оставь ключ в дверях, я всё равно не вернусь.

Со своих мыслей Рей выдернул слишком громкий, внезапный звук. Кто-то сигналил прям возле неё. Выбежав из метро, она целенаправленно шла к его дому, к той самой квартире, куда сама себе клялась больше не возвращаться. Бежала по лестнице вверх, цепляясь за перила, сбивая дыхание, надеясь, что этот придурок просто запил, просто устал, или, в конце концов, что он снял свои чёртовы деньги с крипты, купил билет и исчез. Растворился. Как и обещал. Но квартира встретила её пустотой. Недавно Нам Гю дал ей свои ключи — ему надоело, что она звонила каждый раз, когда забывала у него свои вещи. Так у неё появилось право приходить сюда без приглашения. Он будто должен был быть тут, будто он вышел всего лишь в магазин. Включенная колонка, лампа возле компьютера, гора посуды в раковине. Только-только открытая пачка сигарет. Может он сегодня был тут, и действительно сейчас просто куда-то ушел. Снять деньги со счёта, купить выпить. Что угодно. Лишь бы не думать о том, что он во что-то вязался. Шесть часов она просидела там, вслушиваясь в каждую тень за окном, в каждую машину, в каждый шаг по лестнице. Звонила ему кажется сотни раз, но трубку никто так и не поднял. В семь нужно выходить на смену, а она совершенно не хочет туда идти. Ни на работу, ни в принципе выходить с этой квартиры. Будь он дома, он бы уже сорвался на неё, сказал бы, чтобы убиралась к чёрту, чтобы не брала чужое. Она украла у него чек с-под пепельницы, вернеться - поймет кто это, хотя бы напишет. Но почему то ей начало казаться что он больше не сделает это, будто то самое "приедешь" было в принципе его последней смс-кой для неё. Надежда встретить его в подьезде не покидала её. Пусть накричит, спросит зачем она сюда вообще пришла, да хоть что-то. Но его нет. Постояв ещё пол часа под дверями, девушка всё таки ушла. Зайдя по дороге на работу в банк, Рей очередной раз скинула деньги на карту отца. Те уже давно не пытаються к ней дозвониться, узнать адрес. Уже не пытаются случайно перевстретить её на улице, но она о них не забывает, каждое 30 октября она скидывает им деньги. Как будто этот взнос за коммунальные услуги мог искупить её собственное отсутствие в их жизни. На балансе осталось сто тысяч вон, этого не хватит даже не три дня в её нынешнем темпе, с тех пор как она стала брать товар дороже и хуже, организм требовал большей дозировки. Стало уходить больше здоровья и денег. Руки задрожали, она с яростью ударила по банковскому терминалу кулаком, злилась не на него, не на банк, не на цифры. На себя. Она не хотелось признавать себе, что Нам Гю был прав в каждом своём чертовом слове, что он знал, что она вернеться из-за этого, приползет на коленях, будет просить. Хотелось рыдать, так, чтобы горло саднило от боли. Чтобы выворачивало от злости на себя, на него, на весь этот город, на то, что опять скатилась в ту же самую точку. Залезла руками в карман, но вместо пачки никотина там лежал кусочек фольги, сигарет не было, и отдавать сейчас за них пять тысячь не хотелось, но надо, чем тогда ещё сможет заполнить свои легкие. До работы осталось каких-то пол часа, на метро ехать не хотелось, да идти уже не так далеко, но она все равно скорее всего опоздает. Нужно ускориться. Сейчас же. Без лишних пауз, без попыток пожалеть себя, без этих дурацких саможалостливых мыслей, плевать, потом. Зайдя в первый попавшийся магазин по дороге, Рей почти на автомате взяла бутылку воды, пачку сигарет и батончик. Это не еда, это даже не завтрак, просто топливо для тела, чтобы не упасть по дороге. Чтобы хоть как-то обмануть себя, что она живёт, а не тлеет. Снова питаться как угодно, чем угодно, лишь бы не упасть в обморок, не поймать "бледного". Всё-таки спустилась в метро, выбрала путь привычный, безопасный в своей грязной обыденности. Забрела в общественный туалет на станции, в тот, где лампочка светила так тускло, как будто специально, чтобы люди не могли тут грешить, словно кого-то остановит свет. Включила фонарик на телефоне, зажала его зубами, чтобы не дрожать руками сильнее обычного, достала из кармана всё необходимое. Всё высыпала прямо на крышку унитаза, мир сузился до этих пары сантиметров грязного, облезлого пластика. Руки тряслись, пальцы не слушались, веки пульсировали, от нетерпения, от привычки, от того, как сильно тело уже требовало. Прошло не так уж много времени с последнего раза, но всё это не было похоже, это был не его товар, не его дорожки, не его привычные дозировки. У него брали лучшие, его знали лучшие, у него было всё, что входило как сливочное масло в вены, в лёгкие, в мозг. Она даже не знала сколько себе стелить, всё или лишь часть, не знала сколько её организм выдержить, знал только Нам Гю, который делал всегда всё вместо неё. С химкой было легче. Товар Хон Со она различала по цвету, более желтый оттенок — альфа пвп смешанный с какой-то дешевой грязью, значит нужно поменьше, если розовый — мефедрон, и только у Нам Гю был кристалически чистый, буквально прозрачные кристалы матанфетамина. Сначала было почти ничего. Только лёгкий холод в носу, будто вдохнула снежную пыль. Потом, резко, как будто кто-то выдернул рубильник. Всё вокруг включилось в сверхярком режиме. Внутри что-то дернуло. Как тлеющий провод под кожей. Пошло вверх по горлу, разлилось в затылке, обожгло мозг. Сердце ударило резко, в висок, в зубы, в кончики пальцев. В теле появилась энергия. Ненастоящая, пластиковая, на грани фальши. Но очень сильная. Как будто её связали изнутри резиновыми жгутами и теперь резко отпустили. Всё дрожит. Вены гудят, пальцы стали чужими, тяжёлыми, челюсти стиснулись, зубы почти скрипят, будто она вцепилась в мир, чтобы не выпасть из него. Что-то не так, что-то смотрит, кто-то видел, внутри неуютно, хочется двигаться, хочется говорить. Долго, быстро, обо всём. Руки начали дрожать не от холода — от избытка всего сразу. Хочется смеяться. Хочется плакать. Хочется зацепиться хоть за что-то реальное, потому что реальность уже кажется нарисованной. Кожа зудит. Под ней будто муравьи. Сердце колотится с яростью, с какой-то злобной одержимостью. В кабинке становиться слишком душно, и кажется она начинает понимать — она накрошила слишком много. В зеркале она на мгновение ловит своё отражение: зрачки как у животного, блестят, расширены почти до края, лицо чужое, нос покраснел, челюсть хищная. Сама до работы она сегодня точно не дойдёт. Это стало понятно сразу, как только она ввалились в первый попавшийся вагон метро. Села, обхватила себя руками, вцепилась пальцами в колени — и вдруг начала молиться. Просто так, тихо, почти шепотом. Хотя в Бога она давно не верила. Но сейчас было плевать, сейчас ей было страшно. Настолько страшно, что сердце било не просто в груди — оно било в горло, в виски, в зубы. С таким остервенением, как будто пыталось выломать себе путь наружу. Она чувствовала, как дрожат руки. Пальцы будто жили отдельно от неё. Челюсть скрипела от напряжения. "Только не сдохни тут. Пожалуйста. Пожалуйста, хоть бы не здесь." Перед глазами всё пульсировало, замедлялось, дергалось. Мир стал плоским, как декорации, и в то же время слишком громким, слишком давящим. Каждая мелочь звенела в ушах: чужие шаги, скрип дверей, гудок поезда. Она боялась даже моргнуть. Казалось, если она сейчас закроет глаза — не откроет их уже никогда. Она еле разобрала название своей остановки сквозь шум в громкоговорителе. Узнала его скорее по интонации, чем по смыслу слов. Вышла из вагона, словно выскользнула из чужой кожи. Остановилась у ступенек, ведущих наверх. Наверх, к свету. Свет бил в лицо упрямо, даже сквозь усталое осеннее солнце. Уже не яркое, уже почти умирающее на закате, но всё равно противное, липкое, колкое, как мелкие иглы под кожей. Она стояла, не двигаясь. Сердце всё ещё долбило ребра, как будто хотело выскочить, ноги ватные, голова раскалывалась. Но она знала — нужно идти дальше, в этот вечер, в этот клуб. Сегодня будет ажиотаж, Хэллоуин, сегодня все будут пить, орать, танцевать в нелепых костюмах. Кажется, она уже пришла туда в образе зомби. Без грима, латекса, без крови-муляжа. Просто в своём собственном теле, разодранном изнутри этим ужасом, этой ломкой, этим веществом, которое всё ещё гудело в венах, как сигнал тревоги. Как же хотелось натянуть на себя что угодно, простыню, маску, хоть мусорный пакет с дырками для глаз. Спрятаться. Проскользнуть на кухню, чтобы никто не заметил. Чтоб никто не спросил, почему у неё руки ледяные, а зрачки до самого неба. Хотелось вырвать это из себя, язык, который молчит, мысли, которые крутятся по кругу. Стянуть кожу, как костюм, и оставить где-нибудь на ступеньках. Чтобы хоть на минуту стало легче. Но на кухне уже стояла Ханыль. Стояла, сверяясь с наручными часами, уже на кого-то кричала. Характерный её тон — звонкий, режущий, как нож о керамику. Заметив Рей, она сначала почти обрадовалась, даже хотела сказать что-нибудь ехидное, колкое, вместо обычного выговора за опоздание. — Ты опоздала на час. Где тебя носило? — устало бросила она, подхватывая со стола две тарелки с каким-то заказом. Развернулась, чтобы уйти, и… Замерла. Чуть не уронила посуду. Смотрела на Рей так, будто впервые видит это тело, это лицо, это чужое существо, которое вообще не должно было стоять сейчас в её смене, в её кухне, в её мире. Смотрела так, будто вот-вот бросит в неё чем угодно — ножом, тарелкой, словами. Разочарование в глазах было холоднее любого крика. Хуже, чем в тот раз. Гораздо хуже. — Жди здесь. — отрезала коротко. Вынесла тарелки, хлопнула дверью — и сразу вернулась. Даже не потащила её курить в переулок для «разговора по душам». Прямо здесь, прямо при всех. Как пощечину. — Знаешь что? — Ханыль выдохнула зло. — Всё. С меня хватит. — Она смотрела на неё уже не как на подругу, так смотрят на сломанное. На мусор, который пора вынести. — Ты уволена. Уходи. Рей не ответила, не попыталась оправдаться. Даже не моргнула. Её будто ножом ударили в грудь, в горло, внутри все сжалось так, что невозможно было дышать. Ханыль выкинула её как мусор из своей жизни, будто не придав этому значения. А что она может ей сказать, сама ведь клялась подруге что будет контролировать себя, сама и доказала сегодня, сколько стоят эти слова. Ничего. Просто вышла за двери. Слилась с толпой, растворилась в шуме чужих голосов, на ходу стащила чей-то забытый стакан со стола у входа, неважно чей, неважно что там было. Выпила залпом, не почувствовав ни вкуса, ни температуры. Если уже гореть, так гореть ярко, а чтобы костёр полыхнул сильнее, нужно просто подлить ещё немного спирта. Забрела в первый попавшийся круглосуточный, выбрала наугад бутылку. Даже не смотрела, что именно, какая-то элитная дрянь, будто это имеет значение. Расплатилась машинально, не вслушиваясь в цифры на кассе. Побрела дальше вдоль улицы, обнимая эту бутылку, как последнего друга. На часах нет даже полночи, а она уже идёт домой, в то место, которое через неделю она не сможет оплатить. В то место, где нет тепла, ни в батареях, ни в воздухе, ни в ней самой. Не было даже желания остановиться. Не хотелось садиться на лавочку, откинуться на спинку, закурить или хоть на минуту выдохнуть. Она просто шла словно сломанный механизм, который ещё какое-то время продолжает двигаться по инерции, прежде чем окончательно выключится. Для полного счастья не хватало только нарваться на штраф —прогулка с бутылкой в руках по центру города в состоянии, близком к катастрофе. Хорошо хоть сообразила на кассе попросить бумажный пакет, какая-никакая, а маскировка. Пакет шуршал в руках, как чужие мысли в голове — навязчиво, неприятно, бессмысленно. Она устало потёрла глаза, чувствуя, как организм даёт сбой. Словно внутри кто-то выдернул последние провода, оставив искры вместо мыслей. Это было похоже на новую волну прихода. Только без эйфории, была злость, паранойя, ненависть к себе. Навязчивые мысли гремели в голове громче всего остального, это были тупые, как гвозди, повторяющиеся до тошноты идеи. Сейчас бы под поезд. Не под тёплое одеяло. Не под чужие руки. Под тяжёлый металл, который гарантированно поставит точку. Это казалось даже не страшным, просто логичным, грязный выход из грязной жизни. Она свернула назад, в сторону знакомой станции. Главное чтобы там было не слишком людно, мало ли, вдруг она в своём фееричном финале ещё кого-то морально покалечит. Спустилась вниз, в это мёртвое, пустое нутро города. Там всегда пахло одинаково: железом, грязью, чужими следами. Подошла к расписанию поездов, лениво скользнула взглядом по цифрам — следующий через двадцать минут. Как будто этого времени ей дали в запас, чтобы она могла передумать. Или наоборот — чтобы окончательно всё обдумать и сделать. Внизу было на удивление тихо. Какие-то подростки в дурацких костюмах шныряли по перрону, смеясь слишком громко, видимо, праздновали Хэллоуин. Пара офисных сирен в одинаковых пальто уходили со своих сверхурочных, обсуждая что-то неважное. И она. Присев на холодную пластиковую лавку, она поставила бутылку на пол между ног, обхватила голову руками, закрыла глаза. Хотела зарыдать, тихо, чтобы никто не видел. Но не успела, кто-то остановился рядом. Из всего его образа она видела только его ботинки, дорогие, блестящие, будто с витрины и идеально выглаженные брюки, аккуратной стрелкой упирающиеся в пол. Она не подняла голову, ей было всё равно, лишь бы не полиция, лишь бы не нужно было оправдываться перед каким-нибудь чужим лицом. От этого человека пахло чем-то дорогим. Не табаком. Не алкоголем. Чем-то чистым, чужим, непохожим на весь её сегодняшний день. — Госпожа, у вас найдётся минутка? — его голос прорезал пространство слишком мягко для такого места, слишком вежливо, чтобы не настораживать. — Я хотел бы предложить вам блестящую возможность заработать. Не хотели бы со мной сыграть? Рей медленно, с опозданием, подняла голову, будто пробираясь сквозь вязкий слой воды. Её взгляд упёрся в костюм цвета слишком дорогого мокрого асфальта. От него веяло чем-то больно знакомым — не деньгами, не властью даже, а той самой вежливой, липкой угрозой, которую она чувствовала кожей, когда-то, тогда, в другой жизни. — Хороший костюм. Кого вы сегодня изображаете? Иудиста? Или вы не наряжены? — она устало скривила губы, не пытаясь скрыть ни злости, ни усталости. — Простите, я не в настроении на игры. — Вы знаете игру в ттакджи? — он говорил так ровно, так вкрадчиво, будто продавал пылесос. — Допустим, знаю. Но играть с вами не собиралась. — Она сделала глоток из бутылки, если этот псих решит лезть дальше — пусть знает, она тоже без тормозов. — Найдите кого-то другого. Пожалуйста. — голос у неё дрогнул не от страха, от равнодушия. Но мужчина нарочито медленно, сел рядом, открыл небольшой кейс, словно демонстрируя фокус. Аккуратно перевязанные пачки денег легли перед ней, словно наживка на крючке. Пятьдесят тысячь, десять тясячь, гладкая бумага, ровные стопки перетянутые резинкой. И рядом два ттакджи, будто заводские, один красный и синий. Идеальные. Не как у детей во дворе. — Сыграем и за каждую победу я предложу вам сто тысяч вон. Всё просто, нужно перевернуть мой ттакджи. Проиграете, в мне отдадите сто тысяч. Вам — первый ход. Сто тысяч это почти всё, что у неё осталось на карте. Но какая разница? Она ведь и так не планировала доживать до следующего утра. Какая теперь цена у денег, когда ты сам себе не стоишь ничего? — А в чём подвох? Камеры? Шоу? Сейчас откуда-то выскочит клоун с фразой «Вы попались!»? — Нет. Я всего лишь даю людям шанс начать сначала. Выбирайте цвет. — Он смотрел на неё, как будто всё уже решено. Дал ей выбор без выбора. Рей взяла синий, встала, покачнулась, голова не успела за движением тела. Мужчина кинул свой ттакджи на пол, красиво, по линеечке. Сделав шаг назад указал ей на пол. Девушка сосредоточилась, зажала свой конвертик, кинула. Мимо. Даже не попала. Он молча поднял свой и бросил точно по её синему. Разворот в один ход. — У вас есть деньги? — Она не ответила сразу. Почему-то этот синий квадрат казался сейчас последним шансом не шагнуть под поезд. Таким жалким шансом, за который она всё равно не собиралась цепляться. — Вы можете расплатиться телом, если не можете деньгами. Слова медленно ввинтились в голову, будто иголки с нажимом входили в череп. Она отступила на шаг, машинально, как затравленный зверёк. Вот и подвох. Всё просто. — Что вы имеете в виду? — голос предательски дрогнул. Щёку прожгло от неожиданности. От абсурда. Не больно — мерзко, она смотрела на него с непониманием, со страхом, как будто сейчас должна была проснуться. Покалывание в коже расходилось, будто током. Губы задрожали, но не от слёз — от злости на себя, на него, на всех. А что она ему в ответ сделает? А люди вокруг, им что плевать? Но обернувшись она уже никого не увидела. Они как будто исчезли вместе с воздухом. — Пощёчина стоит сто тысяч. — Он улыбнулся спокойно, так, будто объяснял налоговый вычет, будто ничего не произошло. — Сыграем ещё раз? После десятого удара ей было плевать, лицо горело, пульсировало, кожа ныла, казалось, вот-вот лопнет. Хотелось сказать: бейте в другую сторону. Но рот не слушался. В кармане уже набралось, наверное, под семьсот тысяч. Ещё чуть-чуть — и она бы наскребла на аренду, но он остановился. Поднял с пола ттакджи, вручил ей последние купюры и начал спокойно собирать свой чемодан обратно. — Можно заработать ещё больше, если поиграть несколько следующих дней. Не хотите попробовать? — его голос звучал всё так же вежливо, ровно, будто всё происходящее —обыденная сделка, а не дьявольский бартер. Рей медленно выдохнула, сквозь пальцы глядя на эти новые купюры. Они больше не казались деньгами, просто бумага. — Если честно спасибо, но я не так уж в них нуждаюсь. Она думала, это разочарует его и он исчезнет, как тень, растворится в воздухе с этим нелепым кейсом. Но мужчина внезапно выпрямился, чуть склонив голову на бок, словно учитель, который услышал от ученика долгожданный, но неправильный ответ. Улыбнулся слишком спокойно. — Госпожа Джей-Джи, вы сегодня потеряли работу. — Слова его прозвучали не обвинением, не упрёком, а как диагноз. — Как вы собираетесь платить за аренду на эти деньги? Покупать товар? Жить? Она замерла. Внутри холодно сжалось. Кто он, откуда знает, почему знает? Что это за игра? Пальцы судорожно сжали край куртки. Он достал визитку, тонкую, золотистую, почти безликую. Скользнул ею в её пальцы. — Вы одна из последних. Просто позвоните для участия в игре. В голосе не было ни спешки, ни просьбы, будто всё уже решено, поклонился и ушёл. Просто так. И сразу стало пусто. Даже метро подъехало в этот момент беззвучно, будто тоже знало, что её шанс уехал уже куда-то раньше. Рей смотрела на эту визитку с ненавистью, с отвращением, с желанием. Выбросить бы её. Сжечь. Сунуть под воду и смотреть, как цифры размываются, исчезают вместе с ней. Но в глубине черепа что-то зудело, тянуло, к номеру, к этим словам «одна из последних». Будто от этого сейчас всё наладится, она не сбежит, как тогда, не уйдёт, как ушла из клиники. Будто у этой жизни остались способы её достучаться. В метро села у окна, смотрела в мутное стекло и думала, что делать дальше. Отдать визитку первому встречному или выбросить в урну, набрать номер, но желудок напомнил о себе. Пустой, как и голова, надо хотя бы поесть, выпить кофе. Но она поднялась к квартире, пошатываясь, как человек с лихорадкой. Доехала до его квартиры. Не к себе — к Нам Гю. К тому месту, которое теперь казалось не домом, а чьим-то оставленным, заброшенным убежищем. Хотелось оставить двери открытыми чтобы не искать ключи каждый раз в бездонной сумке, чтобы не возвращаться, оставить в дверях и больше не вернуться. Пошла в душ, чтобы смыть с себя остатки ночи, вытереть щёку до боли, до красноты, будто могла стереть с себя следы всего, что сегодня случилось. Его не было второй день, но ощущалось, будто его нет вечность, казалось, он ей когда-то приснился, что сейчас она бродит по чужой квартире, трогает чужие вещи. Взяла со стула его кофту, натянула на себя, как чужую кожу. Полила кактусы, ровно как делала это раз в месяц с тех пор, как он заметил это в первый раз, забота о них перешла к ней. Если он не вернётся, главное, не забыть прийти сюда в ноябре, как раз на свой день рождения. Возле его дома была точка, откуда он иногда приносил на утро круассаны, как хороший вариант для завтрака. Октябрь слизывал улицы мокрым языком. Она не пользовалась зонтиками, у него их тоже не было, пришлось натянуть капюшон, бежать. Вокруг всё выглядело так, будто мир уже сдался — даже крысы больше не бежали, а ползли, уставшие. Рей сидела в дешёвой закусочной. Пустой лоток с кимбапом, бумажный стаканчик с разбавленным кофе. Она гладила пальцем край стола, где кто-то выцарапал: "Ты — не ты". Девушка прокручивала в руках ту самую визитку с восьмизначным номером. Позвонить? Семь гудков. Будто кто-то с другой стороны проверял: «Ты уверена, что хочешь зайти настолько далеко?» — Я хочу принять участие в игре. — не дождавшись приветствия, выстрелила в трубку. — Назовите имя и дату рождения. — Рей Джей-Джи. 30 ноября 1997 года.