Часть 5

Лестрейндж-Холл

День четвертый

      Лисандр Лестрейндж стоял у окна, отодвинув штору кончиками пальцев, — ровно настолько, чтобы видеть, но не быть увиденным. В другой руке он держал стакан с огневиски. Лёд давно растаял, превратив некогда благородный двадцатисемилетний виски в тёплую, вялую бурду, мутно поблёскивающую в тяжёлом хрустале фамильного сервиза.       Он лениво покрутил стакан, наблюдая, как жалкие остатки алкоголя нехотя ползут по стенкам.       — Ну что, старина, — прошипел он, — похоже, мы с тобой одного поля ягоды. Выдохшиеся, разбавленные — дешёвое пойло в бутылке с громким именем.       В стекле окна его отражение скривилось в ответ — тусклая тень с небритой рожей, тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами.        Пальцы Лисандра сжали стакан так, что хрусталь едва не треснул. Сейчас бы швырнуть его в стену. Услышать, как трескается стекло, понаблюдать, как огневиски впитывается в старый ковёр, насладиться этим мимолётным удовлетворением от разрушения. Или, может, разбить его о собственный лоб — пусть хоть физическая боль отвлечёт от этой вечной ноющей тоски, что въелась в кости, стала частью дыхания, постоянным фоном существования, знакомым до тошноты, как вкус собственной желчи после долгого запоя.       Но он прекрасно знал, как всё пойдёт на самом деле. Стакан выскользнет из пальцев, глупо упадёт на ковёр, не разбившись до конца. Он наклонится, будет материться и, поднимая его, порежет палец. Появится Пинки с вечным «Ох, мастер Лисандр», уберёт всё без единого упрёка, и только глаза его будут говорить: «Опять? Серьёзно?»       Лисандр сделал глоток из стакана и снова взглянул во двор.       Сумерки ползли по саду, крались между кустами, оседали на ветках, скользили по изогнутым зубцам решётки. Дождь — нерешительный и капризный — не мог определиться, хочет ли он развернуться в полноценный ливень или просто побрызгать для виду. Капли падали вразнобой: тяжёлые — на черепицу, мелкие — на гравий, редкие — на листья старой ольхи, чьи корни давно уже проникли в фундамент ворот.       И среди этого унылого пейзажа, словно яркий мазок на потускневшем холсте, появилась она.       Мисс Фрейя Фоксглав.       Хрупкая, закутанная в слишком лёгкое бежевое пальто явно магловского происхождения, которое трепетало на ветру, обнажая нелепо жизнерадостный оранжевый свитер. Этот кричащий цвет казался почти вызывающим среди серости и запустения, но Лисандр не мог отвести от неё взгляда.       Её каштановые волосы — коротко остриженные и слегка волнистые — трепетали при каждом порыве ветра. Руки она держала скрещёнными на груди, пальцы впивались в собственные плечи — то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения. Шла она быстро, почти бежала, будто торопилась покинуть проклятое поместье до того, как его тени успеют вцепиться в подол её пальто.       — Беги, малышка, — пробормотал Лисандр, следя, как её фигура становится всё меньше. — Чем дальше от этого места — тем лучше.       Лисандр моргнул — и только тогда осознал, что почти прижался лбом к холодному стеклу. Как подросток, подглядывающий за первой любовью.       Как полный идиот.       Внезапно её шаги замедлились, затем она остановилась и замерла на мгновение, как будто прислушиваясь к чему-то. Потом небрежно смахнула волосы со лба, встряхнула воротник пальто и тогда — словно подчиняясь какому-то необъяснимому зову, — медленно повернулась. А затем она…       Она улыбнулась.       Легко и чуть печально. Лисандр не мог разглядеть деталей — дождь и расстояние стирали черты, — но видел, как изменилась её поза: плечи расправились, подбородок приподнялся, будто перед ней стояло не обветшалое поместье, а что-то дорогое и знакомое.       «Чему ты улыбаешься?» — мысленно спросил он, чувствуя странное щемление в груди. Этим облупившимся стенам? Этим прогнившим балкам? Или чему-то, что увидела за ними, — чему-то, чего он сам давно уже не замечал?       — Ну же, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло даже в собственных ушах. — Подними глаза. Посмотри на меня.       Но она не посмотрела. Пальцами едва заметно коснулась старых ворот — и трансгрессировала. Растворилась в серой пелене дождя, оставив после себя лишь тишину.       Лисандр не сразу опустил штору. Взгляд сам собой скользнул по двору: дорожка к поместью давно вздыбилась, гравий размыт, кое-где сквозь него пробивались корни деревьев, — скрученные и уродливые, они напоминали пальцы скелета, вылезающего из могилы. Старый фонтан зарос зеленью, и вода в нём застоялась, покрывшись плёнкой ряски. Даже кованые фонари, когда-то заливавшие двор тёплым золотом, теперь стояли перекошенные, их стёкла потрескались, а железо покрылось ржавчиной.       Вот он — Лестрейндж-Холл.       Его фамильная крепость.       Его проклятое, прогнившее наследие.       Лисандр дёрнул штору с такой силой, что крючок со скрипом оторвался от карниза. Закрыв глаза, он сделал глоток из стакана — напиток был горьким, с противным привкусом затхлости. Как и всё в этом гиблом месте.       Гниль. Всюду гниль.       — Завтра велю привести двор в порядок, — бросил он в пустоту и тут же скривился, осознавая всю комичность этого заявления.       С чего бы вдруг? Чтобы она заметила? Чтобы подумала, что он… что он что, чёрт возьми?       Он рухнул в кресло — тот самый «трон», где поколения Лестрейнджей вершили свои великие дела: напивались в стельку, строили козни и с помпой отправлялись в мир иной. Его прадед, если верить семейным преданиям, скончался здесь особенно эффектно — подавившись рыбьей костью во время очередного приступа благородного гнева. Хотя, если вдуматься, какая разница — кость ли перекрыла дыхание или собственное чудовищное тщеславие? Результат-то одинаков.       Кожаная обивка, когда-то чёрная и блестящая, теперь походила на шкуру больного дракона — потрескавшаяся, местами облезлая, с въевшимся запахом табака.       «Кто-то из моих несчастных отпрысков тоже будет гнить здесь, — мелькнула неприятная мысль, пока он наливал себе очередную порцию огневиски — не потому что хотел, а потому что не хотел ничего другого. — Если только я не развалю эту фамильную помойку раньше, чем они успеют вырасти».       Хотя, если уж по-честному — разваливать тут почти уже нечего.       Лестрейндж-Холл давно мёртв. Возможно, он и не жил никогда — просто стоял, как дорогая декорация, показной фасад, за которым скрывались лишь пыль да пустота. Портреты предков, затянутые паутиной, библиотека с книгами, которые давно никто не открывал, винные погреба, где теперь хранился только хлам да пару бутылок дешёвого пойла. Всё это было бутафорией, декорациями к давно закончившемуся спектаклю под названием «Великий род Лестрейнджей».       Теперь здесь остались только стены. Пустые, как бутылки, выстроившиеся в молчаливом карауле у его кресла. Трещины в штукатурке — точь-в-точь как трещины в его душе. И призраки… Но не те благородные фамильные призраки, что должны бы населять древнее поместье, а жалкие, никчёмные тени. Вроде него самого.       Если завтра он сожжёт это место дотла, никто даже не заметит.       Гостей в Лестрейндж-Холле не ждали. Те редкие визитёры, что осмеливались переступить порог древнего поместья, никогда не задерживались надолго — Лисандр умел различать тот самый момент в их глазах. Сначала вежливое любопытство — ах, как же здесь атмосферно. Потом лёгкое смущение и неловкость, как будто они внезапно оказались в комнате с покойником. И, наконец, отвращение, тщательно завёрнутое в шёлковую упаковку хороших манер. Он это видел, он это прекрасно понимал. И тогда он помогал им уйти — язвительной фразой, ледяным молчанием, нарочитой небрежностью в движениях, выдававшей утреннее похмелье.       «Хозяин Лестрейндж-Холла ценит уединение», — писали в «Ежедневном пророке», припудривая действительность, как старую кокетку на званый вечер.       Чушь собачья.       Или, как изящно выразилась бы его дражайшая матушка, — «жалкий фарс».       Всё его существование было именно что фарсом — отполированное сплетнями, как мраморный надгробный камень, чтобы скрыть гниющее под ним тело. Хозяин Лестрейндж-Холла не ценил уединение — он разлагался в нём. Как незаживающая рана под повязкой, как превратившаяся в уксус бутылка бордо в дальнем углу погреба, как труп, который никто не додумался закопать.       И знаете что? Его это вполне устраивало.       Пусть шепчутся. Пусть надушённые светские тётки вздыхают: «Как же низко пал блистательный Лестрейндж…». Пусть представители древних родов изредка вспоминают о нём — исключительно в надежде, что он осчастливит своим присутствием их пошлые приёмы и, чего уж там, щедро одарит гостей золотом своей знаменитой родни. Пусть сочиняют о нём романтические небылицы — проклятие рода, трагическую любовь, благородное безумие. Пусть.       Правда же была до смешного банальна.       Лисандр Лестрейндж просто… опустел. Как тот самый фамильный особняк — величественная оболочка без содержания. Ни высоких целей, ни благородных страстей, ни даже банального страха перед будущим — ведь чтобы бояться, нужно хотя бы чего-то хотеть. А он не хотел ровным счётом ничего.       Остались лишь благородная фамилия да деньги, которые — вот удивительно — всё ещё пахли как положено: старыми галлеонами, вековыми облигациями и пылью фамильных сейфов.       А потом в это величественное разложение вдруг впрыгнула — именно так, с разбега, не предупреждая, — эта женщина.       Мисс Фоксглав. О, мисс Фоксглав.       С ней в затхлый, стылый, самопогребённый мир семьи Лестрейндж будто бы ворвался сквозняк с другого берега. Что-то несвоевременное, нелепое, жизнеутверждающее, — словно одуванчик, пробившийся сквозь трещину в могильной плите.       «Американский дух свободы», — ехидно подумал он.       Мысль была настолько идиотской, что он расхохотался.       А может, это просто очередная затея его святого братца? Блистательного Деметриуса, вечно знающего, как надо.       Подкинуть в его прогнившее существование женщину — достаточно привлекательную, чтобы его зацепить, и достаточно умную, чтобы не сгнить вместе с ним в этом поместье. Достаточно независимую, чтобы не цепляться за него, но и не настолько равнодушную, чтобы не вызвать интерес.       Чёрт возьми, если это план, то он чертовски гениален.       Деметриус давно пытался его «починить». Начинал он с писем — приторных, аккуратно выверенных посланий: «Ты нужен. Мы семья. Давай просто поговорим». Потом были приглашения: «Приезжай, Лис. Просто поужинать». Потом — целый ритуал из обедов, семейных сборищ, походов, пикников, даже, Мерлин подери, отпуска на его яхте.       И всё это — с его идеальной жёнушкой, разумеется. Элизабет Лестрейндж — образец добродетели, терпения и прочей тошнотворной ерунды. Она не чаяла души в своём Деметриусе и говорила о Лисандре с той самой мягкой, тянущейся интонацией, от которой ему хотелось или схватиться за палочку, или выброситься в окно.       — Как ты себя чувствуешь, Лисандр? — спрашивала она одновременно с сочувствием и укором, и каждый раз этот вопрос казался ему хуже «Круцио».       Но он сдерживался. Миссис Трэмбл ещё в детстве выбила из него желание хамить дамам. Даже если дамы напоминали не людей, а идеально собранные манекены.       А ещё у них был их сияющий сынок. Идеальный до тошноты ребёнок. В десять лет малыш Роланд цитировал законы МАКУСА и говорил на трёх языках. А ещё называл его «дядюшка Ли» с той самой слащавой интонацией, которую, должно быть, перенял у матери.       На эти семейные сборища Деметриус и Элизабет неизменно звали и детей Лисандра. Потому что «кузенам надо общаться». Потому что «дети не должны страдать из-за взрослых». Потому что, разумеется, Деметриус всегда знал как надо. Как будто родился с брошюрой: «Как жить правильно. Как любить правильно. Как вытащить из ямы позорище в виде младшего брата».       Лисандр попробовал послушать брата. Один раз.       Через полгода после смерти Аталанты собрал детей и потащился на этот проклятый семейный ужин. Решил, что хуже уже точно не будет.       Ошибся.       Он просидел там два часа. Съел закуску. Почти доел второе, даже ни разу не притронулся к алкоголю. Выдержал семь, мать их, «ненавязчивых» вопросов о планах на будущее. Выслушал целую главу из «Истории магии для самых маленьких» из уст своего племянника.       Во время подачи десерта он ушёл.       И пил до тех пор, пока мир не перестал казаться таким отвратительно фальшивым.       А теперь вот — новая тактика. Последний козырь безупречного Деметриуса в его священной миссии по спасению младшего брата. Но на этот раз никаких писем, никаких приглашений — сразу тяжёлая артиллерия в лице этой странной женщины.       Мисс Фоксглав, кажется, действительно не имела ни малейшего понятия, как полагается вести себя в его присутствии. Даже его фамилию она произносила с этим дурацким американским акцентом, будто это было просто слово, а не груз многовековой истории. «Лестре-эндж», — растягивала она, и от этого звука у него непроизвольно дёргался глаз.       Светских колонок она, очевидно, не читала. Её волновали другие вещи: свитки, древние схемы, магия временных швов и прочая ерунда, в которой он, Лисандр, даже в трезвом состоянии едва ли мог разобраться.       Мисс Фоксглав была чужаком в их мире. Она не узнала бы внучку Амана Шафика, даже если бы та села бы к ней за стол в фирменной мантии Шармбатона. Зато объяснила бы, почему заклятие на их родовом склепе превратило трёх родственников в говорящих свиней. И сделала бы это сухо, спокойно и без малейшего сомнения.       Она не требовала внимания и не доставляла неудобств. Она не пыталась его «спасти», как брат или его дорогие, но раздражающе настырные друзья, которые раз в пару месяцев являлись на порог с глупой уверенностью, что «Лисандру просто нужно выговориться».       Она просто появлялась — ровно в девять утра с невыносимо бодрым «Доброе утро, мистер Лестре-эндж!» — и начинала говорить странные, иногда восхитительно бессмысленные вещи. И каким-то чёртовым образом умудрилась сделать так, что…       Лисандр залпом осушил стакан — алкоголь обжёг горло, и он закашлялся.       …что, просыпаясь, он ловил себя на мысли, что ждёт, когда же она появится у двери в библиотеку.       Четыре дня. Всего четыре дня, и он не может выкинуть её из головы.       Чёрт побери, Деметриус знал его слабости.       Лисандр всегда влюблялся легко. В терпкий обжигающий вкус хорошего огневиски. В новую гоночную мётлу, пахнущую полированным деревом и свежей краской. В удачные шутки, такие, от которых они с друзьями валялись на полу, задыхаясь от смеха. В атакующие заклинания, вылетающие с идеальной траекторией, — прямые, яростные, точные, как удары в солнечное сплетение. В закаты над Чёрным озером, когда солнце растворялось в воде, окрашивая всё в багровые тона.       Но больше всего — в человеческое тепло.       В невзначай брошенные взгляды, в руки, касающиеся его спины, в дыхание у шеи. В поцелуи, от которых перехватывало дыхание. В секс — грубый, нежный, пьяный, спонтанный — неважно какой, если хоть на мгновение создавалось ощущение, что он не один в этой проклятой вселенной.       Он всем своим существом тянулся к этому чувству, как замёрзший пёс тянется к костру, — хотя прекрасно знал, что огонь может его и сжечь.       «Как же это глупо, Лисандр. Просто жалкое зрелище», — однажды сказал ему… Впрочем, неважно кто. Главное — он был прав.       Но Лисандр ничего не мог с собой поделать — слишком долго он жил в холоде, чтобы не льнуть к огню, даже если с первого взгляда было ясно: в конце концов, все они — будь то друзья, любовники или случайные знакомые, — оставят на нём свои отметины? Обожгут, расплавят и выжгут дотла.       А может, просто уйдут, оставив его одного.       Но если в любви он был жалким псом у чужого костра, то в игре соблазнения Лисандр Лестрейндж становился охотником. Он превращался в капитана, уверенно ведущего свой корабль сквозь самый свирепый шторм. Это была изысканная дуэль — а иногда и множественный поединок, — где каждый ход просчитывался заранее, где каждое слово, каждый жест, каждый взгляд были тщательно отрепетированы.       Это была игра, в которой он всегда выигрывал.       Скучающая светская львица? Две фразы — и вот она уже прикусывает губу, ловя его интонации, словно изголодавшаяся кошка — кусок мяса. Замужняя аристократка с двумя детьми и манерой говорить «ах» после каждого слова? Один намёк — и вот она уже краснеет, будто девчонка, впервые услышавшая похабный анекдот. Он мог одним взглядом приковать к себе внимание самого неприступного собеседника. Умел подобрать ключик к любому — будь то уставший от внимания наследник древнего рода или замученная делами чиновница из Министерства.       Он был виртуозом этой игры. Казалось, нет сердца, которое он не мог бы завоевать, нет взгляда, который не дрогнул бы под его напором.       Но с Аталантой… С Аталантой вышла осечка.       «Союз двух древних домов», — так это называли в светских хрониках. «Деньги к деньгам», — шептались за спинами его партнеры по бизнесу. «Идеальная пара», — мечтательно вздыхали ведьмы, глядя на их свадебное фото.       Все они ошибались.       Это был брак по расчёту, в котором расчёт оказался просчётом. Не столько союз, сколько столкновение двух зеркал, вечно отражающих друг друга в бесконечном коридоре непонимания.       Миссис Трэмбл, старая семейная гувернантка, как-то язвительно подметила, что они с Лантой были словно два заколдованных кинжала в одних ножнах — даже в редкие моменты нежности они оставляли царапины друг на друге.       — Ты мог бы попробовать, — бросила ему однажды Аталанта, глядя куда-то мимо, будто разговаривала не с ним, а с кем-то невидимым за его спиной.       — Попробовать что? — искренне не понял он.       — Полюбить меня.       Но он не успел. Или не захотел. Или просто не смог — она умерла, и это стало финальным аккордом в и без того разрушающейся жизни Лисандра Лестрейнджа.       Все планы, которые он строил, оказались пустышкой. Все желания, которые, казалось, принадлежали ему, — на поверку оказались чужими. А человек, которого он считал больше, чем братом…       Лисандр пытался вернуться к проверенным методам — к случайным связям, к ночам, наполненным притворными стонами и фальшивыми чувствами. Но очень скоро всё это начало вызывать не возбуждение, а рвотный рефлекс.       Он больше не мог выносить эти лица — красивые, отполированные, до отвращения идеальные. Лощёные куклы с выверенными улыбками и одинаковыми фразами, он мог бы трахать их всех, и многие, откровенно говоря, на это надеялись. Но зачем? Чтобы снова услышать тот сладкий, липкий шёпот: «Ты мог бы попробовать?..» — и снова не суметь ответить на него утвердительно?       Он выбрал другое. Самый простой способ — сдаться и сбежать. Запереться в Лестрейндж-Холле, как проклятый некромант в своей зачумлённой башне, и гнить заживо.       Бессмысленные дни, огневиски, одиночество, затхлый воздух и старые книги — всё это стало декорацией его добровольного эскапизма. Он варился в собственной жалости, как дохлая тварь в зельеварочном котле, и с наслаждением ковырял старые раны.       Жалел, что ничего не вышло. А что вышло — оказалось не тем. Жалел, что вообще пытался. Что дожил. Что не сдох тогда, когда ещё было время. Что женился. Что стал отцом. Что, чёрт подери, родился.       Иногда ему казалось, что даже стены этого дома смотрят на него с презрением. За то, что он — Лисандр Лестрейндж — просрал всё, что должно было быть значимым: семью, наследие, честь, друзей, блестящее будущее. И теперь он ходит по этим коридорам, как обглоданный призрак, и наводит тоску даже на портреты.       И он всё глубже вяз в этом болоте, всё дальше уходил от самого себя, пока однажды в верхнее окно его самовоздвигнутой тюрьмы не постучалась странная артефакторша с идиотским американским акцентом и разговорами о крысах. Или о чае. Или о кошечках.       О проклятых фарфоровых кошечках.       Мисс Фоксглав была не из тех женщин, которых он обычно затаскивал в постель, — и уж тем более не из тех, в кого он когда-то влюблялся. Она не была идеальна, и именно в этом крылась её грёбаная, раздражающая, невозможная идеальность.       …Лисандр чиркнул спичкой, поднося дрожащее пламя к сигарете. Первая затяжка спровоцировала приступ кашля, вторая обожгла лёгкие едким дымом.       — Отборное дерьмо, — прохрипел он, швыряя пачку на стол так, что из неё выскользнуло три сигареты.       Три — это ведь священное число, не так ли?       Три — сколько раз он пытался завязать в этом месяце. Три — столько было бы у него детей, если бы Аталанта не умерла во время родов. Три — столько у него было бы сейчас друзей, если бы…       Он снова закашлялся. Грудь пылала — не благородным огнём страсти, а вялым тлением, словно внутри горела пропитанная спиртом ветошь. Тело бунтовало, подавало сигналы, как измученная лошадь, которую гонят уже который километр: «Хозяин, да сколько же можно?»       Но что ему оставалось?       Уснуть? И видеть сны, быть может?       Лисандр фыркнул и тут же закашлялся — смех вышел хриплым, рвущимся, больно скребущим горло.       — Гребаный ты принц Датский, Лестрейндж, — пробормотал он, не открывая глаз.       Угли в камине догорали, их агонизирующий свет дрожал на потолке, отбрасывая тени. Лисандр откинулся в кресле, провёл ладонью по небритой щетине — жёсткой, как щётка для чистки котлов.       — Надо пройтись, — пробормотал он сам себе.       Неважно куда — лишь бы не потянуться к бутылке. Лишь бы не дать мерзким мыслям снова заползти в голову. К горлу подступала тошнота.       Он поднялся с кресла со стоном старика — хотя, чёрт побери, ему ведь недавно исполнилось всего лишь двадцать семь. Кости хрустели, а спина ныла, будто он таскал на себе весь этот проклятый Лестрейндж-Холл.       «Библиотека, — пронеслось в голове. — Пойду в библиотеку».       Четыре дня подряд он вызывал Кнута в кабинет. Сначала — под благовидным предлогом проверить, не устроила ли мисс Фоксглав бардак среди фамильных фолиантов. Потом — просто так, потому что спрашивать больше было не о чем, а признаться в своём интересе он не мог.       — Мисс Фоксглав достаточно аккуратна, сэр, — докладывал Кнут, и в его глазах читалось тихое удовольствие от того, что он всё понимает. — Каждый вечер оставляет всё на своих местах, чтобы на следующий день вернуться и продолжить работу.       — И больше ничего? — Лисандр нахмурился, будто проверка порядка была его единственной заботой.       — После еды всегда тщательно вытирает руки салфеткой, прежде чем прикоснуться к страницам. Даже если съела только яблоко.       — Весьма ценная информация, — отозвался он со смешком, который должен был звучать презрительно, но получился каким-то странно напряжённым. — Надеюсь, ты ведёшь дневник наблюдений?       — Нет, сэр, я всё запоминаю так, — серьёзно ответил домовик. — А вчера… — Он сделал многозначительную паузу. —Когда мисс Фоксглав обнаружила какой-то редкий фолиант по древнегреческой артефакторике, она начала танцевать между стеллажами.       Лисандр замер с бокалом на полпути ко рту.       — Танцевать? — переспросил он, будто не расслышал.       — Именно так, сэр. Кружилась с книгой в руках, что-то напевала себе под нос. — Глаза Кнута лукаво заблестели. — Мисс Фоксглав — очень… экспрессивная особа.       Когда домовик исчез, Лисандр ещё долго не мог отпустить этот образ — тонкую фигурку среди пыльных фолиантов, лёгкий поворот на каблуках, едва приоткрытые губы, напевающие какую-то дурацкую мелодию…       И сейчас, часы спустя, когда она давно ушла, забрав с собой всё своё тепло и, как выразился Кнут, экспрессивность, ему до чёртиков захотелось увидеть место её работы собственными глазами.       — И нахрена? — проворчал он, натягивая пальто. — Что тебе до её бумажек, Лестрейндж? Что тебе до этой танцующей лисицы?       Но ноги уже несли его к двери. Рука сама потянулась к волшебной палочке среди груды бумаг и пустых стаканов. Дверная ручка встретила его ледяным прикосновением — будто весь холод этого дома, все его невысказанные упрёки и застывшие во времени обиды сгустились в этом одном куске металла.       Тишина старого дома обволакивала, как саван. Сквозняк, словно невидимый зверёк, шуршал вдоль стен и шевелил края гобеленов с выцветшими гербами, заставляя их вздрагивать. Где-то в глубине дома сдавленно застонала балка.       Гниль и тлен. Вот и весь твой Эльсинор, приятель.       Лисандр сделал несколько шагов и вдруг резко остановился, почувствовав под ногой что-то мягкое.       — Что за… — Он выругался сквозь зубы и выдернул палочку. — Люмос!       Свет вспыхнул вяло, будто тоже страдал похмельем. На полу, в пыли, валялся плюшевый нюхлер — облезлый, с выцветшим мехом и распоротым боком. Кто-то повязал ему на шею криво связанный шарфик ядовито-красного цвета.       Лисандр замер.       Первым порывом было откинуть игрушку прочь, как мусор, но он угас так же внезапно, как и появился. Вместо этого он наклонился, поднял нюхлера и провёл пальцем по перекошенной морде. Одна пуговица вместо глаза, искривлённый нос, засохшее пятнышко краски на лапе.       — Жив ещё, ублюдок, — пробормотал он и неожиданно для себя хрипло рассмеялся. — Сколько же тебе лет, а?       Он помнил его. Это был тот самый нюхлер — его детская слабость. Подарок, чьё происхождение стёрлось в тумане лет, — то ли от матери перед её очередным отъездом, то ли от отца в один из редких моментов сентиментальности, то ли просто формальный жест от кого-то из родни: «нужно же ребёнку что-то подарить». Он таскал его повсюду, засыпал, зарывшись носом в мех, орал как резаный, когда домовики пытались отобрать его для стирки.       А потом… потерял? Выбросил? Предал, потому что взрослые мальчики не играют с плюшевыми игрушками?       И вот нюхлер вернулся.       Лисандр сжал игрушку в руке.       Кто-то нашёл его. Отряхнул от пыли, прижал к груди, повязал этот нелепый шарфишко. Кто-то посмотрел на этот облезлый комок с вылезающей набивкой и решил: «Ты ещё можешь быть любимым».       — Рабастан, — хмыкнул он, с лёгкостью представляя, как младший копается в запертых сундуках на чердаке. — Или этот чертёнок Родольфус…       Губы сами собой искривились в усмешке.       Детям плевать, насколько ты потрёпан жизнью. Им важно только одно — что ты есть.       Он глубоко вдохнул и сунул игрушку в карман, а затем решительно двинулся вглубь коридора.

***

      Библиотека встретила его тем особенным безмолвием, которое бывает только в святилищах, — когда воздух кажется густым от невысказанных молитв. Впуская его внутрь, дверь скрипнула с капризной интонацией старой служанки, которую потревожили среди ночи.       Лисандр не стал зажигать свет — освещения в залах хватало, чтобы разглядеть и шкафы, и столы, и следы его гостьи. Он медленно прошёлся между стеллажами, пока не остановился в секции артефактов.       «Настоящий интеллектуальный бедлам», — подумал он, скривив губы, рассматривая рабочее место мисс Фоксглав.       Однако при ближайшем рассмотрении хаос оказался странно упорядоченным. Разбросанные бумаги, испещрённые заметками, с пометками «НЕ ТРОГАТЬ!», перо, забытое в открытой чернильнице, смятый носовой платок с вышитыми инициалами «F.F», потёртый перочинный нож. Из некоторых фолиантов, лежащих на столе, торчали закладки — самые обыкновенные обёртки от «Летучих шипучек» и «Кислотных шипучек». Лисандр вдруг представил, как она, увлёкшись чтением, машинально суёт в книгу первую попавшуюся бумажку — лишь бы не потерять страницу.       Он наклонился над другим фолиантом — раскрытой книге по алхимическим сигилам. Между страниц лежала небольшая записка на розоватой бумаге: «Перепроверь формулу Уоффлинга — старый хрыч явно напутал с пропорциями. И подумай, Фоксглав: какие именно «слёзы феникса» лучше подойдут для зелья — счастливые или грустные?» Внизу стояла подпись: «P.S. Где бы раздобыть феникса и как заставить его порыдать в пробирку? Научный метод, ха-ха. — F.F.»       Лисандр усмехнулся. Эта наглая американка позволяла себе сомневаться в трудах признанных корифеев магической теории.       «Прямо как… Как Том в былые годы», — пронеслась мысль, и это сравнение странным образом кольнуло под рёбрами.       Он прошёлся взглядом по другим бумагам. Почерк у мисс Фоксглав был резким — и каким-то неугомонным, — но при этом с вычурными завитками заглавных букв, будто она не могла решить, пишет ли научную работу или любовное послание. На одном из листов — чертёж, испещрённый линиями, многочисленными стрелками и символами, — была приписка: «Магическая ось нестабильна без компенсатора. Допуск ± 0.002! НЕ ЗАБЫТЬ!!!» — да ещё с тремя восклицательными знаками, подчёркнутыми так яростно, что перо прорезало бумагу.       А в углу…       В углу она нарисовала карикатуру: крыса в очках, недовольно тыкающая волшебной палочкой в какую-то формулу, и подпись: «Профессор Грызман не одобряет твои корявые расчёты, Фоксглав».       — Да ты ещё и остроумная, — хмыкнул он, ощущая странное смешение досады и восхищения. — Я просто обречён.       Его взгляд скользнул к креслу, где на спинке висел её шарф — тёмно-серый, с узором в виде летающих ключей. Он дразнил его обоняние чем-то сладковато терпким. Груша? Жасмин? Или какая-нибудь колдовская смесь из аромата дождя, дыхания единорога и интуитивной прозорливости? Какая-то чертовски изысканная смесь, которая въелась в его сознание ещё в первые секунды их знакомства.       Лисандр представил, как она сидела здесь — буквально час назад.       Сгорбившись над книгами, потирая уставшую шею, покусывая губу в задумчивости, возможно, постукивая ногой по ножке стола в такт своим мыслям.       Лисандр провёл ладонью по столешнице. Дерево казалось теплее, чем должно было быть, — или это просто его воображение жаждало доказательств её недавнего присутствия?       Он не стал рыться в её вещах, не стал перелистывать дневники, не ворошил бумаги — это было бы слишком банально. Да и вообще, это как-то… нарушило бы хрупкую магию её следов. Он просто… стоял — в своей библиотеке. Которая теперь, по всем признакам, стала её библиотекой.       На полках тоже остались следы её вторжения — несколько томов были выдвинуты, словно она торопилась и не успела вернуть их на место. Один особенно массивный фолиант лежал раскрытым, из него торчала бордовая закладка, напоминающая насмешливо высунутый язык.       «Смотри, мистер Лестрейндж, теперь здесь хозяйничаю я», — словно говорила эта картина.       — «Ритуалы сохранения пластичности артефакта», — прочёл он вслух, переворачивая книгу. Между страниц он обнаружил клочок бумаги с её торопливыми каракулями: — «Возможно, стоит использовать как вспомогательное решение для моей версии?»       Моя версия.       Её мысль. Её работа. Её жизнь — всё это было разложено сейчас перед ним с удивительной откровенностью.       В углу, у шкафа с редкими фолиантами по истории артефакторики, стояла её сумка — кожаная, поношенная, приоткрытая ровно настолько, чтобы можно было разглядеть торчащий угол пергамента и деревянную линейку с магическими делениями. Мисс Фоксглав оставила её здесь, не убрав и не застегнув, — с той непринуждённой беспечностью, с какой оставляют вещи в собственном доме.       Лисандр присел на край стола, ощущая, как в груди поднимается странное чувство — не то раздражение, не то облегчение. Он не знал, что с этим делать, но точно знал одно: он хочет, чтобы она вернулась. И как можно скорее.       — Ну и дела, мисс Фоксглав, — прошептал он, глядя на рисунок учёной крысы. — Что же ты со мной делаешь?       Он обвёл взглядом секцию и только тогда заметил серебряный поднос в тени шкафа. Приблизившись, он хмыкнул — на подносе стоял изящный фамильный фарфор, подарок тётки Августы — старой ведьмы с безупречным вкусом.       Чайник был пуст. Чашка стояла на блюдце — с остатками засохшей заварки на стенках и наполовину размокшим печеньем рядом.       Она выпила.       Тот самый чай, который он велел подать.       Тот, который сам для неё приготовил.       Тот, о котором нёс какую-то чушь, рассказывая, как его правильно заваривать, — медленно, аккуратно, словно соблазнял стыдливую семикурсницу Хаффлпаффа.       — Превосходно. — Лисандр потёр переносицу, чувствуя, как глупая улыбка ползёт на лицо. — Она наверняка решила, что я психопат с чайным фетишем.       Но чашка была пуста.       И в этом была какая-то… чёртова поэзия.       Она выпила его чай. Выпила.       Как будто приняла вызов. Или ответила на флирт.       Или — что более вероятно — вообще не придала этому значения. Просто выпила, потому что хотела пить, а потом вернулась к своим чертежам, даже не задумываясь о том, что за этим стоит.       Лисандр взял чашку, почувствовав под пальцами холодный фарфор, и медленно провёл большим пальцем по краю, где остался едва заметный след её помады.       — До завтра, мисс Фоксглав, — тихо сказал он и поставил чашку обратно на блюдце.       А затем, сам не осознавая зачем, чуть повернул ручку чайника — так, чтобы она, вернувшись утром, сразу заметила: здесь кто-то был.       Чтобы поняла, что это он.       А потом Лестрейндж выпрямился, провёл рукой по волосам — и направился к выходу.

***

      В коридорах было тише обычного.       Так тихо, что собственные шаги казались Лисандру чужими, — они гулко отдавались в пустых переходах, будто кто-то невидимый шагал следом. Каждый скрип половиц звучал как обвинение: «Ты не должен здесь бродить в такой час. Ты должен быть в кабинете с бутылкой. Или валяться в постели, предаваясь своему привычному самоуничтожению».       Но он продолжал идти. Пальцы в кармане нервно перебирали мягкую ткань игрушки, нащупывая торчащие нитки на месте второго глаза.       Поднявшись на второй этаж, Лисандр замер на развилке. Слева — знакомый желтоватый свет охранных чар у его кабинета. Справа — приоткрытая дверь детской, откуда лился мягкий свет ночника. Конечно, миссис Трэмбл снова оставила её нараспашку. Так она делала и двадцать лет назад — с теми же наивными надеждами, что если свет будет гореть, страхи уйдут.       Ноги сами повернули направо.       Приблизившись к двери, он стиснул в кармане игрушку.       Нет. Ну уж нет. Это глупо и бессмысленно. Ты даже не знаешь, как с ними разговаривать, дубина. Что ты им скажешь? «Вот, я тут нашёл старую игрушку, может, кому пригодится?»       Он уже сделал шаг прочь. Потом второй.       И на третьем остановился.       Выдохнул.       Вернулся.       Петли предательски взвизгнули — словно этим громким звуком напоминали: мы не привыкли, что ты сюда заглядываешь. Лисандр мысленно пообещал себе их смазать, но прекрасно знал, что не сдержит обещание.       В комнате плавно двигались световые узоры ночника: серебристая лиса пробегала по стенам, исчезала за шкафом и вновь появлялась у окна. Воздух пах знакомыми ароматами детства — тёплым молоком с мёдом, мятным сиропом от простуды и сладковатым запахом овсяного печенья, которое миссис Трэмбл пекла с тех пор, как ему самому было шесть.       На ближней кровати, уткнувшись лбом в подушку, спал Рабастан — младший из его сыновей. Его чёрные волосы растрепались по подушке, а брови даже во сне были нахмурены — точь-в-точь как у Аталанты, когда она была чем-то недовольна. Он во многом был похож на свою мать — иногда Лисандр ловил себя на мысли, что не видит в сыне ничего своего. В другие моменты — с ужасом осознавал, что видит слишком много.       Взгляд скользнул к другой кровати. Родольфус раскинулся на ней с видом полководца, только что покорившего очередное воображаемое королевство. Правая нога торчала из-под одеяла, левая рука была победоносно закинута за голову. Всю картину портило только одно — рядом не было верного нюхлера.       Лисандр уже наклонился, чтобы положить мягкую игрушку на край покрывала, когда когда Родольфус резко приподнялся, потирая сонные глаза.       — Папа?       В его хриплом от сна голосе прозвучало то, чего Лисандр совершенно не ожидал услышать.       Радость.       — Т-ш-ш, — автоматически приложил палец к губам Лисандр, собираясь отступить, но маленькая ручка уже вцепилась в его рукав.       — Папа, ты не поверишь! Сегодня у меня получилось. Магия! Самая настоящая! — Родольфус оглянулся, проверяя, не разбудил ли брата, затем шёпотом продолжил: — Мы с Басти хотели на чердак, а Пинки нас не пускал. Я разозлился… и бах! — ваза упала. Но я её даже не трогал! Просто… подумал. И она сама! Пинки сказал, что это значит, что я точно волшебник. Как и ты!       Лисандр почувствовал, как уголки его губ сами собой поднялись. Он опустился на край кровати, вручая сыну игрушку.       — Первое непроизвольное проявление магии, — кивнул он, стараясь сохранить серьёзность. — Поздравляю, сэр Родольфус. Теперь ты официально можешь считать себя угрозой для фамильного фарфора.       Но сын его уже не слушал — вскочив на колени, он схватил нюхлера и прижал его к груди.       — Хрюн! Это же Хрюн! Папа, ты нашёл его! Я думал, он потерялся навсегда. Басти засунул его куда-то, а потом не хотел говорить куда, и я всё искал…       — Хрюн, говоришь? — Лисандр качнул головой, усмехнувшись. Странное имя для нюхлера, но кто он такой, чтобы учить ребёнка называть игрушки. — Что ж, звучит устрашающе. Твой Хрюн нашёл меня сам — подкрался, схватил за штанину и потребовал: «К хозяину! Немедленно».       Родольфус рассмеялся — звонко, с придыханием, совсем как Аталанта, — только не так горько. Он ещё сильнее прижал игрушку, будто боялся потерять её снова.       — Хрюн очень смелый! — Он прижал игрушку крепче. — Самый смелый нюхлер в мире.       Лисандр прищурился, рассматривая ярко-красный шарфик, повязанный на шее игрушки.       — А это что ещё за модный аксессуар?       — Это я сам связал! — с гордостью сообщил Родольфус. — Чтобы не мёрз, ведь в доме холодно. — Он задумался на секунду, затем добавил: — Хрюн будет гриффиндорцем, когда вырастет. Ему идёт красный.       Лисандр слегка наклонил голову.       — Гриффиндорцем?       — Ага! Я, может, тоже буду в Гриффиндоре. Там же все герои! Они побеждают троллей, защищают друзей и прыгают с башен. Я решил — нужно привыкать к цвету.       Лисандр с трудом удержал усмешку.       На миг он словно увидел себя — вот ему семь лет, он сидит в этой самой комнате и рассказывает Пинки о том, что прочитал в «Историях о сэре Годрике». Тогда он верил, что самое главное — быть смелым. Тогда он ещё не знал, что самое трудное — не стать монстром самому.       — Ну… цвет тебе точно пойдёт, — сказал он наконец, протянув руку и чуть подправив шарфик. — Но я бы всё-таки не списывал Слизерин со счетов. А Хрюн, судя по взгляду, уже готов спасать мир. Надеюсь, вы с ним не прыгали с башни?       — Только с лестницы, — серьёзно ответил Родольфус, и Лисандр закашлялся, хрипло усмехнувшись.       — Старая шляпа не устоит перед таким гриффиндорским напором, Родди.       Какое-то время они сидели в тишине. Родольфус зевнул, потёр глаз, уткнулся лбом в плечо Лисандра, а потом чуть слышно пробормотал:       — Папа… а посиди ещё чуть-чуть, ладно?       — Конечно.       — А можешь, — он зевнул ещё шире, — рассказать про того дракона, который живёт в библиотеке?       Лисандр наклонился ближе.       — Откуда ты знаешь про дракона?       — Слышал от портрета дедушки Тадеуша. Или прадеда Мордекая… — Он почесал затылок. — Они говорили, что когда я вырасту, то смогу увидеть его… У нас правда есть дракон?! Откуда он взялся, папочка?       Лисандр вздохнул. Он бы предпочёл, чтобы сыновья никогда не узнали историю венгерской хвостороги, чьи кости украшали семейную библиотеку. Дракон был не просто трофеем — это был памятник жестокости и напоминанием о том, как Лестрейнджи веками вместе со знаниями коллекционировали смерть.       — Хорошо. — Он провёл рукой по спине сына. — Значит, жил-был один библиотечный дракон. Он был очень старый, ленивый и пах чернилами. Он охранял книги и ненавидел шум…       — И мятный сироп! — вдруг оживился Родольфус, но голос его уже был заметно сонным. Он улёгся на подушку и яростно потёр кулачками глаза, борясь с накатывающим сном. — Как я… когда я болел…       — И мятный сироп, — подтвердил Лисандр. — Но больше всего он не любил, когда его заставляли просыпаться. Поэтому он спал глубоко-глубоко под полом, и только если кто-то слишком громко смеялся…       Но Родольфус уже не слышал. Он дышал ровно, прижимая Хрюна к груди. Лисандр ещё несколько секунд сидел рядом, смотрел, как на щеке сына дрожит лисий огонёк от ночника. Затем медленно поднялся, подошёл к кровати Рабастана и провёл пальцами по его волосам — осторожно, едва касаясь, как будто боялся разрушить сон.       — Простите, — шёпот сорвался с губ сам собой.       Он вышел, притворил за собой дверь и задержался в коридоре, упёршись лбом в холодную панель стены. Воздух в лёгких внезапно стал густым, как смола. Он закрыл глаза, чувствуя, как что-то тяжёлое и бесформенное подкатывает к горлу.       Где-то в глубине дома пробили часы, их медный глас разнёсся по пустым коридорам, возвещая полночь.       «Слишком поздно, глупец», — подумал он.       Но всё равно остался стоять у двери. Он прислушивался к тихому посапыванию за дверью, к скрипу старого дома, к биению собственного сердца. Его сознание орало, требовало уйти, убежать, спрятаться, но он остался стоять. Потому что знал — где-то на самом дне, под всеми страхами и сожалениями, — что иногда «слишком поздно» — это всего лишь страх начать сначала.