Часть 2. Декабристы

«Оставь, брат. Не читай, всё равно печатать не дадут…»

— Друзьям-то можно?

«Потом со мной в Сибирь поедешь? Лучше расскажи, какие дела в Петербурге?»

— Говорят император болен, отрекаться собирается. А там Константин… Примит нашу Конституцию — свобода слова и ссылке твоей, Сашка, придёт конец.

Конец!

В гостиной дома Пушкина царил полумрак. Тяжёлые бархатные шторы были задвинуты, скрывая зимний вечер и приглушая звуки. Воздух был наполнен ароматом горящих дров и сухой бумаги — запахом старых книг, которые заполняли полки, обрамляя комнату словно живую библиотеку души. Запахом шампанского, которое привёз Пущин. Александр сидел в своём любимом кресле — слегка поношенном, но удобном, с подлокотниками, отполированными годами. Его взгляд был устремлён в огонь, который отражал внутреннюю борьбу и тревогу, переполнявшую сердце. На столе рядом лежали тетради с черновиками стихов, перо и чернильница, которые казались сейчас такими далекими от реальности. На полу разбросаны расписанные бумаги — рукописи, в которые Пушкин пытался вдохнуть жизнь. Однако, бесполезно. Но сейчас… Когда приехал друг — он понял, что в нём пробуждается что-то давно спящие. То, что ему не доставало раньше. Они болтали без умолку, вспоминая дни в лицее, балы — их юность, которая теперь недостижима. Казалось, что в России наступают новые времена! Те, каких до сей поры не было! Иван Пущин стоял у окна, держа в руках бокал шампанского; оно приятной ноткой растекалось по телу. Его лицо было серьёзным, голос — твёрдым и проникновенным. Он повернулся к другу и заговорил, не отводя взгляда. — Александр, твои стихи — это не просто строки на бумаге. Это живой голос народа, зов свободы и правды. — он замолчал, глядя на Пушкина, у которого на лице скользнула улыбка, но она не смогла скрыть его тень сомнений. — Они дают людям силы жить, бороться, надеяться. Каждый твой образ — как пламя, что пробуждает сердца. — голос звучал необыкновенно, с глубоким уважением и страстью. Пушкин встал, вытягиваясь, и тяжко выдохнул; они говорили о том, за что могли в любой момент повесить, будь только они услышаны. Хотят поднять мятеж — поменять всё! Но… — Голос народа… — Александр отвернулся к окну, глядя на заснеженный двор, где тишина зимнего вечера казалась вечностью. — Но что, если этот голос будет услышан неправильно? Что, если слова мои станут поводом для бед и страданий? Ты думал об этом…? — на лице у поэта блуждала бледность и некоторая болезненность, но этому значения не придали. «Могу ли я рискнуть? Вступить в борьбу, где перо и меч переплетаются? Где слова могут стать и оружием, и проклятием? Но разве я могу оставаться в стороне, когда вокруг столько несправедливости?» — разные мысли пробивали сознание и ответов не находилось. Иван тихо подошёл и положил руку на плечо друга, словно передавая ему свою силу и уверенность; поэт шатнулся. — Ты сомневаешься, брат? — он слегка потряс Пушкина. — Не похоже на тебя… — честно признался. — Мы, декабристы, готовы идти на всё ради перемен. Но нам нужен ты, Александр. — он твёрдо выделил его предназначение в этой борьбе. — Твой талант, твоя страсть — они важнее любого оружия. Вместе мы сможем сделать больше, чем каждый поодиночке… В комнате повисла тишина. Пушкин опустил взгляд на руки, дрожащие от внутреннего напряжения. А может и не только от этого; неожиданно Александра пробил кашель. — Быть может, ты и прав. — согласился вдруг, когда тело покрылось неприятными мурашками. — Дай мне время на раздумья… — снова кашель, на лбу выступили капельки пота; знак недобрый. Иван опустил бокал на стол, не отстраняясь от друга: — Ты чего это хандришь, Сашка…? В такой-то момент? — в голосе послышалась тревога и смятение. — Что такое? — он глянул на стихоплета вновь, выделяя полностью побелевшие лицо. Нет, не от страха. Страха и не было в помине – никогда. — Я ведь сказал, что простудишься! Чем думал, выбегая в одной рубахе? — резкий упрёк, пальцы Ивана сдавили плечи; Александр перевел взгляд и подмигнул, натягивая улыбку: — Жарко мне отчего-то, Пущин… Жарко. — глянул на печь в стороне; из горла вырвалась отдышка. — И душно… — он сдёрнул с себя руки и ушёл к двери, ставя свой бокал на стол. Пушкин тряхнул головой и снова поднял глаза на друга, рукой смахивая с себя всю усталость; с пола вмиг поднял рукописи, будто готов в слух прочесть опять. Александр Сергеевич стоял несколько бледный, с утомлённым взглядом, однако лицо его сохраняет привычное лёгкое выражение — едва заметную улыбку, словно он пытается не показывать свою слабость и боль. — Да какая жара может быть в январе, Саш? — воскликнул Пущин обеспокоенно, зацепляясь за слова, сказанные пару минут назад, но сдержанно, минует расстояние меж ними. — Ты заболел! — Нисколько, Пущин… — цедит Александр. — Устал, да… А хворать нам не по статусу! — смеется, затравливая шутку; стоит статуей, быстро перебирая свои стихи, которые прочесть другу не успел. Глаза в глаза. Пущин отступает на шаг, голову в бок наклоняет; его взгляд то и дело останавливается на Пушкине, выражая тихое сожаление и глубокое уважение. Между ними крепкая нить дружбы, не дающая опустить руки. Всю жизнь. Как могут эту нить поддерживают. — Ну-с… Вернёмся к разговору. — странная улыбка показывается на лице, когда Александр вновь берет в руки бокал, даже не собираясь пить, так, для вида; Пущин молчит, отрицательно качая головой. — Нет? — вопрошает поэт. — Что ж, спасибо, повторюсь, я подумаю… — кивает головой. — Интереснейшее произведение ты мне привёз, Вань, «Горе от ума»… — переводит тему, поднимая брови, Пушкин. Вернее, пытается это сделать. – Как с нас писали... Но рыжеволосого друга не провести. Он подходит ближе, устремляя глаза куда-то глубже, чем в душу. — Саша, ты заболел. — уже утверждением говорит Пущин и хватает ладони Пушкина; они оказываются довольно влажными. — На тебе лица нет… Пушкин сглатывает быстро и вдыхает, показываясь сильным: — Нет, Ванька. Нет! — смеётся опять, голос предательски садится, доказывая правоту Ивана. Александр опускает голову и подается ближе к Ване: — Я не желаю расставаться с тобой сейчас, Пущин… — хрипло произносит поэт; ноги внезапно становятся ватными, пальцы сжимаются в кулаки до побеления костяшек, а губы в тонкую линию. – Я столько не успел прочитать!... Голова гудит, глаза покрывает туманная пелена, его качает; Александр Сергеевич понимает, что, да…

«Заболел…»

— Слабость одолела моё бренное тело, Пущин… — поворачивается, встречаясь с небесно-голубыми глазами, тяжело дыша. — Ты прав. — сквозь силу улыбается, чувствуя, как Пущин его подхватил, не давая упасть; что-то ему говорит, но, черт побери, поэт ничего не слышит, судорожно, последние секунды ища опору, ища, за что можно зацепиться, дабы не упасть. Да уже не требуется; Иван садит Пушкина на кресло, всё ещё пытается заговорить да бесполезно. Тьма накрывает с головой…