Часть 1

Очередная попытка.  Смерть от удушья, отравление таблетками, наркотиками, самоубийство, жгучее кровотечение от шрамов в виде анатомично неверных сердец, аварийный инцидент, медвежий капкан, падение с высоты, треск костей или схождение с ума.  Никогда не освобождение. Иногда кратковременное избавление от этого ублюдка. Почти каждый раз что-то новое. Каждый раз борьба. Практически всегда кровать, изнывающие, связанные верёвками руки и ослепляюще идеальная комната, декорированная условно моими вещами.  И всегда боль. Я снова проснулась здесь. При каждом новом появлении обновляется лишь тело, но не разум. Морально истощенная, не имеющая больше сил сопротивляться этому бесконечно повторяющемуся кошмару, я окончательно теряю надежду, что это реверсивный сон. Я вообще перестаю думать о чем-либо. Я перепробовала все возможное, чтобы не дать психопату овладеть мной, моим разумом и ощущением вменяемости. Он профессионально внушает мне чушь, в которую, похоже, искренне и бесповоротно верит сам. Кажется, будто его запрограммировали, и он неспособен воспринимать альтернативную точку зрения и мысли других людей в целом.  В этот раз я не оказывала такого сопротивления, и он, стараясь убаюкать меня, как делала я сама лет в пять со старыми драными куклами-инвалидами, шепчет мне что-то, что кажется ему милым, доносит на руках от душного, крипового, подстать хозяину, фургона до промерзшего без отопления и кого-то, кто мог бы последить за камином, дома. Я не вижу перед собой ничего, кроме этого ублюдского синего свитера и ублюдского черно-белого сердца. Возникает мысль о том, чтобы отскрести этот принт ногтями или вырезать его (или его владельца), но она расплывается также быстро, как я теряю сознание на кровати, которая была педантично подготовлена, и я отключаюсь в той же позе, в которой этот самодовольный псих меня туда положил.  Моя натура не позволяет лежать без дела, вследствие чего, как только я просыпаюсь, в этот раз без веревок, я принимаюсь медленно, чтобы не спровоцировать головную или какую-либо иную боль, искать малярный скотч, который в предыдущих попытках пройти этот день потерянно лежал у меня под кроватью, либо в тех, где я особенно старалась и была особенно буйной, он был небрежно спрятан за моими книгами на полках. Свисаю с кровати, вялые руки без энтузиазма тянутся вниз, пальцы нащупывают пыльный круглый предмет и поднимают его наверх.  Уже наизусть зная практически весь дом Питера, я, не глядя на скотч, нахожу кончик и отрываю кусок на глаз. Монотонно проделывая работу, я убеждаюсь, что мои действия абсолютно бессмысленны, но остатки моей безмерной гордости, стремительно сдувающейся где-то в груди, не позволяют показывать этому чрезвычайно внимательному манипулятору, что я сдалась. Не думаю, что такая тактика помогла бы мне выбраться отсюда, где бы я не была. Я полагаю?  Смирение. Признание поражения. Конечности тяжелые, будто внутри них что-то вязкое, тягучее, стремящееся заползти в мозг, чтобы он безвозвратно перестал работать. Интересно, какие наркотики он уже успел на мне протестировать за все эти дни? Последний кусок скотча заклеивает оставшиеся пробелы зеркала, подозрительно висящего на стене, разделяющей мою и кровать Питера. Закрываю глаза, медленно показываю фак заделанному "окошку для извращенца" и сваливаюсь обратно на постель.  Я теряю счет времени, пока лежу на правом боку и прислушиваюсь к шуму ветра за стенами дома. Я в растерянности. Глухой болью безысходность вместе с мурашками распространяется от горла по всему телу. Как я не пыталась бороться с ним снова и снова, он находит способ добраться до меня, либо лишить меня способности функционировать адекватно дееспособной личности. Либо он оказывается сильнее меня, либо обстоятельства, которые он создает. Не важно психически или физически. Повсюду он, везде.  Я дрожу от холода, но не могу пошевелиться и накрыть себя одеялом. Даже движения зрачков кажутся утомительными.  Питер считает ценным в его жалкой зависимой жизни всего одну вещь - меня. А путей удержать меня возле себя - бесчисленное множество. Если бы он знал, сколько десятков раз я пыталась сбежать от него, он, вероятно, отрубил бы мне все конечности и привязал бы себя ко мне.  В этот момент я чувствую, как мою лодыжку кольцом обвивает теплая костлявая большая ладонь. Перифирическим зрением улавливаю часть его тела, появление которого было благополучно проигнорировано в процессе растягивания мысленной жвачки.  Или того вязкого нечто, что всё-таки успело доползти до мозга. – Доброе утро, любимая, как тебе спалось? – этот голос я слышу чаще родительского. За последнее время я слышала только его, голос диктора новостного телеканала, последний хрип Люси, перед тем, как Питер засадил ей нож между ребер, и крик ТК, которые пытались защитить нас, подставляясь под слепую ярость психопата. "Волчица, защищающая своих волчат готова разорвать любого, кто приблизится к её детёнышам", с одной стороны - как он смеет сравнивать свою любовь с материнской, а с другой - он действительно животное. Между всем этим я бы предпочла дальше слушать гул ветра за стенами этой цифровой тюрьмы, но, к сожалению, Питер в этой локации довольно разговорчив. – Ты уже освоилась в своем новом лучшем доме? Тебе нравится, дорогая? Я принес сюда все, что любишь, вот смотри... – он, довольный собой, с улыбкой указывает на вещи в комнате и поясняет почему он первым делом притащил сюда именно их, словно ребенок, хвастающийся своим шалашом из палок и листьев. Питер продолжает гладить мою ногу, пользуясь моим молчаливым (по его мнению) согласием и его подрагивающие, но напористые пальцы пробираются под мою штанину и заставляют мурашки пробежать по икрам. Он ждет, что я прослежу за его рукой и взглядом, заинтересуюсь фанатично подобранным интерьером.  Парень замолкает, уставившись на меня и пытаясь занять как можно больше пространства в моем замутненном поле зрения, заглядывает мне в глаза, ожидая моего ответного взгляда, но я упрямо (или обреченно) не соответствую его ожиданиям, лишь циклично езжу глазами по соединениям коротких половиц прямо передо мной, вырисовывая прямоугольный знак бесконечности. Не только потому, что я выдохлась, но и потому что я знаю, как он любит смотреть в мои такие изумительные, болезненно-притягательные, соблазнительные, слишком внимательные, обжигающе-жестокие, коварные, пронзительные, гипнотизирующие, безумные, неприкаянно-обворожительные глаза. Да, эпитетов Питер знал сполна и его длинный язык был предназначен не только для попыток удовлетворить меня, а следовательно и себя самого, но и для бесконечной слащавой болтовни в ответ на мои пререкания, крики, вопли, претензии, угрозы, предостережения или требования. Я не здесь. Я не там. Я нигде. Я не где-то.  Я не в мучении и не в страдании. Я в замкнутом круге. Или прямоугольнике, не имеет значения. Воспоминания о моей настоящей жизни скребутся и искрятся под сожмуренными веками, огонь зажигается, но его тут же накрывают крышкой, перекрывая кислород. Они покидают меня, распадаются, крошатся. Кажется, будто без возможности на восстановление. Тело становится неподъемнее, настолько, что постель подо мной проминается. А нет, это требовательный недоумок забрался на мою кровать. – Милая, я сделал что-то не так? – Очередная наигранная жалость раздается сзади. Он аккуратно придвигается, на долю секунды неуклюже опираясь локтем на мои растрепанные волосы, заставляя нахмуриться; полу-ложится вдоль моей сгорбленной спины так, чтобы иметь возможность глазеть на меня сверху.  – MN, ответь мне, пожалуйста? – Даже если его тон переменится от приторно-ласкового до сурового, заставляющего сжаться и притворяться мертвым опоссумом, лишь бы не испытывать (как в десятки других раз) на себе его очередное безумие, я буду молчать. Чтобы не приносить ему хотя бы такое мелкое удовольствие, как внимание моему голосу, взаимность, хоть и вынужденная. – За что ты так со мной? Я стараюсь, мне важно, чтобы тебе это нравилось...чтобы я тебе нравился...чтобы ты говорила мне это не только невербально, – каждое уточнение вызывает у меня всё большую жалость, с каждым словом мужской голос становится всё плавнее и тише, а он крадучи придвигается ближе, протискивая согревающую ладонь между моим предплечьем и бедром, на котором оно недвижно покоится; не только невербально. Странно, что от такой близости в меня еще ничего не упирается сзади, или его возбуждают только мои мучения?  Не только невербально. Он не умеет читать язык тела. Ладно, умеет, но только когда я пытаюсь солгать. Он внезапно начинает обладать этой способностью и сбрасывает на меня груду его печалей о моем якобы (якобы?) нестабильном состоянии, разочарований во мне и моей хрупкой адекватности, злости о том, какой глупой сделала меня эта ужасная внешняя среда, раз я не понимаю, что он - самое безопасное и надежное, что я могла бы получить в этом жестоком мире. Когда я прячу под поясом отмычку или подсыпаю ему в суп таблетки. Когда я угрожаю ему, блефую или обманываю. Только тогда моё тело ему говорит больше, чем мой рот. Видимо, его безумная увлеченность заставляет намеренно или бессознательно игнорировать мои немые намеки, что он очевидно не то, чего я желаю! Хотя я говорила одно и тоже изо дня в день. Изо дня в день. – Любимая, я вижу, что ты в обиде на меня, но я, к сожалению, не могу прочитать твои мысли. Для выстраивания диалога необходимо участие обоих партнёров, – нежно объясняет основы здоровых отношений идеальный пример для подражания! Даже не знаю, чему больше обрадоваться: тому, что он еще не проник в мои мысли или что он назвал нас партнёрами. Слова не принесут никакой практической пользы для меня, поэтому я продолжаю молчать. От обилия полосок на полу и общей наркотической слабости, у меня начинает рябить в глазах, но перевести взгляд особо некуда, поэтому я их снова закрываю.  – Пока ты грустная, я тоже буду грустить. Ты ведь не хочешь расстраивать того, кого любишь, правда? – второе предложение не предполагало ответа, а тем более возражения.  – Тебе не нужно прибегать к таким детским манипуляциям, чтобы завладеть моим вниманием, я и так весь твой, – выдержав гнетущую паузу, Питер продолжает играть в соблазнителя, говоря последние слова прямо мне на ухо, поправляя пряди моих волос, а затем целуя куда-то рядом, но его голос надламывается, и я чувствую, как он приподнимается на руках и впивается в меня неморгающими глазами, наблюдая за моей бесстрастной реакцией, и вместе с коротким резким выдохом он начинает потихоньку терять самообладание.  Мои щеки вздрагивают, сдерживая нервную улыбку - я наконец нащупала его новое слабое место. Предыдущее было бесконечной преданностью ко мне - заставлять его вырывать себе зубы плоскогубцами было довольно приятно. Но не настолько, чтобы я позволила ему претендовать на мою хотя бы симпатию. Максимум, которого он сумел достичь, - это поцелуй в лоб, а в подарок удар в нос, либо соприкосновения со мной, пока он перемещает меня с места на место. Из фургона в дом. Из комнаты в комнату. Из кухни на кровать. Из ванны на диван. Из тепла в холод. Из сознания в боль. Из мягкого в жесткое. Из фургона в подвал. Из леса на операционный стол. По крайней мере, в сознании.  Если я не могу вызволить себя отсюда, то пусть он выпустит. Освободит. Даст уйти. Впервые за все время здесь с ним сегодня я проявляю инициативу и хватаю его за руку. Он замирает и завороженно наблюдает, следуя за тем, куда я тяну его, немного переваливает вес своего разгоряченного тела на мою спину. Внезапно ком подкатывает к горлу, и только лишь со слезами я сумела поднести его руку к своему горлу, сжать так сильно, насколько я могу ослабленными руками, направляя, показывая чего я хочу, произнести всего одно слово:  – Убей