Часть 1. Пущин!

Зима в Михайловском покрыла всё вокруг толстым белым покрывалом снега. Лес, казалось, замер в глубоком сне, деревья тяжело склоняли под тяжестью инея свои ветки, а мороз залётным ветром резал кожу и заставлял щуриться. Изредка слышался тихий скрип саней, тащившихся по заснеженной дороге. Ссылка… Ссылка. Что-то сродни мучению, казалось бы? В маленьком домике, где жил Александр Сергеевич, за окном ледяные узоры сияли на стекле, играя лунным светом. Внутри было немного теплее — мягкий свет свечи мерцал, бросая тёплые тени на деревянные стены. Пушкин задумался, крутя в руке перо: — О, муза… К тебе взываю… — прошептал еле слышно Александр; в смятении откинулся на стул. Вдохновения нет, не о чем писать! — И рифма не идёт… Александр Сергеевич встал, откинув перо на деревянный стол, скрестил руки за спиной, пытаясь уловить в звуках тишины что-то… Что-нибудь такое, что могло бы в него вдохнуть лирические ноты… За окном январь, зимняя пора. Он любил зиму за её нежность и красоту, но даже эта красота не могла спасти его от одиночества… — Бог мой, кто развеет мою тоску смертную… — только зарёкся громко Пушкин, голову кверху вздёрнул. Вдруг нежданно грохот копыт разорвал зимнюю тишину — вихрем носились коньки, взметая за собой снежные облака. Серебристые гривы развевались на ветру, а глубоко втянутый воздух отражал стремительность бегущих животных. Александр недоуменно глянул в окно; кто к нему в такую даль и пору явиться-то мог? Александр Сергеевич глаза распахнул и затаил дыханье, сердцебиение забилось в унисон с топотом. Взор устремился к приближающейся фигуре — смесь тревоги и радостного предчувствия переполнила его. В душе захлестнула волна волнения, слова застряли в горле. Рыжая копна кудрявых волос выглядывала из-под шапки, человек прошел ещё пару шагов. Иван Пущин стоял, глубоко закутавшись в своё тяжёлое пальто, и смотрел вдаль. — Сашка! — возвал он, то ли торопясь, то ли волнуясь. Слов не было, чтобы выразить радости. Пушкин замер на месте, не веря глазам. — Пущин… — выдохнул Александр и рванул к двери, наконец прийдя в себя. — Пущин! — громогласный крик Пушкина разорвал пространство. В лицо ударил морозный воздух; тело в миг продрогло, но сейчас до того не было и дела. Нутро грело от одной мысли: Здесь. Рядом. Стоял его друг! Снежинки падали, словно лёгкие перышки, укрывая землю мягким белым покрывалом. Ветки деревьев были обременены снегом, и воздух был прозрачен и холоден — такой мороз, что дыхание превращалось в пар, а кожа щипала от холода. — Пущин… — цедит отрывисто; изо рта вырывается хладный воздух. Ноги сами ведут к нему. — Пущин! — Александр налетает на него, проверяя настоящий ли? Не морок ли на него нашёл в думах бренных…? — Пущин… — Пушкин сглотнул, зажимая друга бесценного в объятия. Иван Пущин, обмотавшись тёплым шарфом, стоял у заснеженного крыльца. Его глаза внимательно, настороженно и опасливо осматривали друга. Александр Пушкин — в одной лёгкой льняной рубахе, без шапки и пальто. Его лицо светилось радостью и восторгом, словно он только что увидел самый долгожданный свет в холодной зимней мгле. Волосы слегка растрёпаны ветром, а лёгкая рубаха колыхалась на морозном ветру. Иван, увидев друга в таком виде, почувствовал одновременно тревогу и недоумение. Сердце защемило от заботы и беспокойства. — Саша! — он хватил счастливого до безумия Пушкина за плечи. — Да что же ты делаешь?! В такой мороз — в одной рубахе! Ты же простудишься насмерть! — Внутри Пущина боролись забота и бессилие — он хотел прикрыть друга, защитить от суровой зимы, но знал: не удержит его порыв. Александр заметил, что в глазах Ивана мелькали искры волнения — он боялся за здоровье друга, за его жизненную силу, которой он так дорожил. Пушкин смеется, чуть задыхаясь от холода, однако в голосе — лишь радость: — Иван, не могу сдержать радость! Встреча с тобой — как весенний ветер среди зимы. Зачем мне пальто, когда душа горит? Пушкин чувствовал, как внутри его пульсирует живое пламя вдохновения и счастья, которое казалось сильнее даже зимнего холода. Для него эта встреча была светом в мраке, теплом в холоде. Пущин тряхнул головой, после с серьёзностью глядя на друга, чуть встряхивая того: — Душа горит — это хорошо, но тело надо беречь! Ты же не бессмертный, Александр. Заболеешь — кто тогда будет писать стихи? Иван говорил явно с заботой старшего брата, его голос дрожал от переизбытка эмоций, а мороз казался ему теперь не таким страшным, как возможная болезнь Александра. Пушкин отстранился, не в силах наглядеться на рыжую копну волос да небесно-голубые глаза, которые отражали зимний мороз. Затем поднял руки кверху с легкой улыбкой: — Пусть будет как судьба велит! Но сейчас я счастлив, и никакой холод не страшен. — он чувствовал, как внутри загорается искра вдохновения; муза вдыхает в него силы и жажду писательства. В этот момент Пушкин смотрел на зимний пейзаж вокруг — снежные поля, блестящие под солнцем, и хрупкие ветви деревьев, покрытые инеем. Всё казалось ему частью единого полотна, где радость и холод переплетены. Иван, улыбаясь, перехватил руку: — Хорошо, поэт. Но сейчас — в тёплую одежду и горячий чай. Иначе я сам тебя укрою плащом! — показательно пригрозил пальцем и потянул в сторону дома Александра. Пушкин не сопротивлялся, глядел на него с доверием и счастьем; вдохнул, вытянулся — пошел сам, руку крепче сжал, будто боясь потерять: — Обещаю, друг мой. Сейчас — только радость и настоящая встреча…