Часть 3. Мое оружие – перо. Моя стратегия – поэзия.

Ночь опустилась на дом Пушкина, погружая всё в густую темноту, пронзённую лишь мерцанием одинокой свечи на столе. Тени плясали по стенам, словно живые призраки, а холодный воздух казался наполненным зловещим шёпотом, который едва слышно доносился из глубины комнаты. За окном зимний ветер завывал, ударяя в стекла, но внутри царила другая буря — буря слабости и борьбы с самим собой. Александр Сергеевич лежал в постели, отрывисто дыша — спал. Иван сидел подле, глядя в безэмоциональное лицо друга своего. — Эх, Пушкин… — Пущин поднялся и перехватил со стола влажную тряпку; провёл ею по разгорячённому лбу поэта. Было неспокойно. Только стоило Ивану отойти и отстраниться — Пушкин громко застонал, сминая одеяло, будто прося прощения за свою глупость о том, что не сказал сразу о своем худом самочувствии. Глаза, которые недавно сияли радостью, теперь едва открывались, затуманенные болью и усталостью. Кашель прерывал тишину, иногда срываясь в болезненные приступы, а каждый вдох давался с трудом, словно мороз проникал внутрь его лёгких. — Лекаря бы вызвать… — произнёс вдруг Иван, видя, как Александру с каждой минутой становится хуже. — Пустое… — хрипло отозвался Александр, приподнявшись слабо. — Пустое, слышишь?.. — вновь упал на подушку. — Прости, Пущин… — он потянулся к столу с чернилами и пером; ему, томленному болезнью ещё хотелось творить. Иван перехватил руки друга и вернул его в строго горизонтальное положение: — Лежи, стихоплет. — он дёрнул друга за нос. — После напишешь. Твоего вдохновения намного хватит. Лучше сил наберись и подумай, какие люди ждут тебя… Пушкин упирался. Он боялся, что не успеет написать всё, что горит в душе, что его слова останутся несказанными. — Дай бумагу… — сипло взмолил Александр, устало вздыхая; отдышка неприятно отдавалась в груди. — Дай перо! — почти криком. Пальцы Пушкина сжали белую рубашку Пущина последними силами, которые только он мог найти в порыве; глаза вспыхнули. — Дай… — сорвалось с губ хрипловато, он подался вперёд к Ивану, почти вплотную. Рыжие волосы друга пощекотали лицо Пушкина, а Пущин лишь улыбнулся, так, тепло и уютно. — Не дам. Выздоровеешь — возьмёшь. — Пущин увидел стеклянный, но такой уверенный взгляд, полный огненной борьбы. — Спи. — уже приказом, как бы дразня, убирая с глаз долой чернила. Пушкин лишь прошипел злобно. — У тебя жар, Саша… — щупая лоб, констатировал Иван. — Тебе отдохнуть надо… А не писать. — с настойчивостью сказал Пущин. Александр фыркнул и опять лег; в этот раз отвернулся, не желая больше разговаривать. Иван ухмыльнулся, накрывая друга одеялом; потушил свечу и закрыл дверь, оставляя Александра одного. «Пущин рядом… Это значит, что я не одинок. Его забота — как тихий огонь, который согревает меня изнутри. Даже когда тело предаёт, душа знает, что есть кто-то, кто верит в меня…» — его друг бесценный всегда с ним, всегда рядом… Всегда. Он пытался улыбнуться, но силы едва хватало. Тем не менее, в душе пробуждалась надежда — надежда на светлое будущее. «Пущин… Спасибо, друг…»

***

Бескрайнее снежное поле, где небо было затянуто тяжёлыми свинцовыми тучами, из которых не падал снег, а падали чёрные искры, словно предвестники беды. Ветер выл, пронизывая до костей, искажая звуки в жуткие стоны и крики. Александр Сергеевич стоял на Сенатской площади в Петербурге… Где-то далеко послышался выстрел; колонна из кавалерии двинулась вперёд, вооружившись до зубов… Перед ним стояли кавалеристы — лица их были искажены ужасом и безысходностью, глаза горели диким огнём, а тела казались полупрозрачными, словно призраки, обречённые бродить между мирами. Они шли в стройной колонне, шаг их был тяжёлым и неустанным, словно они тащили за собой тяжесть грехов и судеб… «Остановитесь…» — промелькнуло в сознании. «Куда же вы?» — глаза обреченно бегали по расплытым лицам гвардейцев. Пушкин оглянулся на других: тех ещё больше. Среди них он увидел Пущина — лицо друга было покрыто тенью страха и боли, глаза блестели слезами, а руки дрожали, словно пытаясь удержать невидимую нить жизни. «Нет… Пущин!» — сердце заколотилось в груди; казалось, что сейчас выпрыгнет. Он здесь, с саблей, штыком. Среди всех тех, кто решил менять устрои общества… Ошибка… Ошибка! «Пущин!» — крик, но Иван его не слышит; Александр невидимой тенью кружит около него. Внезапно земля под ногами треснула, и из трещины хлынули чёрные потоки, подобные смоле, поглощающие всё на своём пути. Колонна начала рушиться, гвардейцы падали в бездну, их крики превращались в жуткие стоны, эхом отдаваясь в пустоте… Пушкин с ужасом осознавал всю тягость. Это знамение. Предупреждение. Пушкин пытался крикнуть, предупредить Пущина, но голос его был беззвучен, губы шевелились, но звука не было. Вихрь тёмного снега поднялся вокруг, поглощая всё живое, и Иван исчез, растворяясь в мраке. Всё более невыносимей — холод проникал в каждую клетку тела, а страх сжимал сердце до предела. Александр ощущал, как тьма накрывает его, и безысходность разрывает душу. — Пущин! — Пушкин продыхает, заполняя легкие воздухом; глаза широко раскрыты в темноте. — Пущин… «Иван… он там, среди них… Я должен его спасти…» — шептал он, сжимая простыню в дрожащих руках и судорожно оглядывался по сторонам. Дверь со скрипом открылось и оттуда показался обеспокоенный Пущин, держа в руках чашку горячего чая. — Сашка, ну ты что? — он двинулся к постели; Пушкин не мог скрыть и унять дрожь в теле и голосе. Нельзя… Нельзя… Иван сел подле, поддерживая друга, протягивая чашку; рубаха была сырая, Александр не успел оправиться от кошмара. — Пущин, послушай… — он отстранил от себя чай; поднялся, смахивая с себя кошмар. — Нельзя… Иван, прошу тебя… не иди этим путём. — будто не своим голосом сказал Александр. — Эти бунты, эта борьба — они поглотят тебя. — Пушкин заметил обеспокоенность во взгляде Пущина; он ещё раз пощупал лоб и счел, что жар вроде бы отступил. — Я видел во сне, что ждёт нас всех… боль, страдания, разлуки. Не стоит жертвовать собой ради мечты, которая может не сбыться… — тихо закончил; бледное лицо не скрывало того, что он бредил пару часов назад; Пущин рядом был, стирая холодный пот. Но эта просьба заставила Ивана стиснуть зубы и посмотреть на Пушкина несвойственно злобно: — Бред… Пушкин, бред… Ты сам хочешь перемен ведь? Ты болен и эта твоя усталость говорит в тебе. — уверенно произнёс и вновь поднес чай к другу. Пушкин сглотнул, опустив глаза, и сжал ладонь Пущина: — Ты — мой друг, и я не хочу потерять тебя в этой борьбе. Помни, что жизнь — это не только борьба, но и творчество, любовь, память. Не позволяй огню революции сжечь тебя дотла, друг мой… — кошмар не отпускал его, сковывая тело; хриплое дыхание прорывалось наружу. Пущин не отворачивался, но и не отвечал. Молчал. Но после с твёрдостью заявил: — Александр… я слышу тебя. Но этот путь — мой долг. Свобода стоит любой цены. Если я не пойду, кто тогда? Пушкин сжал кулаки, чувствуя, как сердце сжимается от безысходности. — Ты не одинок, Иван. Мы вместе. Но не стоит идти навстречу смерти, не стоит жертвовать собой ради идеалов, которые могут уничтожить нас… — их дружба — самое ценное, что только есть у него. Он не может его потерять! Однако Пущин словно не слышал. Он повернулся к другу, глаза горели решимостью. — Пусть судьба решит, что будет дальше. Но знай — я всегда буду рядом, даже если мы окажемся по разные стороны баррикад. — заверил твердо. Пушкин, словно почувствовал силу в себе, он сдернул одеяло и попытался встать; после расплылся в болезненной ухмылке, как только ноги, чуть окрепши, встали на пол. — Не меняешься, Пущин… — он улыбнулся и заключил друга в объятиях. — Мне тебя не переубедить… Но… Прошу… Будь осторожен. — отрывисто, но уверенно заговорил. — Как всегда, Сашка. — Пущин засмеялся, ловя взгляд Александра и уже понимая — он не будет с ними… — Пусть ты даже не встанешь рядом со мной в этой борьбе… Пушкин опустил голову, в душе разрываясь между страхом и пониманием. Он знал — не удержит друга, но не мог смириться с этим. А сам… — Мое оружие — перо. Моя стратегия — поэзия, Пущин… В комнате снова воцарилась тишина, наполненная тяжёлым дыханием и невыраженной болью. В их сердцах горел огонь, но теперь он был разным — один жаждал мира и жизни, другой — свободы и борьбы. — Мы обязательно увидимся вновь. Как устрои поменяются, Сашка! — Увидимся, Пущин… Увидимся!