Часть 2

– Убей, – мой голос звучит тихо и горько. Горечь разбавляется его классической приторной жалостью, размазывается мужской рукой по моей шее, взмокшей от внезапных жгучих слез. Рукой, которую я сама намеренно подтянула. Рукой, которую я до сих пор ощущаю под своими пальцами. Рукой, которой он уже не раз душил меня. Удерживал, оставляя подкожные кровоподтеки, вонзал нож, спасал от мучительной смерти в неживой металлической хватке капкана. Обхватывал мое лицо, чтобы заставить меня замолчать, сжать челюсти, напрячь желваки и выслушивать его очередные внушения. С каждым разом, днём, проведённым запертой здесь, он проникал под мою кожу, буквально или метафорически, всё глубже и глубже. Я жду его появления. Я устала разочаровываться каждый раз, когда он входит в эту комнату, разбивая надежды. Когда я просто появляюсь здесь. Я начинаю забывать как выглядит моякомната... Костяшки напряженно торчат из-под кожи, перекатываются, когда он нарочито нежно проводит пальцами стратегические узоры от ключиц до скул. А мои костяшки белеют, когда я сжимаю холодное покрывало. – Я никогда тебя не оставлю, – еще на втором слове из меня вырывается громкий всхлип бессилия. Его ладонь вздрагивает на моей щеке - вероятно, от думал, что эти слова должны были вызвать противоположно положительную реакцию. Подозреваю, это его любимое слово после "любовь" и всех однокоренных к нему. Любимая, люблю, влюбленный, полюбить и прочие.  – Я люблю тебя, я не хочу вредить тебе, – раздается где-то рядом, как я и предсказала.  Как же раздражает то, что он не помнит, что делал со мной, с нами, в прошлые попытки. Но я то знаю, на что он способен. Уворачиваясь от его нападок, я твердила об этом, и мне хотелось выдрать себе волосы или выцарапать его искренне удивленные глаза, ошарашенные моей осведомленностью о том, чего он, по своему мнению, не делал. Я перестала доверять себе. Но ведь и правда не делал - не в этом дне. Именно тогда я отравила себя таблетками.  Я не выдержала. Я не выдерживаю. Я не выдержу. Самоубийство не выпустило меня отсюда. Сумасшествие тоже. Я отклоняюсь назад, ложусь на спину и обеими руками хватаю его руку, прилипшую к моему мокрому лицу, коже, покрывающейся мурашками от холодных слез. Заставляю обхватить чувствительную шею кольцом. – Убей меня, – нервно и бессмысленно шёпот вырывается из моих уст, ведь сама я понимаю, что я пробовала это уже много раз. Он не убьёт меня намеренно, этот мудак слишком слаб, чтобы жертвовать своим объектом обожания. К тому же, ему незачем это делать. Но, так или иначе, я умираю изо дня в день. Ему осталось только уничтожить меня морально. Я слишком гордая, чтобы позволить сокрушить себя. Но я устала. Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть где-то.  Что же будет, если не сопротивляться, не драться, не демонстрировать своевольность и пылкость, непоколебимость? Чем кончится этот игровой день? Кончится ли он вообще? Он задушит меня своей любовью или переборщит с дозой, которую введёт мне для моего еще большего расслабления и податливости? Дрожь и нервные подергивания рассыпаются по телу. Темнота под веками сгущается, становится весомой и осязаемой. Воздух вокруг будто наполняется иголочками, раздражающими при движении. Мой рот открывается, губы искривляются, и я одергиваю себя от того чтобы повторить ту же просьбу. Ладони сжимаются воркуг запястья сильнее, в то время как его хватка на тонкой шее остается непоколебимо слабой. Я знаю, что это не то. Я не хочу признавать, что придется попробовать. Проявить слабость. Может будет достаточно, если он сделает это сам?  – Скажи мне правду. Чего ты хочешь? – Давит, заставляет меня чувствовать себя предсказуемой. Будто снова читает мои мысли. Имеет доступ к самым потаенным уголкам сознания. Чего я хочу - это не имеет значения. И он прекрасно это понимает. Или нет? Почему я так уверена в этом? Он просто программа, действующая мне на нервы. Он - часть программы? Он - такой же заложник программы? Почему он любит меня? Мучительно и монотонно. Отрезвляюще и сверепо. Пьяняще и фанатично. Я снова забываю, на что он способен. Он сверлит взглядом дырку в моей голове, вливает и выливает из неё всё, что захочет. Когда-нибудь жизнь даст мне хороший урок, и если я сама не выкашляю жалость, стоящую поперёк горла, то, создавая выбор между удушьем и повиновением, она вынудит меня проглотить и вследствие медленно умирать от отравления, скрючившись у её ног. Буду клясться, что больше не поддамся этому мерзкому, унизительному чувству, пока мой взгляд не остекленеет. Действительно, больше никогда. Я - просто программа, действующая ему на нервы.  Я не замечаю, как его горячая до колкости ладонь ложится на мое плечо, что я давно не держу его, а мои руки ослабленно лежат на собственной груди, заслоненной тенью нависающего надо мной парня. Другой касается моей руки, чуть переплетает пальцы, но я инстинктивно вырываюсь. Как назло, он не удерживает. Как галантно. Было бы все гораздо проще, если бы он сделал это, применив силу. Именно этого игра и ждет. Кульминация. Я пройду этот чекпоинт, смогу "сохраниться", и выйти, а без него прогресс, мягко говоря, теряется.  Молчание. Тишина. Кажется, он вовсе не дышит. Или я совсем оглохла. – Ответь мне, милая, – слышу вполне отчётливо. Подтягиваю его руку, покорно лежащую возле меня, словно щенок на безлюдной дороге. Кожа мягкая, тонкая, все еще горячая. Запястье крепкое. Провожу тихонько, маленькими касаниями подталкиваю, накрываю свой рот мужской ладонью и прижимаю, не жалея сил, так, чтобы ощущить давление слизистой на зубы. Он позволяет делать все, что мне вздумается, будто я маленький обидчивый ребёнок, который не может совладать с эмоциями, упершийся, играющий в молчанку, но крайне нуждающийся в понимающем взрослом.  Чувствую удушение, когда впервые поднимаю взгляд на него. Наворачиваются жалостливые (опять) слезы, нервно вжимаюсь в постель. Новые, очередные сердечные кровоподтеки маняще смотрят на меня из-под его почти полностью расстёгнутой домашней черной рубашки. Несмотря на многочисленность дней, проведенных здесь, я до сих пор не вычислила логику, которой он руководствуется, когда режет себя. Спустя столько раз я все еще боюсь его. Его глаз. Пустых и переполненных одновременно. Ничего не гарантирующих. Лучший способ избежать плохих вестей - сломать почтовый ящик. Поэтому я избегала их. Но мне уже давно нечего бояться, поэтому, хоть и трусливо, но я не отвожу взгляд. Он смотрит пронзающе, будто упиваясь моим недоумением. Его лицо смертельно неподвижно. Предсказать, что он будет делать в следующую секунду можно только в тот момент, когда бежать уже поздно. Обычно он действует решительно. Сейчас Питер выжидает. Я хватаюсь пальцами за его ладонь на моем лице, когда чувствую, как он пытается незаметно для меня отодвинуть её, сопротивляюсь, следую лицом за ней. Я снова вглядываюсь в его глаза, и он пользуется моей секундной обескураженностью: – Ты ведь не хочешь молчать, MN, я знаю, я точно знаю, – внезапно его ладонь сжимает мою челюсть крепче, чем я предполагала, ноготками скребусь по тыльной стороне ладони. Пытаюсь держать расстояние между нами, в то же время продолжаю держаться за его пленительную руку; вжимаюсь в постель, но в итоге соскальзываю с подушек, оказываюсь только ниже под ним.  Эта бесконечная двойственность не только в нем, но и во мне.  Он медленно, прощупывая, оценивая мою реакцию, подбирает слова: – Ты думаешь, что это то, что требуется... требует она от тебя ...но почему ты так уверена, что это спасёт тебя? В чём твое спасение?  Возникает ощущение, будто он долго размышлял над формулировкой, прежде чем сказать это. Я должна найти какой-то подтекст или метафору? Решил поиграть со средствами художественной выразительности? Он понимает, что все это - игра? Он осознает, что я пытаюсь сбежать отсюда который раз? Он не даст мне умереть? Или это очередные стремные клишированные фразочки, сказанные с целью запутать меня еще больше? Или оповестить, что я качусь в пропасть навстречу его безумству. – Это не ты, не настоящая ты. Я люблю тебя такую, какая ты есть - реальную, живую, азартную, бойкую, – он усмехается, оставляя секундную паузу для флешбеков, нахлестывающих от его слов, – Люблю попавшую сюда, люблю пусть даже до самой смерти...  До самой смерти. Он помнит. Ты помнишь? Это твоя очередная игра слов? Сочетание звуков и смыслов пробираются мне в голову, вызывая зуд и раздражение, сжирая гниющую часть мозга, отвечающую за восприятие реальности. Я чувствую. Я вижу только его, весь мир сжался до квадратного метра, из которого активно выкачивают воздух. Подмечаю, что не дышу, видимо довольно давно - ощущаю боль в груди. Царапаю его ладонь, прикованную к моему рту. Теперь я хочу говорить. Он снова преграждает мне путь. Он везде. Повсюду внешнее тепло.  Внезапное давление на моё лицо в сторону его правого плеча, быстрый, несдержанный, но усердный и звонкий поцелуй в скулу, поворот обратно. Безуспешно и поздновато пытаюсь сдержать его, или только делаю вид, что сопротивляюсь - я знаю, что он не полезет ко мне, пока я сама не дам ему разрешение. Хочет уничтожить мою самоценность. Мои руки на его груди, корочки заживающих шрамов под пальцами, чувствую вес его тела и слабость своих рук. Свою слабость. Делает вид, будто я удерживаю его от того, чтобы он свалился на меня. Наклоняется ближе, убирает руку с лица лишь чтобы ею засунуть мою глубже под его рубашку, прижимает к бешено стучащему и плавящему кожные покровы сердцу. Я не успеваю зачерпнуть достаточно воздуха, продолжаю чувствовать фантомное давление его руки на лице. Его руки повсюду.  – Разве это - не истинный смысл существования? Быть с тем, кто по настоящему ценит и любит тебя? Вглядывается в мое растерянное лицо. Всем своим существом он излучает разочарованность и отчаянность. Что он будет делать, когда я исчезну? Если я исчезну.  Он проводит моими пальцами по свежим ранам, смотрит на это действо в наслаждении и нетерпении, в ожидании моего ответа содрогается под ними, прикрывая глаза.  – Это я сделал для тебя, – шепчет, смущаясь, уголки его губ на секунду приподнимаются.  Я закрываю глаза. Слишком ярко. Слишком близко. Органы чувств кричат о перегрузке, либо, не выдержав, отключаются. Необходимо позволить ему меня сломать. А не мне самой в очередной раз разбиться, умереть или сойти с ума. Так запланировано. Его пальцы скользят по моим пальцам, запястью, большой палец оглаживает скопление вен на сгибе, идет дальше, следит за моей реакцией. Локоть, предплечье - ничто не остается без внимания. Жмурюсь. Перед глазами динамичные метающиеся картинки, вопли, его гипнотизирующий тембр, металлический привкус во рту, царапины, синяки на тех местах, что он гладит сейчас, теплые от сочащейся крови раны, его руки, старательно доставляющие мне боль. Боюсь, что в любую секунду это может повториться. Касания вызывают напряжение. Невольно отодвигаюсь влево, инстинктивно избегая мнимо ласковых прикосновений, утыкаюсь в его правую руку, стояющую локтем на постели. Челюсть стягивает, нервы на пределе - старательно убирает распушившиеся от трения волосы за ухо, заботливо поправляет пряди, а я так и вижу, как он жжёт меня взглядом, накручивает их на кулак, тянет, дергает и стаскивает меня с постели, когда я пытаюсь отпихнуть его от себя единственной уцелевшей ногой. Собственные крики оглушают. Его глаза даже под веками ослепляют.  Пытаюсь спрятаться от него в нём же.  Цепляюсь, прижимаюсь лбом к предплечью. Обхватываю руками будто мягкую игрушку, которая обязательно защитит от всех нависающих надо мной монстров. Тем временем пальцы его свободной левой руки, впервые изучающей меня в (если так вообще можно назвать мое текущее состояние) сознании, обжигают кожу ушей, щеки, скулы. Я дрожу, чувствую его напряженные мышцы. Я стерплю это.  Так нужно.  Хочу перехватить его руку, успевшую сползти на вытянутую как струнка шею. Обхватывает полукольцом, практически невесомо. Я подавляю импульс. Подставляю шею больше, распрямляюсь, но при этом пытаюсь отодвинуться дальше, хотя ползти уже некуда. Издевательство над моим крошащимся сознанием. Он не делает ничего из того, о чем кричит и что предсказывает моя нервная система, но я задыхаюсь. Я как изъезжанная пластинка, протоптанная дорожка, на которую свернешь не раздумывая, которая внушает доверие, несмотря на грязь и песок, смешанные путями ходоков. Траектория, по которой летит нервозно отточенный удар. Начинаю сомневаться в гибкости своего разума и разочаровываться в эффекте бабочки, напрасно отрабатывающему из-за моих бесконечно неверных выборов.  Его колено рывком протискивается между моих ног, обледеневших от температуры в комнате. А мне жарко и нечем дышать. Придвигается ближе, коленом чуть раздвигает мои. Гладит по волосам, от самой макушки, снова убирает прядь за ухо, по шее, плечу, скользит кончиками вниз вдоль тела, останавливается на талии, будто ненамеренно просовывает пальцы под задравшуюся футболку, обжигает. Видимо смирившись с моей упрямостью и тупой гордостью, ставит вопрос иначе:  – Ты же не хочешь умирать?  Так запланировано.  – Зачем ты играешь со мной? – звучит невинно. В этот раз. Ладонь касается голой кожи, впускает холодный воздух под одежду, оглаживает талию шире, считает ребра, не касается груди.  – Тебе ведь страшно. Тебе каждый раз страшно, – от того, как я сдавливаю его руку, служащую мне предательской опорой сейчас, боюсь, остануться следы. Куда делись моя холодная расчётливость и опустошение?  – Тебе не нужно умирать, – сжимает кожу на ребрах, наклоняется и упирается лбом в подушку, а щекой прижимается к моей голове с правой стороны; так близко, что я чувствую его вздымающуюся грудь на своей окаменевшей, – Тебе нужно остаться здесь, – зачесывает мои волосы назад, небрежно натягивая, скручивая в легкий жгут, заставляя меня поймать еще один флешбек, а после мягко, даже трепетно, целует в шею, прямо возле уха, – Со мной, – выждав полсекунды и не получив по лицу, целует снова, проводит губами, ниже, вжимаясь в натянутую мышцу носом, на удивление тоже горячим, тихо вдыхает, выгибается, будто пытается найти лучший угол, не смазать нежность с дрожащей невинности, не испортить, попробовать самый лакомый кусочек, – Останься... – тихо произносит он, обдавая кожу горячим дыханием. Дышу ртом, отрывисто, сглатываю вязкую слюну, не могу заставить себя шевелиться. Ломит кости, ребра, как после лишней кружки кофе. Так нужно.  Я слабо киваю головой куда-то в сторону, пока его жадный взгляд бегает по мне, в поисках еще более сладкого кусочка, который он сможет незаметно присвоить себе, притворившись голодным, всеми загнобленным воробьём. Нужно следовать его программе. Он сам подсказывает мне ответ. Мне не нужно умирать. Я цепляюсь за эту мысль как за соломинку во время смерча.  Он замирает. Я киваю еще раз. Еще слабее чем ранее. Я слышу, как он пытается сдержать своё интенсивное дыхание, чувствую, как улыбка расплывается по его лицу. Сейчас он съест меня заживо. Я готова пережить всё что угодно снова. Даже если он будет сдирать с меня по слою кожи зубами в пылу страсти, я переживу это. Он двигается медленно, будто специально, крадётся, сливаясь со мной воедино. Обхватывает меня обеими руками, прижимая, сдавливая бока предплечьями, выдыхая, прилегая к лицу, размазывая поцелуи, взбирается выше, обхватывает шею двумя руками, с давлением гладит, наблюдая за моим прерывистым дыханием и покрасневшими от долгого сжимания губами. Задерживается на правильно подобранных точках, поддушивает, пробирается под футболку, ведёт рукой вдоль позвоночника вверх, а затем вниз по лопаткам, царапая, заставляя прогнуться, прижаться. Легко манипулирует частями тела, будто играет с ватной куклой.  А я всё думаю, когда же он уже сделает это. Слеза скатывается по моему лицу, губы дрожат в попытке не выпустить еще несколько. – Можешь остановить, когда захочешь, – реагирует быстро, но уже не может себя сдержать, остановить, процесс запущен. Я его запустила. Раньше он никогда не говорил это так. Он всегда "знал", чего я хочу на самом деле. Что, на самом деле, я просто лгу сама себе. Он зацеловывает дорожку слезы, соединяет наши ладони, гладит пальцы, костяшки. Продолжает держать мою руку, но с трудом отрывает себя от меня, чтобы, с остервенением выпуская воздух через мокрые припухшие губы, смотреть только на мои. Я решаю, что это самый подходящий момент. Толком не собравшись с силами, не успев ничего обдумать, задержав дыхание, будто я собираюсь съесть лекарство от отравления, приподнимаюсь и слепо целую его, задерживаюсь на пару секунд и сваливаюсь обратно на постель. Он успел только коротко ответить. Держу глаза закрытыми, надеясь больше не увидеть его. Но он все еще гладит мою ладонь, а моя голова все еще налита свинцом.  – Скажи, если не хочешь. Хочу. Иллюзия, будто у меня есть выбор. Будто я делаю только то, что действительно хочу. Не хочу. Сделай же это сам, ублюдок. Раздави меня. – Держи мою руку, – он вкладывает свою ладонь гладкой тыльной стороной в мою, цепляет мизинцем, и сплетение рук оказывается перед моим лицом. Я льну к его руке, такой горячей и взволнованной, трепетно завороженной, подтакливаю своей рукой, глажу себя его ладонью. – Видишь, теперь это делаешь ты, – касается бровей, переносицы, гладит тонкую кожу вокруг глаз, синяки, рубцы, родинки. Это делаю я. Это делает Питер. Это я руковожу им. Это он влияет на меня. Он, не прекращая усыплять меня настойчивыми ласками, незаметно переместил мою руку на своё лицо, с силой прижался, осыпал поцелуями каждый палец, каждую выемку на внутренней её стороне, и, потеревшись, словно кот, замедлился и замер. Его взгляд метался, то опускался куда-то неконкретно вниз, то возвращался к моим губам.  Сквозь зубы, будто не хотя, он произнёс: – Я всего лишь прошу тебя быть искренней со мной, – тепло его тела начало поглощать меня. Я плохо помню, что было дальше. Это не касания кожа к коже. Это состояние, ощущение. Он опустился ближе, поцеловал меня в уголок губы, справа, слева. Я поддалась импульсу, потянулась за главным поцелуем, но надавив на его шею, ощутила сопротивление.  – Искренней.  Дрожь в ногах. Удерживается только благодаря давлению его тяжелого тела. Трясущиеся веки. Он сжимает футболку подомной. Я потянулась к источнику тепла, его чувств. К месту протечки - его шрамы. Жалостливый выдох прямо мне в губы. Скулеж, когда я соскабливаю ногтем тоненькую корочку, преграждающую мне доступ прямиком к его сердцу. Сминаю напряженные мышцы, ткани, кожу, размазывая капли крови. Искренне. Пробую второй раз. Подтягиваю его за шею к себе, он сам находит идеальный угол, чтобы вжаться в меня и позволить покончить с этим. Вкус прогорклой мяты. Хватается за меня, не оставляет воздуха, сминает губы, не создавая ни одного жалкого миллиметра между жалкими нами. Тепло, горячо, ужасно. Пылко, омерзительно, рвано. Тягуче, мягко, болезненно.  Так нужно.  Так запланированo.

END OF DAY 5.

Люминесцентный свет. Пикание технических приборов. Незнакомая картинка. От радости и шока возникает тупая боль в висках.  Я выбралась.  Это он давал мне подсказки, или твердила его программа?