящей, а зеркало над раковиной отражало девушку, которую она почти не узнавала — спутанные волосы, припухшие губы, синяки, как тени, на бёдрах и шее. Она смотрела долгую секунду, боль между ног тихо напоминала обо всём, что случилось. Не только из-за секса. А из-за выбора. Она выбрала его. Снова. И пусть всего на одну ночь — он выбрал её в ответ. Гермиона спустила воду, вымыла руки и задержалась перед зеркалом ещё на мгновение. Её кожа всё ещё была разгорячённой, щёки пылали сном и воспоминаниями. Глаза казались мягче, менее защищёнными. Но боль в груди не ушла совсем. Она пульсировала под рёбрами, как эхо. Она тихо вернулась в спальню, осторожно, чтобы не разбудить его. Драко не шевельнулся — одна рука обнимала подушку, которую она покинула, волосы взлохмачены, ресницы тёмной тенью лежали на щеке. Так он выглядел моложе. Беззаботным. Не тронутым всем тем, что он носил в себе наяву. Часть её хотела заползти обратно в его объятия. Прижаться к нему и спать, пока война не перестанет иметь значение. Но когда она подошла ближе к кровати, что-то мелькнуло на краю зрения. Письменный стол. Он был завален так, как ему не свойственно — бумаги разбросаны, чернила на углу одного листа ещё не высохли, перо лежало рядом с треснувшей чернильницей. Она заколебалась. Затем двинулась к нему. Сначала это был просто пергамент. Записки. Несколько диаграмм, которые она не могла разобрать в тусклом свете — пока не увидела первый набросок. Часы. У неё перехватило дыхание. Не просто часы. Те самые часы. Из её снов — с чёрным циферблатом, опоясанные рунами, с той же бесконечной секундной стрелкой, тянущейся сквозь круги молчания. Её пальцы дрожали, когда она взяла рисунок. Она не понимала. Её сны были странными, искажёнными, навязчивыми. Но они всегда казались личными. Сокровенными. Как он мог это нарисовать? Сердце бешено заколотилось. Она посмотрела вниз снова — под первым листом были ещё наброски. Другие ракурсы. Заметки, нацарапанные его почерком, плотные и неразборчивые. Уравнения, теория заклинаний, разрозненные мысли, которые одновременно не имели смысла и имели его слишком много. Её рука зависла над раскрытым журналом. Не надо. Но она это сделала. Она медленно, осторожно взяла его, большой палец скользнул по корешку. Его записи заполняли страницы — беспорядочные, незаконченные. Страницы за страницами. Она пролистывала назад — даты, обрывки, вещи, которые он никогда не предназначал для её глаз. Но сейчас она искала не секреты. Она искала смысл. Что-то глубже слов. Что-то, что не хотела называть. И даже если бы захотела остановиться, не могла. Не сейчас. Не тогда, когда каждое написанное предложение ощущалось, как тикающая секундная стрелка, тянущая её вперёд — неизбежно, неотвратимо. Как те часы. Она искала причину, по которой её кошмары обрели форму в его руках. Почему вдруг показалось, что он всё это время был в её голове. Ноги подкосились. Она тяжело опустилась на стул, всё ещё сжимая журнал. Позади неё Драко зашевелился. Но она не могла оторвать глаз от страницы. Её пальцы двигались быстрее мыслей — переворачивая страницу за страницей, глубже в дебри его разума. К самой последней записи. Пергамент тихо хрустел под пальцами. И затем — её имя. Грейнджер. Не Гермиона. Всегда Грейнджер на бумаге, словно держать её на расстоянии вытянутой руки делало легче писать то, что он не мог сказать вслух. Чернила размазаны. Слова едва читаемы. Мне нужно найти это. Я не могу позволить ему причинить ей боль. Если я найду это, может, не придётся заканчивать так, как я планировал. Может, я смогу— Фраза обрывалась. Ни даты. Только паника в почерке. Она пролистнула на несколько страниц назад, 17 февраля – Она перестала смотреть мне в глаза. Это то, чего я хотел. То, что, как я сказал себе, мне было нужно. Дистанция. Контроль. Я думал, это облегчит задачу. Я ошибался. Всё во мне велит мне потянуться к ней. Сказать ей правду. Но правда заставит её ненавидеть меня ещё сильнее. Она имеет на это право. Она не знает и половины. Её пальцы дрогнули, коснувшись страницы, которая выглядела иначе, чем остальные. Чернила темнее, тяжелее, расплылись в местах, где потекли, как пролитая кровь. У неё перехватило дыхание. Она уже знала. Она позволила глазам упасть на слова, зная, что это причинит боль. Зная, что всё равно должна прочитать. 28 января Я сделал это. Боги. Я сделал это. Я сказал себе, что смогу. Что смогу смотреть. Что смогу остаться холодным. Что смогу пережить это. Я ошибался. Я привёл её к нему. Я положил руку ей на плечо и толкнул вперёд, словно она была ничем. Словно уже мертва. А потом я смотрел. Я стоял там, как грёбаный трус, и смотрел, как он пытает её. Её крики — я до сих пор их слышу. Думаю, буду слышать всегда. Она не умоляла. Ни разу. Кингсли был прав. Даже истекая кровью, в полубессознательном состоянии, едва дыша, она горела, как огонь во тьме. И всё, о чём я мог думать: это я сделал. Я привёл её к этому. Я сказал себе, что это единственный способ спасти её. Что если я доставлю её, то смогу удержать его от убийства. Я верил в это. Мне нужно было в это верить. Но вера теперь ничего не значит. Она продолжала перелистывать страницы — назад, назад — пока руки не начали заметно дрожать, чернила расплывались, пока глаза лихорадочно бежали по строкам. 6 января – Первые два уничтожены. То зеркало. Тот грёбаный Фонарь. Информация Кингсли была верна. Но третий— Третий крестраж там. Я знаю это. Я чувствовал это. Магия, казалось, гудела сквозь стены. Он в поместье. Где-то. Под землёй или за стеной, или зарыт, но он там. Наблюдает. Я сказал Кингсли, что смогу найти его. Что смогу подобраться достаточно близко, чтобы уничтожить его. Что нам не нужен ещё один оперативник в поле. Что Грейнджер не нужна для выполнения задачи. Он спорил со мной, говорил, что она необходима для плана. Что она должна быть вовлечена. Она замерла. В груди образовалась пустота. Крестраж. Слово смотрело на неё со страницы, как проклятие. Она с трудом сглотнула, пальцы сжали край книги, пока глаза пробегали остаток страницы — но было уже слишком поздно. Тяжесть осознания навалилась прежде, чем она успела перевести дыхание. Третий крестраж. Он был не просто реален. Он был не просто спрятан. Он был в поместье Малфоев. Пульс сбился. Острое, скручивающее чувство расцвело в груди — наполовину шок, наполовину что-то более холодное. Что-то, похожее на предательство, но укоренившееся глубже. Потому что теперь всё начинало обретать смысл. План с заложницей. Секретность. Кингсли. Всё. Она думала, это было предательством. Что это был Драко, только Драко, с самого начала. Но это не было случайностью. Это никогда не было случайностью. Следующие несколько записей были короче. Обрывки разочарования. Нацарапанные заклинания. Заметки о теории барьеров, сроках. Она листала дальше, даты уходили в прошлое, словно она перематывала его назад. Разбирала его на части запись за записью. Её взгляд зацепился за другую запись, чернила здесь темнее, вдавлены в страницу, словно он писал, дрожа: 28 декабря – Мне придётся сделать это. То, что погубит меня. Она никогда меня не простит. Но если я не сделаю этого, она умрёт. Если сделаю — я всё равно её потеряю. Значит, я теряю её. Таков план. Таков был план всегда. В груди Гермионы образовалась пустота. Теперь она листала быстрее, пробегая глазами обрывки мыслей, обрывки планов, которые не понимала. Пока не наткнулась на длинную запись. 15 ноября – Мне не следовало просить её. Мне не следовало требовать, чтобы она присоединилась ко мне в этих проклятых вылазках, когда я вступил в Орден. Теперь я жалею об этом. Мне дали выбор, и я сделал его с открытыми глазами. Я пообещал, что смогу найти их. Уничтожить их. Пойти прямо во тьму и вернуться с тем, что остальные не смогли. И они поверили мне. Но я сказал им, что без неё не выйдет. Что она мне нужна. Что магия не поддастся без её ума, её интуиции, её способности перехитрить невозможное. Я дал им достаточно правды, чтобы пройти проверку. Ровно столько, чтобы скрыть настоящую причину. И когда Кингсли сказал «да» — когда он посмотрел на меня и произнёс её имя, словно она была просто очередной шахматной фигурой — я почувствовал это. Момент, когда я отдал её в руки тому, кем стал. Если бы я сказал всю правду тогда, может, всё сложилось бы иначе. Может, кто-то другой стоял бы на руинах с её кровью на руках. Но я не сказал. И теперь я зашёл слишком далеко, чтобы притворяться, будто не знал, что делаю. Когда я рассказал ему, что сделал — что планировал с самого начала — он не закричал. Он даже не вздрогнул. Он просто сказал, какова будет цена. Сказал, что если я хочу защитить её, мне придётся позволить миру верить в обратное. Что я должен буду забрать её сам. Что я должен буду вернуть её в то место, которое поклялся, что она больше никогда не увидит. И вот мы здесь. И, боги, помогите мне, я уже не знаю, делал ли я это ради миссии. Но теперь это не важно. Она в этом. Она прижала ладонь к странице, пытаясь выровнять дыхание. Он знал о третьем крестраже. Он работал с Кингсли. Он разработал план без неё. За её спиной. Он выбрал проклясть себя — и не сказал ни слова. И хуже того — Кингсли знал. Кто ещё был в курсе плана? Билл, Патил? Была ли вовлечена МакГонагалл? Её тошнило. Комната начинала плыть перед глазами. Она посмотрела на журнал, чтобы за что-то зацепиться, и снова увидела это. Он просил её. Не просто для участия в битве. Не просто для помощи. А с самого начала. До первой миссии. До первой бессонной ночи. Он потребовал её по имени. Зачем? Гермиона моргнула, глядя на очередную запись в журнале, чернила слегка расплылись в некоторых местах, словно рука дрожала, когда он писал это. И вдруг правда не просто ужалила — она разбила вдребезги. 13 августа – Я думал, она мертва. Она не знала, что я был там, на поляне. Она сражалась так, словно кости её горели. Мужчина с ней почти истёк кровью. Рыжая — она кричала. А она — Гермиона — стояла посреди всего этого, как буря, притворяющаяся, что не разбивается вдребезги. Я не видел её больше пяти лет. И одного взгляда хватило, чтобы разрушить всё, что, как я думал, я знал о себе. Я должен был отвернуться. Должен был оставить её в покое. Но не смог. Я попросил её потом. Увидев её снова, я произнёс её имя, не думая. Я знал, что пожалею, но всё равно сделал это. Он не нуждался в ней, чтобы найти крестражи. Он просто… нуждался… в ней. И он сделал так, чтобы её втянули в этот кошмар по причинам, которые он ни разу не произнёс вслух. Её большой палец сильно надавил на угол страницы. Дыхание дрожало, поверхностное и неровное. Потому что теперь она точно знала, где находится третий крестраж — и кто именно сделал так, чтобы она не была той, кто с ним столкнётся. Позади неё зашуршали простыни. Но Гермиона не обернулась. У неё перехватило дыхание, когда она перевернула страницу, и сложенный листок выпал ей на колени. Дрожащими пальцами она опустила журнал и развернула бумагу. Это был его почерк, но изменившийся. Больше не размеренный. Больше не продуманный. Он наклонялся хаотично, темнел в местах, где чернила скапливались или перо давило слишком сильно. Здесь не было дат. Никакой структуры. Просто страница — а затем другая — заполненная двумя фразами, написанными снова и снова. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Гермиона. Её имя, вырезанное на пергаменте, как рана. Её имя, как мантра. Её имя, как извинение, которое слишком поздно произносить вслух. Её дрожащие пальцы замерли над чернилами, размазанными в некоторых местах, кровавыми и расплывчатыми, словно он писал это раненой, дрожащей рукой. Она не могла дышать. По-настоящему. Воздух в комнате казался слишком неподвижным. Слишком тихим. Словно он затаил дыхание вместе с ней. Она с трудом сглотнула, тяжесть обрушилась сейчас — не только страница, не только слова, а всё, что она не хотела признавать: Что всё было спланировано. — Грейнджер. Его голос разрезал тишину, как бритва. Гермиона вздрогнула. И комната, когда-то тёплая, вдруг стала совершенно, абсолютно холодной.