ни туда, ни обратно.

Клиника была слишком белой. От этой белизны болели глаза, как от ледяной воды. Свет проникал в череп, обжигал. Рей сидела на жёстком пластиковом стуле, закинув локти на свои колени и крепко сжимая рюкзак. Маленький, потрёпанный, с оторванным замком, как и она. Всё внутри сжалось в узел. В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладко-медицинским — словно смерть пыталась замаскироваться под сироп от кашля. За закрытой дверью сидел отец. Точнее, он теперь не отец. Так, человек, который перестал узнавать в ней дочь. И сам был кем-то незнакомым. Бессильным. Уставшим от её выходок. Её дернуло. В буквальном смысле — дёрнуло тело. Рука судорожно сжалась — она почувствовала, как снова начинается. Не физически, а где-то глубже, внизу живота, в позвоночнике. Рей стиснула зубы. Голову сводило. Мир качался, как лифт, застрявший между этажами. «Я могу уйти. Просто встать. Просто взять и уйти. Что он сделает? Побежит за мной? Кричать будет прямо на улице, среди машин и чужих людей? Нет.» Девушка посмотрела на свои руки — костяшки белели от напряжения. Под ногтем — остатки лака, облупившегося, как её жизнь. Сквозь закрытые веки — яркий свет, и будто ломка, как тонкий шум телевизора в тишине. Вдруг шум пробрался сквозь вакуум её мыслей — голос отца и сухой голос врача, перегоняющие её жизнь по пунктам: «неоднократные употребления», «психоактивные вещества», «угнетённое состояние». Она не слышала чётко все слова. Только тон. Как будто обсуждали не её. Труп. Холодный, безответственный, пропитанный веществами. Стул скрипнул. Она не заметила, как начала раскачиваться. Как ребёнок. Девочка в теле девушки, запутавшаяся между виной и желанием просто снова раствориться в ночи. И в голове только два пути, открыть эту дверь — или открыть следующую. Ту, через которую уже не вернёшься. Дверь в кабинет открылась бесшумно, почти лениво, будто сама устала от всех, кто через неё проходил. Отец вышел — тот же человек, что покупал ей первое пальто, теперь смотрел так, будто хотел забрать его обратно. Лицо у него было каменное — не мрамор, а серый бетон, потрескавшийся от бессонницы. Он посмотрел на Рей, с осуждением, с ожиданием. — Тебя зовут. — Сказал он спокойно, слишком спокойно. Он прошёл мимо, не коснувшись её ни взглядом, ни плечом. Воздух между ними стал плотным, как вода. Теперь она осталась одна. Рюкзак будто врос в колени. Пальцы отказывались разжиматься. Сердце колотилось не в груди — в горле, будто вот-вот вывалится с криком. Она всё ещё сидела, сжавшись на стуле в коридоре, как потерянная вещь в камере хранения. Пальцы вцепились в рюкзак, в котором не было ничего нужного — только пара белья, сигареты и пустая упаковка от антидепрессантов, которые она купила себе просто так и не начала пить. Ноги дрожали, и не от холода. Болели мышцы, суставы. В голове шумело, как в трубе вентиляции. Глаза наливались слезами без причины, и грудь сжималась, будто кто-то уселся на неё всем телом. Её колбасило, хотелось закинуться хоть чем-то, травка, мет, экстази, спиды. Колёса из аптечки бабушки. Всем что было за этот месяц. Всё уже прошло через неё. Как по трассе проехались фура за фурой. Осталась только грязь и ощущение, что внутри всё давно сожжено. Ноги ватные, в голове гудит. Как будто внутри всё вскипает. Пора заходить в кабинет. Доктор был из тех, кто давно не реагирует ни на слёзы, ни на агрессию. Смотрел с ровной усталостью, которая страшнее, чем гнев. — Расскажешь что именно с тобой происходит? — Без вежливости в голосе, без фамильярности. Она выдохнула. — Я… — сказала она. — За последний месяц? Я думала, я просто… ну… побаловаться. Одна ночь, а потом — понеслось. Смешивала всё. Иногда запивала водкой. Иногда — не помнила, чем запивала. Иногда просыпалась у метро, на лавке, с разбитыми коленями, без денег, но чувством что завтра заработаю ещё. Иногда смеялась. Иногда рыдала в туалете. Иногда работала трезвой — но чаще нет. Иногда… — она замолчала. — Иногда казалось, что я умерла, но тело продолжает работать по инерции. Врач кивнул. Не удивлён. Не осуждает. Просто запоминает и записывает. — Я честно не хотела снова в это влезать, — вдруг вырвалось у неё. Слова вышли болезненно, как если бы она проталкивала иглу сквозь зубы. — Я начала учиться, нашла хорошую работу. Я тут второй раз, и я осознаю что вычеркнуть такой серьезный этап из жизни было не так просто, но я хотела стать человеком, как кто-то в детстве мечтает стать космонавтом. Просто потому что перед этими всеми событиями я выпала из жизни на пару лет, не успела ничего сделать из того, что успели мои сверстники. Я — никто. У меня ни денег, ни мозгов, ни силы воли. И даже сейчас думаю, а вдруг сбежать? Я же могу. Выйти и раствориться. Опять работать в клубе. Я бы даже не заметила, как всё бы снова пошло по кругу. Просто… без мыслей. — Она подняла взляд на врача, ему плевать, таких как она у него сотни, он за день столько историй слышит, что её проблема его даже на милиметр не колышит. — Доктор… я не уверена, что хочу лечиться. — Раз ты тут, значит твоя зависимость стала слишком явной для окружающих. Я не могу заставить тебя остаться, и удерживать тут насильно я не имею право, но если ты всё же подумаешь о родных и хоть немного о себе, мы начнём завтра, — сказал врач, устало перекладывая бумаги. — Сейчас тебе нужно домой, собери вещи. Прими душ, отдохни. Не кури. Не пей. Не нюхай. Не ешь всякую хрень. — Он усмехнулся без тени иронии, просто потому что всё это звучало абсурдно. — Приходи с утра. Мы оформим тебя официально. Это — если ты хочешь остаться. — Он поднял взгляд: — Ты хочешь? Рей не ответила. Только кивнула. Почти машинально. Это «да» было таким же, как «да» кассиру, который спрашивает, нужен ли пакет. Без содержания. Без веры. Она вышла в тёплый коридор. Отец ждал, но даже не обернулся, когда она вышла с кабинета. — Я поеду на работу, заберу свои вещи, напишу заявление об увольнении. И он просто кивнув ей в ответ ушел, так же просто, как и когда-то оставил маму разбираться с её школьными истериками. В метро было жарко. Задыхающе. Воздух будто заполнился невидимым клеем — тяжёлым, липким, пахнущим чужими жизнями. Рей смотрела на свои ладони. Кожа потрескалась, ногти обломаны. Запах — смесь табака, дешёвого геля для душа и чего-то, что пахло отчаянием. Она будто смотрела на чью-то руку, не свою. Просто конечность. Просто биология. Жизни в этом теле давно не было. Она достала телефон чтобы написать Ханыль, это был единственный пока что активный чат в её жизни. «Я увольняюсь.» Пальцы зависли над кнопкой «Отправить». Словно чувствовали: если нажать — не будет шанса вернуться. Мост сгорит. Она свернула экран. Тишина внутри была оглушающей, может, позже, она отправит. Или скажет лично когда придёт в клуб. Но в клуб она сегодня не собираеться, видимо. Пропустив свою остановку, девушка просто продолжила кататься туда-сюда. Вернувшись домой она долго не вставляла ключ в замочную скважину. Возле маминой квартирой пахло ужином, но её никто не ждал. Она собрала сумку за пару минут, пара обычных джинс, зубная щётка, которой почти не пользовалась, потому что на работе стояла основная —последний месяц она часто ночевала там. Пачка таблеток — для сна, для забвения. Она так и не отправила смс, так и не пришла написать заявление об увольнении, может так будет даже лучше, она просто исчезнет как какая-то шутка. Владельцы немного позляться, найдут очередную девченку, но уже по младше, которая вольётся в коллектив в два счёта. Ханыль снова переживёт очередную «слабачку». Она ведь по сути никому там не важна. Не такое уж и сложное дело следить за хлебом, чтобы он не подгорел. Ложиться спать не хотелось от слова совсем. Её мутило, на трезвую ложиться она уже разучилась. Просидев всю ночь на стульчике, не хотелось не то что идти к врачу, не хотелось в принципе продолжать существовать. В 6:42 она стояла у входа в клинику. Отец подкинул до самой клиники, но не стал заходить с ней, он пока не готов с ней говорить. Дверь серо-белая, как больничные простыни, как всё в её жизни — стерильно, уныло и чуждо. Рассвет ещё царапал небо, а она — стояла не шевелясь. Не дыша. Как будто если остаться в этой точке — время свернётся в себя и исчезнет. Люди проходили мимо, все с какими-то целями, даже если мелкими, а она — без. У неё больше не было «потом», не было даже «сейчас». Только бесформенное между. Сумка в руке казалась бетонной, не из-за веса, из-за того, что внутри была она сама. Разобранная, погашенная, упакованная. Она сделала шаг назад. Потом ещё. Мир не вздрогнул, никто не заметил. Она — просто ушла. И никому не стало холоднее. В её голове не было плана, только звон в ушах и мысль: «ещё немного — и меня не станет снова». И это было не страшно, это было успокаивающе. Рей шла быстро, почти бегом. Дорога от клиники до дома будто разорвалась на куски, стерлась из памяти. Она не помнила, где перешла дорогу, на каком светофоре постояла слишком долго, где заплакала в переходе. Только что она была в шаге от шанса снова всё исправить, ремиссии, графики — а вот уже шарит ключом в замке. Дверь поддалась легко. Пустая, арендованная квартира. Чужая мебель. Чужие стены. Чужие двери. Здесь никто не ждал. Никому не было дела, вернётся она или нет. Рей села на кровать, сунула лицо в ладони, они пахли табаком и немного пластиком. И казалось чем-то едким. Внутри было пусто, но тело дрожало. Ломка не орала — она пела. Тонко, нервно, как будто кто-то водил вилкой по фарфоровой тарелке. Она встала. Стала ходить по квартире, как волк по клетке. Она не знала, куда идти. Не звонила друзьям. Не писала. Села в коридоре, прямо на пол, спина к стене, ноги поджаты, телефон в руках показывал на часах 7:15, город только начинал просыпаться, а она уже успела рассыпаться на тысячи мелких кусочков. Она просидела на полу до самого вечера, пока за окнами город не начал гудеть машинами, рекламой, чьими-то чужими, важными жизнями. Квартира затекала тишиной, как тело в ванне — медленно, холодно, липко. Тело гудело, будто противилось движению. В зеркале отражалась она, но как будто с задержкой: лицо без цвета, волосы спутаны, губы треснули от сухости. Она открыла шкаф чтобы найти свои лучшие вещи, накрасилась сильнее обычного, будто собираласть уйти красиво. При полном параде. — Я просто выйду, — вслух сказала она. — Не работать. Просто выпью немного. Это не было планом. Это было инстинктом. Клуб — не место для новых начал. Но место, где тебя хотя бы не спросят «как ты». Где никто не всматривается в твои руки, не пытается угадать: «Опять?» Где можно раствориться в чьём-то смехе, в музыке, в табачном дыме. Где можно забыть, что у тебя когда-то были мечты. Она заказала такси до знакомой до боли улицы, до знакомого входа. «Пентагон». Сегодня не её смена, на ней не её рабочие штаны. Она просто гость, который хочет немного расслабиться. Просто человек, который не знает, куда себя деть. Пока ехала, смотрела в окно, люди шли по улицам, не зная, как она хочет быть ими. Простыми, бестолковыми, с сумками, с кофе, с собаками. Не с этим пульсирующим внутри желанием заткнуть себя чем угодно. Клуб встретил её привычно: звук, свет, лица. Те же. Другие. Бар. Танцпол. Лестница. Курилка. Здесь она хотя бы знала, как выживать. Бар был другим. Не шумнее, не ярче — просто чужим, за стойкой — не Хон Со. Молодой бармен, новый, с кольцом в ухе и усталостью в глазах, которую в таких местах выдают вместе с униформой. Он вскинул брови, увидев её. — Ого. А я думал, ты только в рабочие смены существуешь. Он смотрел не как коллега, а как парень, который впервые видит её в жизни — в этом платье, с этим макияжем, с этими волосами, собранными, как будто она пришла искать неприятностей. — Что тебе? Как обычно или побольше кинуть? — спросил он, лениво протирая стакан. — Не сегодня. Я пришла просто выпить. Бармен усмехнулся и налил ей её фирменный коктейл «после запарный». Водка, ванильный ликер и немного колы. Через пару минут перед ней стоял стакан, первый пошёл почти залпом, второй медленее, алкоголь жёг горло и голову. Но не так сильно, как мысли. Она чувствовала взгляды. Обычные, барные, скользкие. И один, тот, что прожигал ей затылок. Она обернулась. Нам Гю стоял у стены, сигарета в пальцах, смотрел, как будто никак не мог решить: она это… или его глючит. Как призрак. Как ошибка в его вечере, он смотрел на её руки, на её стакан, на её лицо, слишком долго, слишком тихо. И Рей почти рассмеялась. Он сделал шаг к ней. Медленно, осторожно, как будто подходил к хищнику или утопленнице. — Ты… — голос его был тише музыки, но она слышала. — Это ты? Или мне кажется? Рей посмотрела в свой стакан. Потом на него. — Кажется. Нам Гю присел рядом, в ленивой, расслабленной позе человека, который видел уже слишком много людей за этой стойкой, чтобы удивляться ещё одному. Но в его взгляде сквозила настороженность. Не к ней. К тому, что она сейчас из себя представляет. — Ты же понимаешь, — он говорил медленно, будто проверяя каждое слово на вкус, — сегодня никто за тобой не будет следить. Ты пришла сама. Не после смены. Никто не будет носиться с тобой, если вдруг станет плохо. Рей кивнула. Да. Именно этого она и добивалась. Не подстраховки, не сочувствия и контроля подруги. Просто тишины, где ей позволят делать с собой всё, что угодно. — Ханыль выйдет во вторую смену. Через час, — Нам Гю затушил сигарету в пепельнице с таким выражением лица, как будто хотел бы сейчас затушить вместо неё чью-то голову. —Она не будет рада, если к её приходу тебя уже унесёт. — Не унесёт. — Рей сделала ещё один глоток. — Я сегодня пришла всего лишь выпить. Он усмехнулся, чуть склонив голову в сторону. — Если ты пришла выпить и только… почему же у тебя так дрожат руки, пока ты сжимаешь свой стакан? Его слова ударили точнее, чем он, возможно, планировал. Её пальцы действительно дрожали. Мелкой, почти незаметной дрожью, но достаточно, чтобы он заметил. Не от холода или страха. От ожидания. Рей понимала это слишком хорошо. Она ждала. Не конкретно человека, не конкретно события. Ждала, чтобы кто-то подошёл и подмигнул бармену, чтобы кто-то уронил в её стакан каплю, таблетку, порошок. Чтобы это была случайность. Чтобы можно было сказать потом себе: «Я не хотела. Это так вышло.» Чтобы снять с себя ответственность. Чтобы не признаваться вслух себе «Я сама этого хочу. Очень.» — Потому что я дура, — выдохнула она. — Потому что пришла в бар, где меня все знают. Где мне дадут сделать то, что я хочу. — Она усмехнулась. Устало. Грязно. — Потому что мне ждать подачки легче чем признать что я слабее своих зависимостей. Нам Гю не спорил. Он смотрел на неё долго. Тяжело. Потом взял её стакан и поставил чуть дальше, вне досягаемости дрожащих пальцев. — Ты одна сюда пришла? — Да. — Значит, ты знаешь, что делаешь? — Нет. И в этом «нет» было всё: усталость, злость, желание исчезнуть, но при этом — остаться. Хоть в чьих-то глазах. Хоть на этом барном стуле. — Тогда я прослежу, чтобы до смены Ханыль ты хотя бы оставалась живой. — Не надо. — Поздно, — Нам Гю снова усмехнулся, но в голосе его уже не было ни шутки, ни флирта. Только привычка спасать тех, кто сам себя не умеет. Прервал её планы и пошел дальше работать. Он жестом показал бармену: без добавок. Только крепкое и только контролируемое. Нам Гю молча смотрел, как она вливала в себя уже пятый или шестой стакан и с каждым разом в нём становилось меньше колы. Алкоголь будто расползался в её крови быстрее, чем она успевала сделать следующий глоток. Он не подходил. Не мешал. Только иногда ловил её взгляд, когда она пыталась раствориться в толпе, сделать вид, что она тут просто одна из. Просто пьёт, просто танцует, просто вечер. Он видел, как она уже не держится за свой барный стул, а скользит в сторону танцпола, как её тело двигается в чужих руках, как мужские ладони ложатся на её талию, на её бедро. Видел, как она смеётся. Не громко. Не вызывающе. Но легко. Живо. Как будто всё это — нормально, будто всё это — жизнь. И ему было… жаль? Может быть. Он знал её уже сколько? Год? Чуть больше. Они работали вместе, она готовила, он разруливал, они встречались в курилке, иногда за барной стойкой. Было ощущение, что она здесь была всегда, как часть мебели, как вывеска над входом. Только недавно Ханыль проговорилась, случайно, между прочим, что у Рей уже была на рехабе, не рассказывала подробно, лишь кратко о мелочах. Что когда они познакомились, Рей уже была «чистой». Ханыль рассказывала о ней будто между делом, вспоминая какие-то нелепые ситуации, смешные пьяные вечера, как Рей когда-то пела в караоке, танцевала на барной стойке, она была ему интересна, но не так, чтобы всматриваться, просто как один из персонажей их коллектива. Набор привычек, фраз, смеха. Обычная. Нормальная. До того вечера. До того, как он впервые увидел, как она употребляет прямо при нём. Он впервые тогда услышал её смех не через силу, впервые видел, как у неё горят глаза. Не от радости, от химии. От той самой, которая разрывает мозг изнутри, заставляя всё вокруг казаться важным, нужным, настоящим. Он знал по себе: таким людям, как она, нельзя давать запрещёнку. Иначе потом ты смотришь на мир трезвым — и не понимаешь, зачем вообще стоит жить, потому что всё, что было ярко, вкусно, красиво, громко — теперь будет казаться мокрой тряпкой. Тусклой, серой, никому не нужной. Он сам был таким. Точно таким же. Просто научился жить дозированно, делать перерывы, прятать своё дерьмо под видом нормальности. А она ещё не умела, или уже разучилась. Возможно она пока верила, что кто-то её ещё вытащит. А может, уже нет. Он не понимал, не понимал зачем она сама в тот вечер выпила тот стакан, соображая что делает. Он продолжал смотреть, как она кружится с очередным мужиком под светами неоновых огней, как в её лице почти нет боли, как в её взгляде пока ещё есть остатки жизни. А потом он отвёл взгляд, потому что знал: через пару часов ей станет хуже, гораздо хуже, оне уследит, она сделает это незаметно, она пришла не просто выпить. У Джей Джи на сегодня была только одна задача, не допиться до коматоза, пока что, она с этим справлялась — Можно мне ещё один? — голос Рей был ровный, спокойный. — Повторить также? — уточнил бармен. — Нет. Можно что-нибудь лёгкое. Не крепкое. Просто… чтобы занять руки. Он усмехнулся, а в этот момент за её плечом появилась Ханыль. Уже в форме. Уже на смене. — Я думала, ты сегодня не работаешь. — Её голос был без упрёка, больше удивлённый. — И не работаю, — Рей пожала плечами. — Я просто отдыхаю. — В таком виде? — Ханыль усмехнулась, быстро окинула её взглядом. — Ты выглядишь… очень. — Очень? — Очень так, как любят эти девочки у бара. Фифы, охотницы на чужие деньги. Только с тобой, я думаю, иначе. На что охотишся? Рей чуть усмехнулась, коснулась пальцами стакана. — Я просто хотела почувствовать себя как люди за дверями кухни. Отдыхать, не думать что сейчас вылезет заказ. Пить Ханыль посмотрела внимательнее. — Но ты так не можешь, ты ведь знаешь. Ты все равно весь вечер косишься на двери кухни. Рей сделала глоток. — Я знаю. Но сегодня мне очень сильно хочется сделать вид, что я тут никого не знаю. — Хочешь, пойдём подышим? Просто воздухом. Она кивнула и они вышли на задний двор, в курилку. Ханыль закурила первой. Рей — позже. Платье в свете фонаря казалось неприлично тонким. Рей вся — хрупкая, аккуратная, чужая самой себе. — Зря ты так, — сказала Ханыль спокойно. — Ты выглядишь так, что я скорее боюсь за тебя сегодня не потому, что ты напьёшься. А потому, что ты красивая. А красивая и потерянная в таких местах — лёгкая добыча. — Никто меня не унесёт, Ханыль. Это клуб, не сафари. — Ты себя недооцениваешь. Девушка хотела что-то ответить но из двери вышел Нам Гю. Увидел их и снова задержался взглядом на Рей. Он смотрел дольше, чем обычно. Как будто сравнивал её трезвую и пьяную. Он посмотрел на её руки, как они держат стакан чуть крепче, чем нужно. Как будто в этом жесте спрятано всё, что она не сказала. Просто стоял и смотрел понимая: иногда хуже, чем пить, — только пить одной. — Если тебе плохо, я могу отвезти тебя домой, — спокойно сказал Нам Гю, глядя, как она покачивается, будто в такт музыке, которая уже почти стихла за дверью. Рей отмахнулась, слабым, небрежным жестом. — Я в порядке. Правда. Он вздохнул, отступил к двери. — Ханыль, через час закрытие. Проследи, чтобы всех рассчитали, предупреди про последний заказ, ладно? — напомнил он. — Ага, поняла, — Ханыль кинула быстрый взгляд на Рей, где-то между укором и заботой. — Позже поговорим, хорошо? — Хорошо, — кивнула Рей, но взгляд у неё был рассеянный, а мысли не торопились слушать никого, она была рада что диалог был прерван, что ей не пришлось признаваться Ханыль в побеге с лечебницы сегодня утром, она боялась осуждения единственной подруги. Официантка вернулась в зал, растворилась в смене. Рей было уже почти неловко стоять на месте, хотелось пойти следом, затеряться, раствориться, но Нам Гю снова заговорил. — Ты всегда такая упрямая? Я же вижу что ты уже не стоишь самостоятельно нормально, — его голос прозвучал тише, почти лениво. Рей посмотрела на него. Слишком внимательно. Слишком долго для обычного взгляда. Пьяный взгляд имеет вес. Он медленный, липкий. Она не отводила глаз. Ниже шеи, ниже линии плеча, по очертаниям лица… По глазам. Нам Гю усмехнулся. — Не смотри на меня так. — Как? — спросила она, качнувшись чуть ближе. Её каблук скользнул, но она удержала равновесие на последнем дыхании. Он медленно выдохнул. — Вот так. Ты понимаешь, о чём я. Воздух между ними стал другим. Тяжелее. Гуще. Как будто пространство замедлилось специально для этой игры, для этой глупой, очевидной, усталой провокации. Рей склонила голову чуть в сторону, в этой пьяной наигранной невинности. — А то что? Она знала, как звучит её голос, слишком игриво, слишком легко, чтобы быть настоящим. Словно она примеряла эту маску так же неуклюже, как платье, которое никогда не умела носить. Он смотрел на неё долго. — Тогда не обижайся, если я начну смотреть в ответ. — Так смотрите. Кто вам мешает? Между ними снова тишина, но уже не та, что в курилке, та от которой по коже бегут мурашки. От собственных слов, от собственного взгляда. От ощущения, что ты снова не знаешь, что делаешь. Нам Гю склонил голову чуть вбок, с лёгкой, почти ленивой усмешкой. — Знаешь, после всего, что ты вытворяла за этот месяц, меня всё ещё забавляет, что ты продолжаешь обращаться ко мне на «вы». Теперь он смотрел на неё не так, как смотрят на подчинённую. Не так, как на девушку. Просто с интересом. С лёгкой насмешкой, без зла. Рей чуть пожала плечами. — Вы до сих пор не разрешали мне перейти на «ты». — В её голосе было больше спокойствия, чем алкоголя. — Вы всё ещё начальство. Она намеренно подчеркнула это слово. Нам Гю усмехнулся медленно, устало, как будто этот разговор тянул его куда-то вниз, в знакомую яму, где давно не было ни шуток, ни легкости. — А ты всё ещё думаешь, что в этом месте хоть что-то значит? — Он лениво откинулся плечом на бетонную стену, выпуская сквозь зубы тонкую, медленную струю дыма. — Здесь важно одно: контролировать себя чуть больше остальных, чтобы создать видимость порядка. И не попадаться боссам нанюханым. Остальное всем давно похер. Рей подняла голову, и в этот момент дождь начал моросить так тихо, что сначала его можно было принять за пыль в воздухе, за легкий туман. Но потом капли начали падать всё чаще, мельче, будто кто-то медленно открывал кран где-то там, над клубом, над этим двором, над их усталостью. Дождь касался горячего асфальта, оставляя на нём круглые, тёмные отпечатки, похожие на дыхание на стекле. Он не был ни громким, ни холодным — скорее убаюкивающим, вязким, как вечер после долгого, плохого дня. Дождь стекал по вывеске, собирался в капли на бордюрах, цеплялся за волосы, за ресницы, за тонкую ткань её платья. Рей провела пальцами по руке, где вода уже смешалась с табачным пеплом. — Сегодня я должна была лечь в клинику. Официально. На ремиссию.— Она усмехнулась, тихо, почти про себя. — Я туда пришла вчера с уверенностью что прекращу снова гасить себя, даже выслушала врача, как положено, обещала себе утро подписать бумаги. А потом… — она сделала жест в воздухе, как будто показывала, как всё это рассыпалось, как капли по коже. — Собрала утром вещи, поехала к лечебнице и просто ушла. Никто не побежал за мной. Никто не крикнул «стой». Вот я здесь. А кричать то было некому, даже мне уже похуй на моё состояние. Смешно получилось. Нам Гю не ответил сразу. Только смотрел, как дождь медленно впитывается в её платье, в волосы, в эту ночь. Как будто это была не вода, а что-то другое. Что-то, от чего уже нельзя укрыться. — Не смешно, — наконец сказал Нам Гю. Его голос был другим. Тише, тяжелее, будто он разговаривал не с ней, а с тем, кто сейчас прячется в ней — с той частью, что давно решила сдаться. — Это нормально. Для таких, как ты. Для таких, как я. Срываются не на наркотиках. Срываются у двери, которая была открыта. Он выкинул окурок, тот шипел в луже, как будто протестуя. Дождь становился увереннее, будто дождался разрешения. С крыши текли струйки воды, асфальт блестел в свете ламп как мокрая кожа. Мир становился другим. Размытым. Чистым или грязным — решать тем, кто ещё способен это отличать. Рей чуть качнулась, в этом жесте не было алкогольной неуклюжести. Скорее… утомлённой привычки. — Я не знаю, зачем вам это всё слушать, мне стыдно об этом говорить Ханыль, — она слабо усмехнулась. — Вы все и так понимаете, я всё равно завтра сорвусь. Я могу снова лечь в клинику. Могу пойти в аптеку. Или обратно сюда. Это не имеет значения. Я не знаю, зачем я вообще продолжаю. — Я тоже не знал, — сказал он просто. — Пока однажды не понял: мне всё равно придётся жить с собой. Хоть каким бы «собой» я не стал. Ты знаешь, я иногда думаю: если бы кто-то тогда меня остановил… может, всё было бы иначе. — Он усмехнулся почти по-детски. — Но никто не остановил. Все смотрели. И думали: сам разберётся. А сам я умею только падать. Они оба молчали. Дождь падал, размывая линии на асфальте, музыка за дверью становилась глуше, будто кто-то прикрыл её стеклом. Этот момент мог тянуться вечно. Или закончиться завтра. Ей уже не хотелось возвращаться в зал, не хотелось пить, не хотелось ничего. Только стоять под этим дождём. В этой тишине. — Я отвезу тебя домой, — сказал он вдруг. Не как предложение. — А если я не хочу домой? — устало спросила она. Нам Гю задержал на ней взгляд, чуть прищурившись, словно пытался понять, что именно она прячет за этим вопросом. — Почему? — спросил спокойно, без давления. — Там кто-то ждёт? Или ты просто не хочешь остаться наедине с собой? — Никто не ждёт. Просто дома слишком пусто. Пусто и тихо. А тишина сейчас — хуже всего. — Она закурила новую сигарету, затянулась глубже, чем нужно. — В тишине слышишь себя. А мне себя слушать уже противно. — Поехали ко мне, — сказал он просто, как будто предлагал самое очевидное в мире. — У меня не громче, но вдвоём бухать проще, чем в одиночку. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было флирта, только усталость. — Хочешь — упадём вместе. На дно, в сон, в тишину. Разницы всё равно никакой. Рей посмотрела на него, словно пыталась взвесить, в каком месте опаснее остаться — здесь самой или с ним. Алкоголь понемногу начинал выветриваться, а холодный дождь будто вышибал из головы остатки эйфории. Поехать и добить себя парой рюмок уже не казалось таким плохим решением. Хоть на пару часов. Он ведь не собирался приставать к ней? Убивать её? Смешно. Она почти рассмеялась вслух от абсурдности этих мыслей. Он ведь не какой-то псих-незнакомец из клуба. А что она вообще знала о нём? О его жизни, его привычках? Только имя. Только работу. Только, какие сигареты он курит, как держит бокал, как любит пить своё кофе и что всегда просит сендвич поострее. А так Нам Гю как личность она не знала. Совсем. Пустое место в её жизни, заполненное случайными привычками. Набор наблюдений, не более. Он будто прочитал её мысли, усмехнулся. — Думаешь, не сделаю ли я тебе чего-то плохого? — спросил легко, лениво. — Я тебя знаю ровно настолько же, насколько ты меня. Какая гарантия, что это не ты обкуришься у меня на кухне и не зарежешь меня по-тихому? — Получается, мы на одинаковых условиях. Нам Гю кивнул, будто именно такого ответа и ждал. — Вот и отлично. Тогда поехали. Парень не стал ничего больше говорить. Просто кивнул, отвернулся и неспешно направился обратно в клуб. На мгновение его силуэт растворился в неоновых бликах, в этом сыром воздухе, в подтеках света, будто был частью архитектуры, частью этой ночи. Рей остановилась у выхода. Смотрела в пустоту, в мимо проходящих людей. Сквозь толпу она увидела Ханыль, та смотрела на неё от стойки, чуть прищурившись, в знакомом выражении лица было столько усталого недопонимания, что Рей невольно усмехнулась. Подходить она не стала, просто подняла руку и помахала на прощание. Ханыль кивнула в ответ. Слегка. Сомнительно. И всё. Нам Гю вышел в куртке, с ключами, с чёрной холщовой сумкой через плечо. Они сели в машину, он включил фары, дворники, радио на какой-то безликий трек, который идеально подходил к мокрому городу. Двигатель шумел глухо, как в подвале. Рей скользнула взглядом по экрану телефона, больше по привычке, чем из интереса. Новое сообщение. «Надеюсь, ты понимаешь, что ты делаешь, я бы не советовала тебе с ним куда-то ехать.» Отправитель: Ханыль. Рей долго смотрела на эти слова. Пальцем убрала уведомление, ответить не хотелось, Ханыль же знает что она не глупая, падкая на всякое, но не глупая. — Всё в порядке? — бросил Нам Гю, не поворачивая головы. — Всё как всегда, — отозвалась она. — Просто кто-то напомнил мне, что я снова творю хуйню. — Завтра никто не вспомнит что вышла вместе со мной, если ты переживаешь по этому поводу. Дальше они ехали молча. Дворники мерно скребли по лобовому стеклу, разгоняя дождь, словно пытались стереть весь этот вечер, этот город, её мысли. Рей смотрела в окно пытаясь отвлечьсяя, отражения фар растягивались по мокрому асфальту, люди мелькали за стеклом чужими, ненастоящими. СМС от Ханыль всё ещё висела в голове, хоть она и убрала уведомление. — Вам не кажется странным, что мы вообще едем куда-то вместе? — А что здесь странного? — У меня ощущение, что я совершаю ошибку. Прямо сейчас. — Так соверши её нормально. До конца. Без этих полунамёков на совесть. — Его голос был спокойным, даже ленивым. — Ты уже вышла из клуба. Уже села ко мне в машину. Уже выбрала, где проснуться утром. Зачем себе врать, что ещё можно повернуть назад? — Я не хочу назад. — Рей выдохнула и посмотрела в тёмное окно, опустила стекло и закурила без спроса. — Просто мне всегда хотелось чтобы перед моими действиями кто-то напоминал мне подумать или чтобы кто-то остановил меня. А сейчас, когда попытались это сделать, — она усмехнулась, почти устало. — Меня это выбесило. — Потому что на самом деле ты никогда не хотела, чтобы тебя останавливали. Ты хочешь, чтобы тебе дали довести всё до той точки, где ты сама уже не сможешь. Тогда и спроса меньше. Тогда не ты виновата, а обстоятельства. — Он сказал это не в упрёк, даже не как вывод. Просто как человек, который понимает, как работают такие вечера. Такие жизни. Он усмехнулся, не глядя на неё. — Я не люблю, когда меня кто-то останавливает, и не вру себе что хочу остановиться. Выключи к чертям свой телефон. Она хотела было что-то ответить, но он не дал, видел что она сомневалась стоит ли так делать. Парень выхватил телефон из её пальцев лёгким, резким движением. Щёлк. Экран погас. — Вот и всё. — Он бросил ей телефон обратно на колени, не глядя. — Можешь считать, что я официально снял с тебя ответственность за твои действия на сегодня. — Я могу его просто включить обратно. — Чёрт, — Нам Гю протянул руку в поисках телефона. В салоне было темно, и пришлось искать наощупь. Пальцы скользнули по ткани её платья, по её коленям. Остановились на секунду дольше, чем требовала ситуация, как будто он забыл, зачем вообще тянулся. — Не можешь. Ты всегда была своей проблемой, и я просто подбираю тебя на этом этапе. Мне не сложно. Сегодня ты не решаешь уже ничего. Всё это уже не твоё. Сегодня я рулю. — Вы сейчас говорите точно про телефон? — спросила она, чуть склонив голову, будто играючи. Но голос дрогнул. — Не только. Пальцы медленно скользнули чуть выше по ткани, лениво, как будто проверяя: до какой границы она его подпустит. — Я ведь сказал, сегодня ты не решаешь ничего. Даже это. — Он наконец вернул телефон ей в руки, но пальцы его остались на её бедре, слишком спокойно, слишком намеренно. Невольно рассмеялся с её дрожжи и как она испугалась от ей действий. Смотрел прямо на дорогу, будто в этом прикосновении не было ничего особенного. — Расслабься, Рей. Я просто вывожу тебя на эмоции. Они доехали молча. В этом молчании не было ни напряжения, ни отчуждения. Скорее, усталое примирение с вечером, который давно перестал принадлежать разговорам. Его рука так и осталась лежать на её ноге до самого подъезда. Он не убирал её не потому, что хотел спровоцировать или навязать близость. Просто не видел в этом смысла. Ни в убранной руке, ни в словах, которые ничего бы не изменили. Она не возмутилась. Ей было всё равно. Или, может быть, наоборот — совсем не всё равно. Просто уже слишком поздно разбираться, где заканчивается безразличие и начинается что-то другое. Поднимались в квартиру так же тихо. Будто тишина теперь стала их немой сделкой на этот вечер. Условия просты: ты не задаёшь вопросов, я не даю ответов. Ни обещаний. Ни попыток выяснить, что они делают здесь вместе. Квартира оказалась именно такой, какой Джей Джи представляла её себе в голове ещё до того, как вошла. Не роскошной, но просторной. Слишком открытой, слишком пустой, с этим почти осязаемым ощущением временного жилья, которое почему-то задержалось здесь на несколько лет. Вещи будто разбежались по углам: куртка на спинке стула, футболка, брошенная через подлокотник дивана, неопознанный рюкзак, наполовину опустевшие бутылки воды. Где-то на диване валялась забытая кепка, словно символ того, что хозяин не стремится поддерживать порядок. Всё было оставлено на потом, на вечное «потом», которое, возможно, так никогда и не наступит. Тёмная комната с облезшими от скотча постерами старых фильмов, парой аниме — в тех местах, где скотч всё-таки не сдался. Зато компьютерный стол был идеальным, почти стерильным в своей собранности. Всё на местах. Мониторы выстроены в ровный ряд, клавиатура чистая, как новенькая, мышь ровно по центру. Два маленьких кактуса в горшках, криво приткнутых в углу. Их не нужно поливать каждый день. Они, как и хозяин квартиры, привыкли выживать в одиночестве. Балкон превращён в курилку. Стеклянный, холодный, будто отрезанный от остальной квартиры. Два стареньких стула, маленький облупленный столик, пепельница, полная чужих окурков. Лава-лампы. Много. Слишком много для такого пространства. Разных размеров, цветов, форм. Красные, синие, зелёные. Он прошёл первым. На ходу стянул с себя рабочую рубашку и небрежно кинул куда-то в сторону, как сбрасывают не одежду, а ненужную, надоевшую кожу, открыл шкаф и достал две простые футболки. Одну протянул ей. — Думаю, тебе будет неудобно весь вечер торчать в этом платье, — сказал он спокойно, без тени намёка или пошлости. Просто как есть. — Если стесняешься, могу найти какие-нибудь шорты… Но не ручаюсь, что они не спадут. Он усмехнулся лениво, рассеянно, будто не ей, а своим мыслям. Рей кивнула. Взяла футболку. Сняла платье медленно, почти лениво, без намёков на театральность. Не потому, что доверяла ему. Просто устала. Просто хотела удобства. Пока она переодевалась, он щёлкал выключателями, но не тронул верхний свет — только полутусклые лампы. Одна. Вторая. Третья. Стол. Балкон. Кухня. Свет менял пространство. Квартира перестала быть чужой. Стала тёплой, странной, почти уютной в этом хаотичном миксе тусклых огоньков. Балкон теперь выглядел не как курилка, а как кусочек другого мира. Сонного, полурастаявшего, выцветшего. Лава-лампы пульсировали, как дыхание спящей комнаты. Когда она подошла ближе, заметила, что он уже что-то запивал водой. Таблетки. На столе стояли два тяжёлых олд фешн, рядом — открытая бутылка виски. — Вы всегда так встречаете гостей? — усмехнулась Рей, чуть наклонив голову, глядя на него из-под мокрых прядей. Нам Гю откинулся на спинку стула, посмотрел на неё тем же усталым, чуть выцветшим взглядом. — У меня не бывает гостей. Ты первая. Поэтому я, честно, пока не очень понимаю, как вообще должен дальше действовать. — Он чуть помедлил, опуская глаза на бутылку, словно это был вопрос с подвохом. — У меня нет колы. Это проблема? Он говорил это по странному просто, не в своей привычной манере. — Это не проблема, — ответила Рей после короткой паузы, осторожно взяв стакан. Пальцы скользнули по тяжёлому стеклу. Оно было прохладным, почти таким же, как ладони Нам Гю. Она сделала небольшой глоток. Не для вкуса. Просто, чтобы что-то сделать. Чтобы заполнить паузу между ними не только словами. Он кивнул, будто услышал ответ на гораздо больший вопрос, чем она на самом деле дала. — Я не очень понимаю, — сказал он спокойно, не глядя на неё, а куда-то в сторону. — Что ты тут делаешь. Почему ты вообще поехала со мной. — Я так быстро вас утомила, что вы теперь подбираете слова, чтобы мягко выставить меня за дверь? Или теперь вы начали думать, что совершаете ошибку? Он покачал головой. — Нет. Нет, не об этом даже… — Голос его был тише обычного. — Я просто правда не понимаю. Что ты вообще обо мне знаешь? Если согласилась поехать со мной, значит… не так уж много? Или почти ничего? Она залпом выпила содержимаое стакана, молча долила себе ещё и сделала ещё пару глоткой. Не от жажды. От необходимости занять чем-то руки, прежде чем заговорить. Когда подняла взгляд, в нём не было ни тени улыбки. — А вы правда думаете, что я из тех, кто верит слухам? Или из тех, у кого слишком наивные мысли чтобы не понимать, с кем села в машину? Нам Гю это неожиданно позабавило. Он усмехнулся, легко, почти лениво, как человек, который вдруг осознал: да, именно так он её и видел всё это время. Наивная. Испуганная. Девочка, впервые столкнувшаяся с грязью большого мира. В этот момент он напрочь забыл, что Ханыль уже рассказывала ему совсем другое. Забыл или не захотел верить. Потому что проще было поставить её в эту безопасную категорию «лучше меня». — Какая ты была до рехаба? — спросил он, наконец-то. Прямо. Рей посмотрела на него спокойно. Ни капли кокетства, ни капли желания вызвать жалость. Только правда. Сухая, тяжелая, как стекло в горле. — До? До я жила с парнем, который думал, что героин — это не диагноз, а философия. Мы продавали свои вещи, чтобы купить дозу. Снимали последние кольца с пальцев, сдавали телефоны в ломбард. Переезжали с места на место, потому что всегда были должны. Сначала за квартиру, потом за долги, потом за воздух. Он любил меня. В перерывах между ломкой. Когда мог вспомнить, как меня зовут. А я любила закидываться. Или думала, что любила. Или, может, просто боялась остаться одна. Последние месяцы я продавала своё тело. Не ради дозы даже, ради аренды, чтобы нас не вышвырнули на улицу зимой. Чтобы не слышать, как он кричит ночью что это я виновата что нас снова выселяют. В те ночи я тоже кричала, только внутри. А потом однажды я проснулась, а он уже не проснулся. На полу, в пустой квартире. С иглой в вене и пустым кошельком в кармане. Я позвонила не в скорую. Я сначала пошла в душ. Долго стояла под водой. Чистила кожу, волосы, ногти. Как будто могла смыть с себя всё это. Родители отвезли меня отвезли в рехаб сразу после морга. — А после? — спросил он тихо, почти шёпотом. Рей усмехнулась, почти нежно. — А после я стала очень вежливой. Очень молчаливой. Практически чистой. Я начала пить, иногда курила траву чтобы забыть всё. Я училась заново говорить с людьми, пошла на работу. Я пыталась научиться быть живой и чувствовать без веществ, но как видите, так и не смогла. Тишина в комнате стала почти осязаемой. Лампы продолжали мерцать. Чужой свет ползал по стенам, по лицам, по стаканам. Он не знал, что сказать. Первый раз за этот вечер. Первый раз за долгое время. — Прости что спросил, — Только это смог выдавить из себя. — Если бы я не хотела это рассказывать, я бы соврала, прошло уже достаточно времени чтобы эти воспоминания хоть как-то меня задевали. Рей сделала глоток. Слишком большой. Слишком горький. — Поэтому я и приехала. Потому что не важно, кто вы и что мы здесь будем делать. Я хуже была, хуже делала. Она вдруг рассмеялась. Не громко, даже не весело, но легко. Как человек, который наконец сказал что-то до конца и почувствовал от этого неожиданное облегчение. — Ну и у вас лицо… Вас моя история задела? Он посмотрел на неё с лёгкой, почти детской растерянностью. Словно ожидал услышать любую исповедь. Любую грязь. Любой шаблонный ужас. Но не это. Не живую, тёплую, спокойную женщину, говорящую об этом так буднично. Не такую, как она. — Я просто… правда не знаю, как на такое реагировать, — признался он, не скрываясь. — Ты не похожа, будто ты не из тех сортов. Ты выглядишь так, будто максимум твоего криминального прошлого — это украденная булочка с прилавка. Они рассмеялись почти одновременно. Он — немного нервно, даже истерично, потому что не знал, куда деть себя в этой новой правде. Она — по-настоящему, так как смеются те, кто умеет смеяться над собой и своим прошлым. — Спасибо. Значит, не зря старалась. Я рада, что больше не похожа на прежнюю себя. Даже если временами кажется, что я всё равно вернулась в те времена. Хоть и не так масштабно. Он молча взял бутылку, налил им обоим. Виски снова наполнил стаканы. Медленно, будто взвешивая каждую каплю. — Мне кажется, после твоей истории меня в какой-нибудь страшный трип кинет, — пробормотал он, отставляя бутылку в сторону. Рей усмехнулась и лениво склонила голову набок, глядя на него поверх стакана. В голосе её мелькнуло что-то тёплое, почти шутливое. Почти заботливое. — Только не умирайте, ладно? Ваш пароль я не знаю, а мой телефон всё ещё где-то у вас. Парень выдохнул тяжело, как будто весь этот разговор тянул из него силы, которых у него и так оставалось немного. Он посмотрел на свой стакан, потом на неё. — Всё. Мой лимит исчерпан. Я думал, смогу продержаться дольше, честно. Но нет. — Он усмехнулся, устало, почти беззлобно, словно сам над собой. — Пожалуйста, давай перейдём на «ты». Я не могу воспринимать от тебя уже это «вы». Не хочу, чтобы ты видела сейчас у меня дома одного из сотрудников, не хочу, чтобы между нами оставались эти ненужные границы. — Он сделал паузу. Сказал мягче, проще: — Я просто Нам Гю. Никаких «вы» больше. Он впервые говорил это вслух не ради приличий, не ради вежливости, а потому что это стало вдруг важно. Потому что в этом странном вечере, среди тяжёлых разговоров, ламп, виски и чужих теней по стенам, хотелось убрать хоть одну лишнюю дистанцию. Таблетки уже давно делали своё дело, размазывая углы, усыпляя мысли. Виски помогал телу расслабиться в разы быстрее. Всё становилось чуть тише, чуть медленнее. Даже дыхание. — Надеюсь, ты не планируешь исчезнуть посреди ночи, — вдруг сказал он. Рей не сразу поняла, к чему он клонит. Или не захотела понимать. Она не хотела видеть в нём кого-то большего, чем просто администратора с её работы. Не хотела, чтобы её история стала для него поводом испытывать жалость или сочувствие. Не хотела, чтобы за этим разговором пряталось что-то значимое. Она хотела бы быть ближе, просто ближе, так, как Ханыль. Легко. Непринуждённо. Но знала: с такими, как они, настоящей дружбы не бывает. Обычно это заканчивается, когда заканчивается действие веществ. Сейчас она впервые понимала, что с ним речь не о близости, не о веселье и не о теле. Сегодня они — два хороших союзника одиночества. Две тени, нашедшие временный приют друг в друге. — Я хочу спать, — вдруг сказал он. Просто. Будто в этом был какой-то отчаянный смысл. Может ей лучше ехать домой? Дать ему спокойно спать? Оставить его в тишине собственной комнаты? — Ты не будешь против, если я попрошу тебя лечь со мной? — спросил он после паузы. Никаких намёков и никакой пошлости. Только голос, в котором звучала та самая уставшая просьба: «Не оставляй меня одного сегодня.» Перед ней был не администратор «Пентагона». Перед ней был сгусток одиночества, который отчаянно пытался заполнить пустоту непостоянством, привычками, зависимостями. Перед ней было её собственное отражение. Только в мужских чертах, в мужском теле. Тоже ломкое, тоже усталое. Рей молча кивнула, допила виски, поставила пустой стакан на стол. Нам Гю встал первым и протянул ей руку. Не требовательно, просто жест, чтобы они не растеряли эту хрупкую тишину, также молча вернулись в спальню. Он ждал, пока она ляжет рядом, в свете тусклой лампы с балкона она впервые увидела его лицо иначе. Уставшее, спокойное, сонное. Без всех его масок, привычных слов, усталых усмешек. Она молча придвинулась ближе, осторожно, стараясь не нарушить такую громкую тишину вокруг них. Он просто закрыл девушку в своих руках, как будто хотел согреть не только её. Ладони его были холодными. Но сам Нам Гю будто горел. Изнутри.