никто не выносит трезвых.

Кондиционер в кабинете шумел, как чужой сон. Мужчина в костюме листал её документы, чередуя страницы с таким выражением, будто искал там что-то большее, чем грамоты, оценки и справки. Может, причину, почему она вообще здесь. — Обучение за год стоит 2 630 евро. С учётом регистрационного сбора, поступление обойдётся вам в 4 250 000 вон. Оплату можно будет разделить на два семестра. Наш диплом бакалавра не только открывает путь в хорошие рестораны, но и — при желании — позволяет открыть собственные курсы после окончания учёбы. Приём заявок закрывается через четыре месяца. — Представитель университета сидел напротив неё в костюме цвета скуки, на лице никаких эмоций не было, и по тону голоса было слышно что он устал повторять уже эту фразу каждома кто заходит в этот кабинет. У неё было столько грамот, но здесь, в этом офисе, всё это значило ровно ничего. Здесь говорили не победы. Здесь говорили деньги. А у Рей их не было. Не просто мало — не было вовсе. Каждый год она откладывала подачу документов, каждый раз надеясь: вдруг получится, вдруг хватит баллов. Но снова — нет. Очередное «нет» в её длинной коллекции отказов. Всё время — «потом». Всё время — «может быть». А в 26 она всё ещё стояла перед закрытой дверью, держась за ручку, как за шею. Она всё ещё жарила бекон за копейки, возвращалась домой под утро, пропахшая маслом и криками пьяных гостей. — Я вас поняла. Спасибо, что приняли. — Она поклонилась и вышла, стараясь не зарыдать и выкинуть все свои документы в урну возле двери. 4 250 000 вон. Сумма звучала как приговор, как вес чужой мечты, который ей не поднять. По пути домой она зашла в банк, проверить баланс. 554 000 вон. Даже не половина от половины. Она глубоко вдохнула, на выдохе сунула руку в карман — считать сигареты. Теперь пачку придётся растянуть не на два, а на четыре дня. Хоть какая-то экономия. Бросить курить она себе давно уже не обещает — ведь хоть что-то стабильное должно быть в этой жизни. В подъезде пахло мамиными блинами — значит, отчим успел заехать на обед тоже. В это время мама не готовит просто так, только если кто-то дома. В прихожей царил идеальный порядок: аккуратно расставленная обувь, одежда на вешалках, чистый ковёр. Два кота лежали возле тумбочки, дремали. И вот — она. Рей ворвалась, как резкий порыв сквозняка: скинув вещи как попало, бросив сумку прямо на пол, прошла вглубь этого идеального мира, оставляя за собой бурю. — Рей, солнышко, я надеялась, что ты сегодня зайдешь к нам. Садись, — женщина за пятьдесят, в забавном цветочном фартуке, стояла у плиты. Отчим уже ел, не дожидаясь девушку — его могут вызвать в любую минуту. — Беги, помой руки, я купила твоё любимое черничное варенье. Глядя на это, Джей Джи хотелось плакать. Отчим — Ли Хон никогда не ждал никого, в любой момент мог уехать на работу, как единственный кормилец, был главой семьи и никто не злился на него за это. Мать, Е Рин, уже давно не работала из-за проблем со здоровьем — отчим сам настоял, чтобы она занималась любимым делом — рисовала, поэтому женщина продаёт свои картины. Иногда у неё бывало по 5–6 заказов в месяц, но сейчас, как и в последние полтора месяца, — тишина. Она занималась домом, вырастила оранжерею на балконе. Если бы у Ли Хона не было своей фирмы, Рей пришлось бы отдавать все свои сбережения на помощь дому и лечение матери. Сейчас она лишь помогала оплачивать коммунальные расходы. — Ты не хочешь есть? — женщина стояла у плиты, переворачивая очередной блин. — Как прошло собеседование в университет? Чёрт. Только не этот вопрос. Ещё один скандал про «пора бы прекратить и подумать о другой профессии» — она и так уже пошла учиться на совершенно другое дело, которое ей к чёрту не сдалось. Отчим снова предложит заплатить за обучение, но Рей знает: за этим последует новый груз. Придётся найти ещё одну работу, чтобы вернуть «безвозмездную помощь». Она еле оплачивает свою аренду, не то чтобы отдавать ещё отцу и копить на следующие годы обучения. Пришлось бы вернуться жить к родителям, а это она себе точно не позволит. — Я не прохожу по баллам на бесплатное обучение. Ничего, осталось накопить не так много, чтобы закрыть хотя бы один семестр. А потом, возможно, найду работу получше — по рекомендациям университета. — Я рад слышать, что ты не отчаиваешься. Садись к нам. Мы так давно не сидели всей семьёй вместе. Мы с мамой скучаем по тебе. — И я скучаю по вам. Дайте мне немного времени — и всё будет как раньше. Я обещаю. Я принесла деньги за коммунальные, если нужна будет ещё какая-то помощь, звоните. — Каждый раз она куда-то убегает. Она приходит, когда все спят или уже когда все ушли. Бросает конверт на обеденный стол и снова убегает жить свою никчемную жизнь. Живя в одном подьезде, девушка ощущает себя призраком своей семьи. Хаосом среди порядка. — Ты же помнишь, если что — можешь пойти работать ко мне. Я тебе это каждый раз говорю. Под моим крылом, в костюме — важная дама, — он смотрел на неё с теплом, но Рей чувствовала, как сжимается внутри. Отчим рассмеялся, глядя на названную дочь. На вид она скорее напоминала трудного подростка, чем взрослую женщину. — Да, пап, помню. Спасибо. Всё будет хорошо, не переживайте за меня. Я должна бежать, простите. Но я обещаю — мы скоро сядем и пообедаем вместе, как в старые добрые. — Поклонившись родителям, Рей побежала к себе «домой». Рабочая униформа хаотично закинута в сумку, наушники — туда же. Остановившись у зеркала, Джей Джи взглянула на свои мешки под глазами — отвратительно. Года три назад, когда она безубыточно торчала выглядела и то лучше. До метро идти минут пятнадцать, ехать до работы ещё тридцать пять. Она даже успеет спокойно выкурить сигарету с кофе на работе. Плюс одна экономия — ведь кофе для персонала у них был бесплатный. Только за одну полную смену девушка могла выпить до пяти порций. И вот она перед дверями «Пентагона». Персонал уже понемногу собирается. Каждый из них считает это место подработкой перед чем-то серьёзным в своей жизни, но пока никто не собирается отсюда уходить. Здесь — одна из самых высоких ставок за час, за девятичасовую работу она могла унести с собой около 65 000 вон — что было немало. Сегодня суббота — выходной день. Значит, она сможет отработать плюс час. 18:46. Рей открывает дверь в помещение и сразу замечает, как бармен машет ей рукой — уже с чашкой кофе в руке. — Одна большая порция «жидкого инсулина» с двойным сахаром для мисс «Спасибо за халявный клаб-сэндвич на ужин сегодня», — с усталой улыбкой протянул Хон Со стакан, в котором отражались блики неонового света. Кофе был густым, как ночь за окнами клуба. — С каким настроем ты сегодня? — Будто фура проехалась по мне с самого утра, — голос Рей прозвучал чуть хрипло, будто внутри неё до сих пор перекатывался утренний осадок. — Ханыль уже на смене? — Она с Нам Гю в кабинке. Ускоряются к вечерней посадке, — отозвался он, ставя шейкер на стойку. Металлический стук по дереву звучал как начало обратного отсчёта. Рей тоже предлагали снова «ускориться» — не раз и не два. Но она держалась. Из всех зависимостей которые у неё были, она оставила самую «мягкую» — траву. Казалось, безопасная. Лёгкая. Как дым — сквозь пальцы. Но с ней всё было иначе. И у неё даже это вызывало привыкание, её тянуло. Она пыталась не тратить на это слишком много денег — граммы обменивала на еду, на странные формы дружбы. Всё ради экономии. Всё ради контроля. Хотя контроль давно уже был иллюзией. — Скажи ей, что я жду в курилке, если увидишь. В десять твой сэндвич будет ждать тебя на раздаче, —кивнула она, забирая чашку и направляясь вглубь зала. Рей мечтала о работе в шикарном ресторане, но для таких мест нужна была хорошая рекомендация, которую она и пыталась выбить через университет, она включила плиты и выскользнула на улицу — в сырой, затхлый воздух, наполненный запахами дешёвого табака и бензина. Там было легче дышать, чем внутри. — Ты чего так рано? — голос Ханыль вспыхнул, как спичка, за спиной. Она подошла легко, по-кошачьи. Зрачки расширены, в руке пластиковая бутылка с водой, будто она собралась не работать, а выйти на сцену. — Здравствуйте, — Рей чуть склонилась в сторону администратора, что стоял рядом. Их разговоры всегда были короткими, как перекуры. За год — не больше трёх фраз. Она держалась официально, как на утренней перекличке в армии. — И тебе добрый, — добавила она уже Ханыль. — Вижу, ты настроилась на смену заранее. — Ага. Сегодня я на ВИП-ке. Через час начнётся полная срань. Снова этот Танос забронировал две кабинки. Мы с Нам Гю пришли пораньше, чтобы сдвинуть столы. Уже вижу, как он пьяными глазёнками попытается усадить меня к себе. — Зато чаевые у него какие. Глянь, ни разу не слышал, чтобы ты жаловалась, — влез в разговор Нам Гю, ухмыляясь. Он был ровесник Рей, но ощущался старше. Взгляд — тяжёлый, будто он видел больше, чем должен. Один из тех администраторов, что держат клуб на плаву, но сам при этом тонет по уши. С ним никто не спорил. И не только потому, что уважали — просто не хотели сталкиваться с тем, что скрывалось за его спокойствием. В Нам Гю было что-то… нервное, как у проводов, что гудят от перенапряжения. Рей избегала даже спрашивать у него про «товар», если ни у кого другого не было. Его аура была как магнит — и как ток. Притягивала. И било. — Ой, да отстань, дай поныть, мне ещё целый вечер улыбаться людям. — Ы Ханыль толкнула легко администратора. — Ты с универа? По взгляду вижу что ты услышала не то что ожидала. — Ага, не то слово, — Рей выдохнула дым с легких, вот бы проблемы можно было бы так легко выдыхать. — Я думаю, я даже не буду пытаться собрать деньги, к черту это всё, на кого я там учусь? — Девушка задумалась, переводчик, работа хорошая, выскооплачиваемая. — Буду детей учить, пойду в офис, забью хуй на себя и свои амбиции. Или перееду, в других странах не так тяжело с этим делом, умеешь держать нож в руках — профессионал! Девушка рассмеялась, почти истерически. Нам Гю ничего не понимал, он слышал не так много о ней, вроде как работала тут с ним уже год, а тет-а-тет так ни разу и не общались. Девушка дольше двух шотов на афтер-пати не оставалась, пропадала среди веселья, никогда не сидела с ними за одним столом на сборах. Всё что он знал о ней, это то что Ханыль не позволяла никому кроме Хон Со наливать ей, причину сего действия он не понимал тоже. Девушка знала что тут буквально каждый под чем-то, или до, или после работы, чаще даже во время. Она не хотела возращаться, четыре года назад мать принудительно отвела её в рехаб, год жизни был прокапан капельницами и лекарствами, обещаниями что она будет чистой, но увы, в первый же день как она арендовала квартиру — она накурилась. Так и вошло в привычку, засыпать не от таблеток мелатонина. — Заткнись. Если честно, не понимаю почему ты так рвешься поступить, тебе всего лишь отказали в четырёх заведениях, это не значит что остальные тоже откажут. К тому же, тебе настолько не нравится работать с нами, что ты готова сбежать в другую страну? — Ханыль успокаивала её в кабинке туалета после каждого звонка, после каждого отказа, после каждого «в пизду, я больше не буду пытаться». — Семь. Семь ресторанов мне отказало. Я люблю работать с вами, но будем честными, с такими успехами к сорокам я буду мыть посуду. — Я вот не собираюсь дожить до сорока, так что я не думаю о такой ерунде. — Влез в разговор администратор. — Извините, конечно, что я так говорю, но какая разница что будет в принципе даже завтра? Тебе бы перестать думать о масштабности жизни, тогда всё пойдёт в гору. Когда не ожидаешь, не разочаровываешься. Нам Гю покинул курилку не дожидаясь ответа девушки. Ему было плевать не неё, на её мечты и планы, у него через час полная посадка, а он даже от дорожки ещё не успел взбодриться, вот это действительно проблема. Поток заказов сменялся вспышками агрессии. Пара перекуров — как передышки в окопах. Крики официантов на кухне не мешали гостям — они мешали только тем, кто ещё пытался сохранять остатки здравого смысла. А может, и тем уже было всё равно. К трём утра в заведении остались только персонал, постояльцы и близкие друзья заведения. Диджей давно плыл — музыка стала фоном для бесплатного афтерпати, где запрещёнка лилась свободно, а танцы на столах казались вполне логичными. Ханыль в полусумрачной ВИП-ке собирала бокалы, стараясь не встретиться глазами с Таносом. Хон Со у барной стойки протирал стекло бокалов до блеска, который уже никому не был нужен, и разливал остатки вечернего света в шоты. Клуб доживал до утра. — Пиздец. Этот придурок всунул мне в карман пятьдесят штук, — выдохнула Ханыль, проходя мимо Рей с измятыми купюрами в руке. Улыбка её была перекошенной, как будто сама не верила, что это случилось. — Надеюсь, он не думает, что я поеду с ним за эти деньги. Пятьдесят тысяч. Больше, чем Рей зарабатывала за весь вечер у плиты. Может, она действительно занимаеться не тем? Какие, к чёрту, «стаж перед поступлением», какие «подработки» — кому вообще в этой жизни нужен твой путь, если его никто не собирается оценивать? Она вышла наружу. Воздух ночи был плотный, влажный, как ткань, прилипшая к спине. За спиной глухо гудел клуб, и басы отдавались в ступнях. Рей достала мятую пачку сигарет — шесть обычных и три свернутых вручную косяка. Сухие пальцы выбрали один из самокруток, и вскоре едкий дым коснулся лёгких. Он был как старый знакомый, с которым у тебя нет общего будущего, но ты всё равно встречаешься время от времени, просто потому что с ним легче молчать. — Ой, а что это за запах я слышу, малышка Рей? — голос Нам Гю вспыхнул из темноты, будто включился свет над сценой. — Решила расслабиться раньше нас? Он был слишком бодрым для этой части ночи — как будто его нервная система жила по отдельному часовому поясу. Всегда на подъёме, всегда в себе, как будто снова вдохнул что-то, чего нет у других. — Будете? — Рей чувствовала, как лёгкая ватность заполняет тело. Ложный дофамин уже разливался под кожей. Она протянула косяк. Он усмехнулся, как будто ждал именно этого. — К чему формальности? — он затянулся и тут же морщится. — Ого. Я думал, ты хотя бы мешаешь с табаком. — Мы не переходили на «ты». Я не хочу нарушать субординацию без разрешения, — ей всё труднее было фокусироваться на лице собеседника, но речь пока держалась. Он опустился на корточки, колени заныли, так что он сел рядом на асфальт, прислонившись к стене. — Такая правильная. Забавная, — он достал стакан, в котором что-то плескалось. — Не бойся. Там ничего запрещённого. Я знаю, ты не употребляешь. Я не совсем мудак. Только наполовину. Глоток после пары затяжек — это было почти естественно. Как шаг в сторону от чего-то, что и так трещит по швам. Водка. Прямо, без льда, без объяснений. Обожгло горло. Она прищурилась, по коже прошёлся холодок. — Господи, хоть бы предупредили что там водка, — буркнула она. Он засмеялся, тихо, но искренне. Косяк вновь сменил владельца. — Я хотела спросить… — Рей провела рукой по колену, как будто ища опору. — Как вы относитесь к тому, чтобы я попробовала поработать в зале? — Из-за чаевых загорелась? — он порылся в карманах, нащупывая сигарету. Рей молча протянула свою пачку. — Спасибо. В принципе, не против. Но тебе может не понравиться. Там иногда невыносимо. Драки, скандалы. И я не всегда могу быть рядом, не всегда могу… ну, знаешь, среагировать. А у Ханыль просто детектор на уёбков. Вот и держится дольше остальных. — Нам Гю вспомнил разговор с ней пару часов назад, может это момент узнать её историю. — Что такого особенного в этом универе, что ты так хочешь поступить? — Наверное, ничего. Но… — она смотрела в асфальт, будто там можно было разглядеть хоть какую-то логику. — Я ничего не достигла, у меня нет семьи, детей, даже нормальной квартиры. Я живу от аренды до аренды. Всё, что у меня есть — это фантазия, будто поступление всё исправит. Что если я попаду туда — я стану другим человеком. Она замолчала. Он не знал, что ответить. И потому — не ответил. Нам Гю молча смотрел на неё. Рей сидела, облокотившись о стену, голова запрокинута к небу, где миллиарды звёзд горели просто так — без причины, без адресата. Свет, которому плевать, кто на него смотрит. Он поднял взгляд вслед за ней. И, может, ему показалось, но одна из звёзд будто погасла. Там, где она смотрела. Смешная. Вечно выкала, кланялась, держала спину прямо, будто каждый шаг — часть великой миссии, работала так усердно, будто это действительно имеет какой-то большой смысл. А сейчас? Спроси, «зачем» — и она ответит: не за чем. — У меня, например, особого смысла нет ни в чём. Я просто работаю в заведении, где мне комфортно. Люблю деньги. Люблю, когда не болит голова. Зачем думать что какое-то действие поменяет все с ног до головы, если можно просто… жить? Без надрыва. Рей молчала. Внутри — тишина, как в усыпальнице. Когда-то, в двадцать один, ей казалось, что всё только начинается. В двадцать три — что можно всё бросить и снова начать. В двадцать пять — впервые трезво посмотрела на свою жизнь, и она ей не понравилась. — Пошли. Я не умею утешать и поддерживать, но умею мешать коктейли не плохие. Если действительно не думать о завтра — оно не наступает. Нам Гю встал и протянул руку, это был её пригласительный билет на вечеринку, на которой она обычно не оставалась. Пару секунд Рей сидела, словно вмёрзла в асфальт. Он прав. Здесь точно не станет легче. Она вложила свою ладонь в его. Тёплая, чуть влажная — как реальность, от которой не сбежать. В клубе музыка встретила их, как волна в лицо. Свет мигал с рваным ритмом, лица людей расплывались, таяли, словно недосмотренные сны. Всё вокруг плыло, теряло форму, как стекло под пальцами во сне. Всё казалось неправдой. Или, наоборот, единственным, что вообще реально. Администратор ушёл куда-то в глубь зала, ища свою компанию, девушка осталась стоять одна среди танцпола, внутри пульс стучал в такт музыке. Казалось, что лимит на алкоголь уже давно достигнут. Но тело двигалось по накатанной, но подойдя к бару Рей машинально схватила стакан. На дне прозрачной жидкости валялись две таблетки. «Поставь обратно» в голове будто боролись двое. Трезвость против небытия. Обещание матери против того сладкого провала, где нет боли, нет вины, нет ничего. И видимо трезвость сильно хромала когда вышла на ринг. Сделав два глотка, Рей расмеялась. Проиграла. — Чёрт… — Хон Со замер, когда увидел, какой именно стакан она взяла. Его лицо исказилось. — Рей! Скажи, ты выпила?! Кажется каждый второй знал о её проблеме. Каждого попросила не предлагать. Каждому объяснила почему, а тут взяла, и сама себя предала. Она кивнула, ухмыляясь. Щёки уже начали розоветь. — Там был экстази, — прошипел он. — Я знаю. Она сделала ещё глоток. Секунда — и веки дрогнули. Удар пошёл по телу, как горячая ртуть. Бармен подбежал к Ханыль, запыхавшись, быстро выдохнул ей суть — и исчез. Та, будто кто-то выдернул из неё остатки кайфа, выпрямилась, трезвея за пару секунд, и направилась искать подругу. Ошибкой номер два была не сигарета. А то, что всё это ей понравилось. Когда Рей откинулась на спинку дивана в ВИПке, сигарета в пальцах казалась не просто привычным жестом — это было якорем, последней связью с реальностью. А всё остальное — отплыло. Резко. Без предупреждения. Щелчок. Мир стал объёмным. Цвета — не просто ярче. Они были живыми. Неон будто шевелился, стекал по стенам, как жидкий мёд, обволакивая всё. Музыка больше не играла — она текла сквозь неё, как кровь по венам. Каждый бит — отдельный орган. Она чувствовала, как вибрируют волосы. Как дышит кожа. Как внутри грудной клетки раскрывается нечто горячее, розовое, безымянное. Как же она за этим скучала. «Вот он, пиздец», — подумала она и рассмеялась в голос, с надрывом. Не нервно. Не истерично. Счастливо. Именно так должен выглядеть конец — не в крови, не в криках, а в этом нелепом блаженстве, как будто тебя медленно разворачивает наизнанку, и ты — не против. Пальцы казались длиннее. Сигарета — бесконечной. Диван — мягче, чем всё, что она знала в этой жизни. Когда вошла Ханыль, голос её раздался как через стекло — глухо, искажённо, с эхом. Но слова были острые. Рей старалась фокусироваться. Напряглась. Не получалось. Ханыль говорила — а её речь обволакивала, текла, становилась тканью. Не смысл, а ощущение. — Значит я теперь должна нести ответственность за тебя или как, — Ханыль остановилась у входа, голос её дрожал от обиды. — Верни стакан, какого чёрта ты вообще это выпила. Я тебе как друг говорю. Ты просила меня тебя оберегать. — Ханыль, пожалуйста, я знаю что делаю. Я тебя просила — я тебя и освобождаю. — Боже… — Ханыль прикрыла лицо рукой. — Почему ты не могла подождать пару минут? Я бы отвезла тебя домой. — Домой? Нет. Просто закрой глаза на всё это. Я в порядке. Вон — говорю чисто, я в сознании. Я же не сделала ничего плохого. Имитация дверей из жидких бусинок распахнулась, будто растянулась во времени. Вошли Нам Гю и Хон Со. Позади них тянулись официанты — вялые, измученные, с тряпками и швабрами в руках, заканчивая очередной Танос-парад — как будто половина зала исчезла по щелчку, а им осталась пыль и грязная посуда. — Блядь, она не отдала стакан? — Хон Со сжал кулаки, и было видно: он винит себя. Он должен был досмотреть. Он обещал. — Всё нормально. Отъебитесь, — Рей встала, покачиваясь. Мир под ней сдвинулся, но она ухитрилась сохранить дерзость на лице. — Можно я поживу один вечер свою лучшую жизнь? А завтра вы мне мозги вынесете. Ладно? Я чувствую себя прекрасно. Клянусь. Ложь. Комната плыла. Люди — следом. Рей уловила, как Нам Гю что-то прошептал Ханыль. Та кивнула и вышла с барменом, не сказав ни слова. — Пошли, если тебе будет хуже, я отвезу тебя куда надо. Не пропадай из виду, хорошо? — Администратор наклонился к Рей, чтобы она точно услышала его среди всего шума. — Ханыль злится, так что постарайся не наделать хуйни. А потом, он будто исчез в толпе — как будто сам растворился в этой яркой, но гниющей сказке. Клуб казался набитым до потолка, но если приглядеться — двадцать пять человек, не больше. Просто дым, свет, звук и алкоголь создавали иллюзию полноты. Внутри стоял шум. Не звуки, а именно шум — будто кто-то шуршал фольгой внутри её головы. По венам медленно ползло что-то густое, сладкое, как патока. Это была не кровь. Это была отравленная реальность. Она знала, что за её действиями следят, те, кто знал, кем она была «до». Это давило сильнее самокопания. Все они украдкой ловили её взгляд, верили словам, но были на чеку — потому что не знали, как иначе. А она просто растворялась. В танце. В светомузыке. В чужих прикосновениях. В ничто. Это была её разгрузка. Единственное, чего ей сейчас хотелось, чтобы на мгновение — не быть собой. А дальше — провал. Она проснулась без ступеней. Без сна, без плавного пробуждения. Просто — открытые глаза и тишина, в которой звенело: «Ты снова здесь.» Комната будто сменила кожу за ночь. Её, но не родная. Знакомая, но теперь — чужая. Мягкие стены расплывались, как в акварели, и потолок дышал — не светом, а усталостью. Это была не усталость тела. Это была усталость изнутри. Та, которая вымачивает душу, как ткань, и вешает сушиться в темноте. Вот она, яма, добро пожаловать назад. Телефон вибрировал, как будто сомневался, стоит ли беспокоить. 15:38, видимо пары и завтрак сегодня она пропустила. Мир уже бежал куда-то. А Рей ещё не встала с точки. Она лежала, вжимаясь щекой в простыню, которая пахла потом, клубом, и чем-то кислым, будто сожаление впиталось в ткань. Тело не отзывалось. Руки были как не свои. Ноги — обесточены. Словно она ночью умерла, и к утру не полностью вернулась. В ванной её встретило отражение — безликое, поплывшее, уставшее. Макияж — напоминание о прошлой ночи. Слепленная тушь, краснота глаз, трещинки на губах. Холодный душ не пробуждал, он просто тек. Как чужая рука по коже. Лёгкий, равнодушный. И от этого — больно. Височная боль пульсировала, как слабый сигнал, который не доходит до центра. Голова будто набита стекловатой. Вкус во рту — металлический, горький, словно она глотала ночь целиком. Сегодня — воскресенье, заведение открывается раньше, а значит в шесть — снова в клуб. Лето вовсе не казалось тёплым, на улице стоял серый день. Не дождь, не солнце — просто грязный свет, как будто небо устало светить и просто отдаёт остатки. Рей вышла из подъезда глядя в асфальт, который плывёт, как вода в стакане. Тело двигалось не потому что хотело, а потому что надо. Как будто в ней встроен таймер: воскресенье, 17:02 — вставай, одевайся, иди в метро, не думай. Она стояла в вагоне, вцепившись в металлический поручень, как в последнее, что держит её на этой планете. Запах метро — смесь металла, чужих духов, пота и усталости — разъедал ноздри. Каждая остановка тянулась, как наказание. Мир за окном проносился, как чужая история, она чувствовала, как её начинает мутить. Не от таблеток — от мысли, что всё это повторяется снова. Она хотела сойти на следующей. Просто выйти. Пойти куда угодно — в парк, на мост, в подворотню, и не прийти в клуб. Но ноги стояли, как гвоздями в пол. Когда объявили нужную станцию, она всё же вышла. Воздух был тяжёлый, гудящий. До клуба буквально идти метров двадцать, но казалость что она будет ковылять туда целую вечность. Она стояла в тени, за углом, и смотрела на вывеску. «Пентагон». Там внутри — всё, что она не хочет. Или чего боиться. Она ведь вчера себе пообщела что это всего лишь не одну ночь, так ведь? «Может, не заходить?» Одна мысль, как спасательный круг. Она втянула воздух. Глубоко. Муторно. Сделала шаг. — Что ты сказала? — прошептала Рей, не узнав собственного голоса. — Ну наконец-то. Доброе утро, — выдохнула Ханыль, присаживаясь рядом и протягивая девушке стакан холодной воды. Она всматривалась в подругу, будто пыталась разглядеть в ней хоть остатки прежней Рей — ту, что держалась, что боролась. — Ты как? Вообще… ты здесь? — Тут… теперь — тут… — Рей сжала пальцы, снова пару минут из жизны выпал, вырвала стакан из рук Ханыль и выпила залпом. Холодная вода обожгла горло, но не принесла ни облегчения, ни отрезвления. Только паузу. Пустую, как комната без стен. Плацебо. — Ну ты и пиздец, девочка моя, — вздохнула Ханыль, делая затяжку. — Больше так не делай. Я вчера всерьёз думала вызывать скорую. Поставить тебя под капельницу. На полном серьёзе. Что-нибудь болит? — А должно? — Должно. Когда ты рухнула с барной стойки, я думала, что ты себе башку расшибла. Хорошо, что ребята успели подхватить. Что последнее помнишь? — Барная стойка? Помню начало, ВИП-ку. И… ты что-то вылила на меня, не знаю зачем. — Под рукой был только графин с колой когда тебе стало плохо. Я думала, ты уходишь в мир иной. В прямом смысле. Прости. Но, я отдала тебе свои вещи. Так что совесть меня не сильно грызёт. А как ты с Нам Гю сосалась — это помнишь? — Что?! — Рей вспыхнула, будто внутри неё загорелась лампа стыда. — Я что?! — Шучу. Расслабься. Я бы тебе не дала так глупо разрушить свою жизнь. На самом деле ты держалась. Более-менее. Просто я всё время краем глаза за тобой смотрела — боялась, что, если отвлекусь, ты просто… исчезнешь. Но если честно, — добавила Ханыль, — я рада, что ты осталась. Что не смылась, как обычно. Я давно не видела тебя такой, не знаю как правильно подобрать слово, жизнерадостной? — Знаешь… мне кажется, я буду чаще заглядывать на афтер-пати, — выдохнула Рей. Словно признание. — Мне… понравилось. — Нет. — Ханыль напряглась. Голос стал твёрже. — Я помню наш разговор. Я помню, как ты плакала в овощном складе, говорила, что ненавидишь здесь всё и себя заодно. Просила следить за тобой. За твоими срывами. У тебя были проблемы серьёзные, Рей. Ты вылечилась и у тебя появились амбиции. Тебе не нужно тонуть с нами, чтобы тусить вместе. — Забей, это мой выбор. Пусть всё идёт, как идёт. Если меня унесло вчера слишком далеко от берега — значит, туда мне и надо. Скажи только, сколько вы скидываетесь на этот ваш «спешл». Я с вами. — Тогда я не буду тебя останавливать, — ответила Ханыль тихо. Устало. Как будто этим ответом сняла с себя всю ответственность. Прошёл день. Потом — другой. Затем — неделя. Тлеющая, как брошенный бычок в пепельнице: не горит, не гаснет — просто доживает. Месяц стекал по стенкам её жизни, как грязная вода по кафелю. Оставляя за собой разводы. Следы. Пустые пятна, где раньше была она. До окончания подачи документов — три месяца. Три, а она даже не думала заново подавать заяву. Счёт в банке не пополнился а ни на копейку, теперь деньги уходят не на пропитание и сбор счастливого будущего. Рей, наконец, начала высыпаться. Что за ирония, когда ничего не ждёшь от жизни — спишь, как мёртвый. Колледж стал чем-то из параллельной жизни. Она перестала собираться по утрам, выбирать кофты, наносить лёгкий макияж. Бросила завтрак на бегу, кофе в термокружке, беготню к остановке. Теперь она просто сидела. Иногда за столом, с родителями, молча. Живая — но глубоко замороженная. Как пакет с курицей, забытый в морозилке — до лучших времён, которые так и не наступят. На первый взгляд, всё стало проще. Тише. Спокойнее. Легче. Но эта лёгкость пахла гниением. Жизнь перестала течь. Она застыла, как болотная вода. Без ветра, без движения, без смысла. И в этой стоячей тишине Рей начала понимать: это и есть её «нормально». На семейных ужинах она сидела, как призрак. Чистая, тихая, немного улыбчивая. Но глаза были стеклянные. Как у рыбы, которую вытащили из воды слишком давно. После ночей с экстази еда казалась безвкусной. Слова — бессмысленными а будущее — ненужным. Работа в ресторане, когда-то казавшаяся шансом, теперь ощущалась как клетка. Аккуратная. Ухоженная. С бронзовыми ручками и красивыми меню. Но всё равно — клетка. Иногда она всё ещё вспоминала, как горела от желания поступить. Как рисовала себе другую жизнь и мечтала. Но теперь даже это не причиняло боли. Только усталую, кривую усмешку. Как будто вспоминаешь, как в детстве верил в чудеса. И сам себе сочувствуешь. Звонок в дверь вывел Джей Джи из своего мира сочувствия. Отчим вошел в квартиру не дождавшись ответа, у него были свои ключи. — Ты что-то употребляешь? Вопрос прозвучал неожиданно — но слишком точно, чтобы делать вид, будто это шутка. Рей вздрогнула. Она стояла у зеркала, медленно, почти нежно прокрашивая ресницы. Будто собирала себя по кускам. Словно тушь могла вернуть ей лицо, которое уже давно потерялось где-то между клубом, кухней и затяжкой на лестнице. — Что? — её голос выдохнулся, как воздух из пробитой камеры. — Ты слышала. Мать не будет с тобой об этом разговаривать. Она не хочет снова влезать в это. Рей напряглась. В горле — тугой ком. Грудная клетка наполнилась ртутью — плотной, тяжёлой, ядовитой. Не сейчас. Не от них. — С чего вы взяли… такую чушь? Она даже не обернулась. Смотрела в зеркало, как в экран: вдруг та версия себя — та, с ровным тоном кожи и подчёркнутыми глазами — скажет что-то умнее. — Думаешь, я слепой? Я не вижу, как ты выглядишь? Ты могла бы хотя бы ради приличия… — он остановился, будто хотел сдержаться, но не смог: — Не приходить в таком виде к матери. Она помнит тебя такую ещё с тех времен. Пауза. Мёртвая. Как остановившееся сердце. Рей замерла. Как сломанная кукла в витрине: ещё стоит, но уже не живая. Он выдохнул. Резко. Жёстко. Словно резал верёвку, на которой она ещё держалась. — Скажи честно. Либо мы едем к наркологу. Я не буду это терпеть. Не собираюсь, я не могу больше оправдывать тебя перед матерью и нагло врать что ей это все только кажется. Тишина. Рей сглотнула. Губы чуть дрогнули, но голос не слушался. Когда он, наконец, вышел — это был не ответ. Это было признание. — Да. Он посмотрел на неё долго, без слов. Как на чужую, как на человека, которого когда-то знал, которого пытался понять. Которого больше снова нет. — Собирай вещи. — Никаких криков. Никаких сцен. — Я не буду скандалить. У тебя есть выбор. Либо мы едем в рехаб, прямо сейчас, либо ты ищешь себе квартиру подальше от нас. И живёшь, как хочешь. Но — без нас.