за пределами тела всегда немного холоднее.

Нам Гю проснулся первым. Рей спала крепко, почти бездвижно, как спят люди после слишком длинной ночи, которую они прожили в ожидании утра, но не дождавшись, свернули не туда. Она ведь провела предыдущую ночь на стуле, считая минуты до открытия клиники. А оказалась здесь — на какой-то новой точке невозврата. Он аккуратно выбрался из постели, стараясь не тревожить её. На кухне поставил кофе, больше для антуража, чем для бодрости, затем взял пачку сигарет и вышел на балкон. Под пепельницей, как всегда, лежал чек, свёрнутый в фольгу. Под ним уже давно остался белый след, Нам Гю сделал себе дорожку. Носоглотку запекло, он ощутил вкус горечи будто по всему телу, ощущение какого-то трепета, волнение. Кофе был только для ритуала, чтобы уравновесить одно другим. Вдохнуть глубже. Поймать фокус. Не для веселья — для того, чтобы снова чувствовать себя в своём теле. На часах было 12:40. Пожалуй, стоило сходить в магазин. В холодильнике пусто, как всегда, ведь он редко ел дома. Максимум — доставка из ресторана или клуба, если случайно выпадал выходной. А выпадал он редко. Почти никогда. Он затянул потуже шнурки на кроссовках пока сигарета догорала в пальцах. Рей на его кровати выглядела почти ненастоящей. Почему-то ему всё-таки хотелось запомнить этот момент, хотя бы мельком. Может, чтобы потом не повторять. Он спал со многими в чужих квартирах. Обычно не запоминал ни их лиц, ни их имён. Уходил первым, не оглядываясь. Не спрашивая выспались ли. Но сегодня впервые кто-то чужой дышал рядом с ним, на его кровати. Не ради секса. Не ради привычки. Просто осталась и поэтому ему хотелось, чтобы она сама поняла: возвращаться не стоит. Сейчас злость на себя перекрывала всё остальное. Злился за вчерашнюю слабость. За то, что сам потянул её к себе, будто от этого могло стать легче. Впрочем, теперь это не его забота. Пусть уйдёт и забудет дорогу. Хорошо бы, если ей самой станет мерзко возвращаться сюда снова. Он никогда не думал об отношениях. Только если с деньгами. Никогда не представлял себя человеком, которого кто-то целует по утрам, которому кто-то готовит завтрак. Он не умел быть «вдвоём». Не умел даже быть «один» правильно. Только в промежутках между дозами, сменами, ночью и тем, что называлось работой. Город жил своей отдельной жизнью, дождь со вчерашней ночи не прекращался. С балкона людей почти не было видно. Только разноцветные точки-зонтики, мелькающие между машинами, как будто внизу ползали чужие микроскопические жизни. Бодрость пришла внезапно, разрезав сонливость, как ледяная вода по лицу. Не проснулся — вынырнул, как будто кто-то резко выключил внутри его организма весь остаточный алкоголь, остаточные таблетки, остаточное «ещё можно поспать». Он стоял на кухне, опираясь ладонями о прохладную столешницу, смотрел в тёмное, пустое окно, курил, обжигаясь об окурок, и чувствовал, как в кровь вгрызается злость на самого себя. На ночь, на утро, на то, что ей теперь есть, что о нём думать, на то, что он вчера пустил её буквально слишком близко. Зря, конечно, но плевать. Уже поздно. Через три часа на работу. Через три часа снова надевать лицо, снова делать вид, что всё под контролем, хотя в туалете придётся в очередной раз догнаться — трезвый Нам Гю давно стал анамнезом, а не реальностью. Он ещё раз посмотрел на девушку, задвинул дверь потише и запер замок. На всякий случай. Ханыль не работает сегодня в первую смену. Значит, придётся звать новенького бармена, делать вид, что это шутка, что это «комплимент от администратора». Он ненавидел употреблять один. Ненавидел накидываться первым. Ненавидел чувствовать себя слабее всех в комнате. Потому всегда кого-то тащил за собой — чтобы падали синхронно, чтобы их можно было потом вместе списать на ночь, на усталость, на дождь за окном, на всё, что угодно, кроме собственной вины. Но сейчас в голове вертелась другая мысль. Рей. Потащить бы её за собой. Оставить здесь. Насильно. Не выпускать. Захлопнуть дверь и не открывать. Никому. Никогда. Вопрос был в том, это потому что это она или если бы любой другой был бы на её месте —думал ли сейчас то же самое? Это не про неё. Это про него. Про его очередной провал. Просто чтобы по вечерам кто-то сидел на этом чёртовом балконе, курил свои тонкие сигареты, говорил или молчал, смотрел, как дождь ползёт по стёклам, пока он медленно уходит в себя на очередном витке зависимости. Её хаос так правильно вписывался в его беспорядок, что от этого становилось почти физически дурно. Слишком живое совпадение. Он хотел бы оставить её, но он слишком хорошо знал себя. Он бы её убил. Не руками. Не прямо сейчас. Медленно, привычно, незаметно. Сначала вовлекая в свои ритуалы, потом затаскивая глубже, медленнее, тише. Он не собирался её спасать, никогда не собирался никого спасать. Он не был тем, кто вытащит за руку из болота, он был тем, кто делает последний шаг чуть раньше. Чтобы за ним было легче падать. И между «сейчас бы её накидать» и «чёрт возьми, не смей ей позволять» его мотало, как между стенами пустой квартиры, от которой давно тянет затхлым одиночеством. Он сам не понял зачем начал в принципе о ней думать сейчас. Не как о сотруднице, не как о случайной девчонке, что знает, как правильно держать себя за барной стойкой. А как о чем-то слишком похожем на себя. Слишком знакомом. Он не испытывал к ней нежности, даже не думал про отношения, не представлял их на завтраке или в кино, или под одним одеялом. На утро было бы всё так же, будь это кто угодно. Или нет? И именно это пугало сильнее всего. Но почему-то сейчас, стоя у прилавка с лапшой, не способный вычитать названия вкусов из-за того, как вибрировали буквы в голове, он поймал себя на мысли: «я не хочу её утянуть». Не потому что она важнее остальных, не потому что она «особенная», а потому что она слишком хрупкая для его привычной скорости падения. Он боялся не за себя. Он боялся, что если оставит её рядом ещё на пару дней, то сломает снова окончательно. И это будет не случайно, это будет его рук дело. Тихое. Будничное. Рутинное убийство ещё раз и так зависимого тела. Поэтому хотелось выдохнуть. Сказать «прости». Сделать вид, что вчера было перебором. Что ничего не помнит. Что было глупо, смешно, нелепо. Соврать. Чтобы она не успела подумать, будто оставила в нём хоть какой-то след. Чтобы не запомнила его руки на своём плече. Его сигарету в его зубах. Его взгляд, который впервые за долгое время смотрел на кого-то не сквозь. Надо было бы прогнать её к чёрту. Закрыть дверь. Не предлагать ехать к нему. Не встретиться взглядом вчера вечером. На телефон пришла смс. «Если Ты всё ещё где-то в магазине, купи мне сигареты.» Номер не был записан в его телефоне. Пустой, неизвестный. Но стоило увидеть первую букву, это «Ты» с заглавной, чтобы сразу понять, кто это. Без фамилии. Без аватарки. Без привязки к контактам. Забавно. У него даже не было её номера за год совместной работы, за месяц вечеринок, с которых их обоих выносили на руках. За десяток смен, где она теряла голос, а он терпение. За бессчётные перекуры, где они молча курили на лестнице, делая вид, что оба здесь временно. Не было номера. Как будто она всё это время оставалась кем-то чужим. Слишком далёким, чтобы записать. Он смотрел на экран дольше, чем следовало, пальцами коснулся стекла и стёр уведомление. Ей нужны сигареты. Не водка. Не порошок. Не таблетки. Что-то простое, банальное. Что-то из мира нормальных людей. Сигареты можно вынести из магазина, спрятать в карман куртки, принести в чужую квартиру. Это безопаснее, чем остаться с ней. Безопаснее, чем заговорить с ней утром. Безопаснее, чем касаться её спины пальцами, которыми он сам себе не доверял. Он стоял у прилавка, с этой идиотской лапшой в руках, с чужой просьбой в телефоне, чувствуя, как мир сжимается в точку между «не хочу ей вредить» и «нужно её снова накидать». Наверное, он правда был в том периоде жизни, когда тебя спасает не человек, а пачка сигарет в чужом кармане. Когда курить вместе значит больше, чем трахаться. Когда возможность попросить что-то такое тупое, как сигареты, даёт кому-то иллюзию, что ты вообще ещё кому-то нужен. Он взял первую попавшую его взляду пачку, ведь не запомнил что она курит. Выходя из магазина, на секунду остановился, глядя в серое, мокрое небо, пытаясь убедить себя, что это просто день. Просто сигареты. Просто человек, которого завтра он может уже не увидеть. Но рука всё равно сжимала пакет так, как будто в нём было что-то важнее еды. Как будто это и был повод вернуться к себе же домой. Он вернулся медленно, будто надеялся, что пока поднимется на свой этаж, она успеет сама собрать вещи, сама исчезнуть, сама всё решить за них обоих. Но он сам же и запер двери на ключ. Она лежала там же, где он её оставил, на том же месте, в той же тишине. Как будто не двигалась вообще. Как будто растворялась в его квартире, в его воздухе, в его запахах так же естественно, как сигаретный дым в щелях окна. Она посмотрела на него так "обычно"? Он поставил пакет на стол. Воду. Лапшу. И эти грёбаные сигареты. Пачку, которую держал всё это время так, будто в ней не табак, а что-то важнее. — Доброе утро. — Просто сказал. Без интонации. Отодвинул к ней пачку, не желая касаться её рук. Она взяла молча и пошла на балкон так, словно делает это так каждое утро. Зажигалки не искала — у него было их три на столе, как всегда. Закурила медленно. Глубоко. Словно втягивала не дым, а утро, не благодарила, не улыбнулась. Он смотрел, как её пальцы дрожат. Не от холода. От всего. Он хотел бы сказать: "Ты должна уйти." Сказать это правильно, чётко, взрослым голосом, с той решимостью, которую привык изображать перед другими. Но слова застряли в горле. Не от жалости к ней. Он знал: если сейчас её выставит за дверь — останется в этой квартире наедине с тем, чего терпеть уже не хочет. С тишиной. С самим собой. С воспоминанием о том, как она курит в его футболке. Он сел напротив. Медленно, усталым движением взял свою сигарету. Они курили молча. Словно эта привычка могла спасти их обоих от необходимости говорить. Словно дым между ними был тонкой чертой: пока он есть — можно молчать. Пока он есть — они оба в безопасности. Дождь не прекращался. Он думал, что если она сама не решит уйти, скажет ей это завтра. Или вечером. Что найдёт силы выгнать её, чтобы не сломать до конца. Что сделает это не ради неё, ради себя. Чтобы не стать ещё хуже. Чтобы не тащить за собой. Но сегодня — нет. Сегодня пусть останется. Пусть просто сидит здесь, курит рядом, молчит рядом, дрожит рядом. Пусть не говорит, что завтра уйдёт. Пусть не обещает ничего. Пусть просто будет. Пока есть. Рей заговорила первой. Голос был тише, чем шорох дождя за окном. — Какой адрес? Простой вопрос, обычная фраза, но почему-то именно она выбила его из колеи. Как будто кто-то щёлкнул по стеклянной поверхности, тронув трещину, которую он старательно не замечал. — Что? — переспросил он, будто не хотел понимать, о чём она спрашивает. Будто надеялся ослышаться. Будто ждал, что она скажет что-то другое. Любое другое. Рей повторила медленно, чужим, усталым голосом: — Адрес у тебя какой? Я хочу вызвать такси. Он кивнул. Механически. Назвал адрес, не сразу вспомнив, как он звучит вслух. Редко приходилось произносить его кому-то. Она хочет уйти, и он не имеет права её держать. Запереть здесь. Оставить. Не выпустить больше. Как будто, если не дать ей выйти сейчас — она останется. Навсегда. Как будто это единственный шанс сохранить хоть что-то от этой ночи. От этой тишины. От этого зыбкого присутствия, которое впервые за долгое время стало легче переносить, чем одиночество. Вот почему он никогда никого не звал сюда. Вот почему ни одна из тех, с кем он делил постель, не знала даже, как выглядит его прихожая. Он, оказывается, не умеет отпускать тех, кого пустил дальше дверного замка. Не умеет принимать, что люди уходят. Не хочет. Гости в клубе были другими. Они приходили и уходили, сменяли друг друга, оставляя после себя запахи, недопитые бокалы, забытые куртки. Он не запоминал имён. Только лица. Иногда клички, придуманные всей сменой за одну ночь. Но Рей — не гость. Он вдруг понял это с такой болезненной ясностью, что захотел выкурить сразу всю пачку, чтобы заглушить это знание никотином. Он хочет, чтобы она осталась элементом этой квартиры, частью её медленного, пыльного распада. Как не политый вовремя кактус на окне, как полоска скотча, отодранная вместе с обоями, как куртка, небрежно брошенная в прихожей, оставленная парнем и ставшая частью интерьера просто потому, что никто не потрудился убрать её. Он хочет оставить её тут. Как привычку. Как деталь. Как часть этого беспорядочного пространства, которое никогда не станет уютным, но с её присутствием хотя бы не будет таким пустым. Он хочет, но не имеет на это права. — Ты сегодня работаешь? — спросил он. Будто не видел их график всего пару минут назад, пока он ехал в лифте. Просто хотел сказать хоть что-то. Хоть как-то заполнить тишину между ними, чтобы она не прозвучала прощанием. — Да. Потому я и домой иду. У меня с собой ничего. Ни формы, ни сменной обуви. И ему почему-то стало легче от этих слов. Она не убегает. Она не бежит от него, не торопится вычеркнуть эту ночь из памяти. Просто вчера выходя с дома не собиралась у кого-то другого оставаться. Не рассчитывала, что вечер дотянется до утра. Нам Гю не знал, что ещё у неё спросить. Просто молча наблюдал, как она ищет платье, вчера же ею и брошенное на пол. Как медленно натягивает обувь, будто движения стали тяжелее за ночь. Как сразу же находит в прихожей свою сумку, небрежно брошенную где-то в углу. Как будто не впервые бросает её тут, среди не своего хлама. — Выпустишь? Он взял ключи, повернул замок, открыл ей дверь. Она оставила за собой десятки окурков в пепельнице, пустой стакан, и это было единственные доказательства того, что она вообще здесь была. И завтра он будет думать: "Может, это тоже показалось." Как показались все до неё. Как будто ни одной из них на самом деле не существовало. Когда она вышла из его квартиры, дверь за спиной захлопнулась не просто звуком. Это был хруст, щелчок, короткий сигнал к тому, что всё. Больше она сюда не вернётся. Никогда. Ей это не нужно. В груди стало пусто, как после сильного вдоха, который забыл закончить выдохом. Она стояла в его подъезде несколько секунд, прислушиваясь к этому звуку тишины, к этой пустоте, оставшейся у неё внутри. Всё, что произошло, будто уже не касалось её самой. Всё это случилось с кем-то другим. Но не с ней. И почему-то горечь расползалась медленно, как вода по ворсистому ковру: липко, противно, неотмываемо. Потому что осадок остался не от того, что она уходит. А от того, сколько лишнего она сказала. Сколько вывернула наружу, сколько оставила в его памяти. Теперь он знал, теперь он мог, у него был этот крючок. Она вспомнила своего бывшего, они познакомились когда она уже употребляла, и вместо обещаний "я тебя вытяну из этого", он лишь сильнее затянул её в этот мир. Первое попадание прямо в вену, первый микропередоз на грани больницы, а сейчас, она рассказала такому же упавшему в глубокую яму зависимостей человеку о своей боли. Что бы он знал, на какие шрамы можно надавить. Знал, какие слова врежутся в ребра, когда захочется сделать больнее. Не сейчас. Не сегодня. Но если захочет — он найдёт, куда ударить. И в этот момент ей показалось, что если бы она просто переспала с ним вчера, позволила себе ту самую банальную ошибку, — было бы проще. Тело легче переживает ошибку, чем душа. Секс с ним был бы обычным. Проходящим. А теперь это стало чем-то другим. Теперь она разделась перед ним не телом, а чем-то хуже — тем, что нельзя надеть обратно. Сеул жил наперекор, день был в разгаре. Люди возвращались из офисов на обед. Чужие руки несли пакеты с продуктами. Чужие ноги спешили к очередному светофору, голоса обсуждали какие-то ужины, графики, детей, телефоны. Город был полный, живой, шумный, как всегда. А она возвращалась в пустую квартиру, не оставшись даже на завтрак. Не дождавшись кофе. Такси уже ждало её у подъезда. Сорок минут дороги сквозь город, который не спрашивал её имени, не замечал её лица. В сумке — пара купюр, пачка сигарет, за которую она так и не отдала деньги и выключенный телефон. Как маленький гроб, в котором она спрятала остатки своей связи с этим миром. Включить его? Или оставить всё так, как есть? Не заходить в сеть. Не проверять пропущенные. Хотя кто бы ей вообще позвонил. Родители не знают, что она сбежала, скорее всего, не стали звонить в клинику. Может, врач сам не посчитал нужным сообщать, а если позвонил — ей даже проще. Не будет этого разочарованного вздоха отца в трубке, маминых заплаканных глаз, в которых столько лет уже стоит немой вопрос: «Почему именно ты?» Им будет легче, если они просто вычеркнут её. Сотрут, как пятно с пола. Заклеят, как трещину на обоях. Перестанут вспоминать. Не будут рассказывать друзьям, что у них есть дочь. Будут жить, будто её никогда не было. Она пыталась, честно. Жить как все, работать, собирать себя по кускам, притворяться, что у неё тоже может быть семья. Будущее. Что всё это возможно, если очень захотеть. Мать мечтала о внуках, о хорошем зяте, о звонках по воскресеньям и вымытой кухне. А получила взамен только обглоданную тенью дочь. Наркоманку. Чужую, годную только для жалости. Надо переехать, сменить номер, уехать дальше, куда-то в другой конец города. Чтобы не встречать их взгляд в подъезде, не слышать смеха за дверью, не ловить обрывков разговоров в лифте. Дать им шанс забыть и прожить жизнь без неё. Не ждать, что она вернётся к ним с очередной сломанной жизнью в руках. Пусть она сотрётся сама из их памяти. Наверное, так будет честнее. Придя домой, пришлось всё же включить телефон. Не хотелось, но нужно было, не для связи, не для чатов, не чтобы услышать чей-то голос. Только чтобы открыть поисковик и вбить: квартира, аренда, Сеул, недорого. Старая квартира была удобной, раньше, когда казалось, что жизнь может быть нормальной. Когда аренда на окраине города казалась выгодной, а соседи — временными. Когда она ещё верила, что сможет собрать деньги на учёбу, что будет строить планы, а не дороги. На карте у неё оставалось чуть больше миллиона вон. Если бы не последние месяцы, не вечеринки, не кабинки туалетов, пахнущие хлоркой и страхом, эта сумма могла быть вдвое больше. Могла бы, ведь она набирала себе побольше смен. Больше, чем нужно. Хотела сделать это ради учёбы, а получилось ради вечеринок. Ради афтерпати, возможности купить новую пачку, новую дозу, новую дорогу в эту синюю кабинку, где плитка казалась ближе, чем чьё-либо лицо. Чуть больше месяца назад она меняла еду на травку, теперь ей давали курить просто так, чтобы не улетела дальше. Чтобы не потеряли её в очередной ночи. На экране вспыхнуло уведомление. Хон Со спрашивал, брать ли и на неё сегодня товар. Если бы она получила это сообщение будучи сейчас в клинике — она бы разрыдалась. Наверное, прямо там, в палате, в халате. В беззвучной, серой тишине реабилитации. Но сегодняшняя ночь только утвердила её в одном: обратно не будет, назад не отмотать, она уже здесь, уже в этом, и этот выбор сделан не ночью, а гораздо раньше. Просто теперь она перестала притворяться, что борется. "Мне всё равно придётся жить с собой. Неважно, каким бы «собой» я ни стал." Рей вспомнила слова Нам Гю. Он живёт хорошо, или делает вид. Не жалуется, не оглядывается на мнения и давным-давно плюнул на всё, что думают о его жизни чужие люди. И уж тем более на то, что когда-то думали его родители. У Ханыль тоже всё было иначе. У неё был парень который часто зависал с ними в клубе, смеялся, пил, понимал, принимал. Он знал, что она употребляет, что её вечера иногда заканчиваются в дыму и музыке. Но он также знал, что у неё есть правила, чёткие, личные, не прописанные нигде, но жёстче любого закона. Она не изменяла, не заигрывала, умела уйти вовремя, отшучиваться, умела остановиться, когда знала, что уже на грани. И теперь она учила этому Рей. Отписав Хон Со короткое, сухое «да», она отложила телефон в сторону, будто вместе с ним пыталась на время отложить саму себя. Никаких «может, не стоит». Решение принято, потому что теперь только так, уже проще продолжать, чем останавливать. Проще идти туда, где уже была, чем раз за разом возвращаться к началу. В ванной она набрала почти кипяток. Горячая вода, лезущая паром по кафельным стенам, обжигала кожу на руках, но ей хотелось именно этого. Чтобы кровь закипела, чтобы выпарились остатки алкоголя, остатки сомнений, ночи. Чтобы давление поднялось хоть до какого-то уровня жизни, чтобы тело вспомнило: ты человек. О вчерашней ночи она не думала. Не хотела думать, ведь не было в этом ничего особенного. Она не стала исключением, не стала для Нам Гю чем-то значимым. Она видела, как он уезжал с кем-то десятки раз. Как уединялся в ВИП-ке. Он не питал потребности в близости, а тем более — не с такой, как она. В свои двадцать шесть она не могла похвастаться ни хорошими ухажёрами, ни романами, ни отношениями, в которых кто-то называл бы её любимой. После рехаба — тем более, она ни с кем не была близка, ни руками, ни телом. Секс для неё давно перестал быть чем-то личным, раньше он был расчётом, дозой. Иногда способом потушить голос в голове, заплатить за комнату, за тишину, за ночь без ломки. Редко — ради удовольствия. Чаще — в пьяном угаре, где лица были размыты, а касания не оставляли следов и почти никогда — ради чувств. Потому что чувства к ней давно никто не испытывал. Она осознавала это с какой-то странной ясностью. Она была лишена мужского внимания. Того самого, что греет, обволакивает, заставляет улыбаться, того, о котором пишут в книгах. Никто с ней не флиртовал, не смотрел на неё дольше положенного. Даже вчера, танцуя с какими-то случайными мужчинами, она видела в их глазах не желание. Никто не пытался утащить её, не пытался напоить, не искал повода прикоснуться. Именно поэтому она давно закрыла для себя эту тему, повесила на шею невидимый знак: «собеседник». Размышления прервал звонок, экран высветил знакомое имя. Ханыль. Наверное, ей снова нужно купить что-то по пути на работу, что-то забрать, что-то принести. На часах было уже 16:43. Значит, Ханыль уже в форме и вытирает столы уже привычно вздыхает, готовясь к вечеру. Уже живёт, как умеет, а Рей ещё только собиралась сделать вид, что у неё тоже всё в порядке. — Алло, ты что, совсем ебанулась? — Голос Ханыль резанул по вискам, как сигарета по пустому горлу. — Можно было хотя бы написать смс: я жива, я не словила передоз. Почему я должна у Нам Гю спрашивать, как ты там, вместо того чтобы слышать это от тебя? Рей медленно прижала телефон к уху, будто через пластик могла передать усталость в пальцах. Она действительно не проверяла сообщения, не видела, что от Ханыль их набралось уже с десяток. — Клянусь, знала бы твой адрес, приехала бы и ударила тебя, — голос в трубке был злой, но живой. Настоящий. Такой, от которого хочется зарыться в подушку, потому что кто-то всё ещё переживает. — Я в порядке, через час увидимся. Только пообещай, что не будешь кричать, ладно? У меня и так башка трещит. — Она попыталась вложить в голос хоть тень улыбки, но вышло слабо, натянуто, будто говорила сквозь мокрое полотенце. — Я не собираюсь кричать. Я просто переживала. Этот ублюдок пришёл на работу уже накиданный, сказал, что вы напились, и ты уехала домой. — В голосе Ханыль всё равно оставалось раздражение. Смягчённое заботой, но раздражение. — Ты что, правда думала, я собираюсь у него дома войти в кураж и скинуться с балкона? —Рей усмехнулась, устало, почти не слышно. — Нет, я надеялась, что он хотя бы трахнет тебя как следует, чтобы ты перестала ходить с лицом обиженной на жизнь монахини. — Усмехнулась уже Ханыль. — Ладно. Придёшь — всё расскажешь. И возьми мне по пути какие-то сладкие булочки, хорошо? Пока. Сигнал отбоя в трубке был неожиданно тёплым. Таким нормальным, живым. Рей будто вытянули за шиворот из серого комка её собственной горечи, вытащили обратно в день, в свет, в обязанность. Подруга. Она так хотела её так называть. Хотя бы иногда. Эта короткая, злая, нежная тирада работала лучше любых таблеток, нужно вставать, собираться, возвращайся. Но так хотелось остаться здесь, в воде, уже давно остывшей, липнущей к телу, холодной. Хотелось остаться тут навсегда. Погрузиться глубже под воду, чтобы легкие обожгло не от амфетамина, а от хлорированной воды. Но амфетамин. Точно. У неё же в сумке остался кусочек фольги с прошлой недели. Вынырнув из воды, не вытираясь, мокрая, голая, она поплелась искать его по квартире. Вяло, по инерции, открывала ящики, доставала вещи, опрокидывала содержимое сумки прямо на пол. Где-то здесь, вот он скомканный, покрошенный уже, вместе со свернутой купюрой. Если она сделает это сейчас, чем будет отличаться от прежней себя? От той, которая делала это в одиночестве, которая давно превратилась в ту, кто делает это только под чьим-то присмотром. Вытерла ладони о полотенце — чтобы случайно не намочить порошок. Руки дрожали. Внутри, под кожей, под сердцем, всё дрожало тоже. Соскребла остатки с фольги на тумбочку в прихожей. Она не чувствует, что мерзнет, но трясётся всё равно. Дорожка вышла кривая, небрежная, как всё в последнее время. Купюра свёрнута автоматически, не думая, без пауз. Первый вдох — больно в носу, горчит в горле. Сразу липнет к нёбу сухость, дёргает скулы, зубы сжимаются, словно вот-вот лопнет челюсть. Пульс подскакивает. Сердце стучит не в ритм, сразу слишком быстро, сразу слишком громко. Голова проясняется резко, будто открыли занавес после долгой темноты. Мысли начинают крутиться, скакать, пересекаться между собой. Руки перестают дрожать. Вроде бы. Но в груди всё равно тянет тревогой. Она смотрит на дверь. На замок. А что если родители сейчас бы вошли? Тихо сползла спиной по стене, уставившись в потолок, это ведь не первый раз, но всё равно каждый раз казался последним. Каждый раз был как маленькое прощание с собой, только без слёз, без слов, без свидетелей. Встала медленно, будто поднимаясь из чьей-то чужой жизни. Включила музыку, наушник в одно ухо, какая-то весёлая песня, глупая, липкая, неуместная к её настроению. Но от неё хотя бы проще выбирать одежду. Под этот нелепый бит она открыла шкаф, доставала джинсы, примеряла футболку, крутилась у зеркала, будто могла выбрать себе не просто наряд, а хоть на минуту другое тело. Не это дрожащее, пустое, хрупкое. Сегодня она отработает смену и замоет кухню быстрее, что бы снова бежать в зал, пить. Снова искать чужие взгляды, чтобы в них хоть на миг почувствовать себя живой. Амфетамин уже разошёлся по телу до самого кончиков пальцев. Он давал странное хорошее настроение — не про радость, а про легкомысленное спокойствие, про мысль «всё будет, как всегда». Он дарил ей паранойю: вдруг кто-то сейчас войдёт в квартиру, кто-то следит, кто-то уже стучит в дверь, давал ей злость, агрессию на всех, кто вечно контролирует, вечно вмешивается. Он подталкивал мысли, как бегущие строки новостей: быстро, бессмысленно, без пауз. Выбежав из дома, Рей практически слетела по лестнице вниз. Лифт она игнорировала нарочно, не хотела рисковать встречей с кем-то из соседей или ещё с кем-то. Случайный разговор мог разрушить этот хрупкий ритм её тела, мог заставить задуматься, замедлиться, а значит — остановиться. Остановиться было страшно, она не остановилась и на улице, шла почти бегом, к метро, к подземному переходу. К тем ступенькам, которые вели вниз, куда-то дальше от себя, от мыслей, от тревоги. Вышла из поезда на пару остановок раньше. Не по маршруту, просто так, чтобы было ощущение контроля над дорогой, над днём. Заскочила в ближайшую кондитерскую не забыв про Ханыль. Булочки. Какие угодно. Сладкие. Маленький, нелепый жест нормальной жизни. Она надеялась, что Ханыль не заметит или не поймёт. Не увидит под дрожащей кожей той самой дорожки, не услышит в голосе того самого пустого эха, которое звучит у каждого, кто уже пропал, не заметит что её уже нет. Ханыль была за стойкой, в форме, уже вытирала барную поверхность сухой салфеткой, хотя на ней не было ни капли воды. Просто привычка чтобы казаться занятой. — О, ты даже не забыла. — Она заметила пакет в руках Джей Джи сразу, кивнула, взяла его и куда-то убрала за стойку. — Жива, уже хорошо. Как голова? — спросила так, как спрашивают не про здоровье, а про последствия. — Болит. Но работать я могу. И пить тоже. Так что не переживай. — Пить? Уже? — Что-то в голосе Ханыль изменилось. Как будто она заметила. Как будто за этими словами услышала не шутку, а дрожь под кожей. — А ну-ка, посмотри на меня. Тон стал другим. Уже не подруги, а почти старшей сестры. Почти той, кто всегда понимала чуть раньше, чем хотелось. Рей вздрогнула, только не это, не смотреть в глаза, не встречаться взглядом, она и сама знала — не скрыть. Сколько бы ни улыбалась, сколько бы ни болтала глупостей — глаза не спрячешь. Руки отбивали по бедру какой-то нервный, чужой ритм. Пальцы бегали, как по барабану. Тело уже не слушалось и из горла вырвался тихий, неуместный смешок. Медленно, как человек, которому велели идти к приговору, Рей повернула голову. Посмотрела прямо на Ханыль. Зрачки, расширенные до тёмной, бездонной точки, в которой уже не видно границ которые смотрели на подругу так, как смотрят не от страха, не от радости, не от любопытства. От стыда. От осознания, что сейчас в ней снова слишком много химии, чтобы что-то объяснять. И Ханыль это увидела. Рей даже не успела ничего сказать. Ханыль схватила её за шкирку, за ворот футболки, за плечо — за что угодно, лишь бы вытащить из этого помещения, из-под чужих глаз. Как чужака, проблему, мешок с грязью. Через весь зал. Через всех. Под все взгляды сотрудников, тех, кто слишком хорошо понимал, о чём пошла речь, чтобы спрашивать. Рей споткнулась на повороте, запнулась, но Ханыль не остановилась. Тащила её за собой, как котёнка, как тело, как что-то, что уже не сопротивляется, через металлические двери кухни, в курилку, туда, где пахло табаком, гарью и чужой злостью. Дверь распахнулась с грохотом, Ханыль с силой буквально вышвырнула её туда, за порог. Не больно, но унизительно, как щенка в лужу. Рей пошатнулась, уцепилась за стену, за воздух, за себя. И едва встала на ноги, как на неё обрушились слова. Громко. Зло. Резко. Без паузы. — Ты вообще охуела?! — Голос Ханыль резал пространство, резал её. — Ты в каком виде пришла?! Ты видела себя? У тебя глаза как у больной суки, которая вчера нюхала из грязной ладони за углом вокзала! — Она не остановилась. Не собиралась. — Ты на что рассчитывала?! Что я не замечу?! Что все будут делать вид, будто ты нормальная?! Ты сейчас выглядишь как человек, который сдохнет в туалете и через неделю найдут! Сигарета уже горела в пальцах Ханыль, дым летел в лицо, но не ради позы — ей просто нужно было курить, чтобы не врезать с размаху. — Да я твою жизнь знаю лучше тебя, Рей. Я знала твоего парня. Того, который сдох обдолбанный напомню тебе. Я знала его рассказы. Я слышала, как он говорил про свою «нынешнюю» девочку, которая снюхает всё, что плохо лежит, слизнет с чужой ладони, забьёт трубку чем угодно. Я видела твои фото, видела, в каком состоянии ты была. Я знала тебя тогда — через чужие слова. И знаешь, что? Тогда мне было похуй. Тогда ты была просто очередной несчастной девочкой из чужой истории. — Сигарета горела, почти догорела до пальцев, но Ханыль не отрывалась на это. Смотрела прямо, в упор. — Но ты стала моей подругой. Понимаешь, блядь? Не просто «девочкой из клуба». Не просто коллегой на кухне. Ты стала тем человеком, за которого я каждый день боюсь открыть телефон. Я боюсь увидеть от тебя новость, которую никто не сможет исправить. И я не хочу терять тебя. Мне это не надо. — Я не знаю что тебе сказать, Ханыль. Я сама всё понимаю. В курилке повисла тишина. Тяжёлая, пахнущая табаком и обидой. Как на похоронах кого-то, кто ещё вроде жив. — Ты не имеешь права оправдываться. Я тебя не для этого вытаскивала. Я не для этого таскала тебя в душ, поила водой, держала за волосы, когда ты блевала кровью. Ты не имеешь права сейчас всё снова проебать. Не рядом со мной. — Я обещаю всё контролировать. — Голос у Рей был тише, чем хотелось бы. Неуверенный, ломкий. — Как ты. Дай мне сегодня просто прожить этот день. Просто день. Без нотаций. Без спасений. — Нам Гю рассказал мне про твой «побег» из лечебницы. — Голос колол, был холодным, чужим, как ножницы по шву. — Знаешь, это было очень мудро. Не рассказывать мне. Потому что я бы тебя на месте убила. Сэкономила бы всем кучу времени. Скажи, Рей, чего тебе вообще не хватает? Тебя уволить? Может, ты на это намекаешь? Чтобы тебя выплюнули отсюда с концами? Чтобы ты не могла держаться хоть за что-то? — Она затянулась сигаретой, выдохнула в сторону. — Зная свои слабости, почему ты не устроилась в детское кафе? Почему ты пришла сюда, блядь? В этот клуб, где всё лежит на ладони. Где никто не даст тебе вылезти. Где всё только тянет вниз. Рей опустила глаза. Улыбнулась устало, будто ответ на это знала тысячу лет. — Может, поэтому и пришла. — Сказала тихо. — Я не хочу долго и счастливо и больше не строю планов на трезвое утро. Я не ищу повода держаться. Перестань пытаться вызвать во мне жалость к себе, вину, стыд. Ты одним взглядом уже смогла меня уничтожить. Просто забей, Ханыль. Я не смогу иначе. А если ты будешь пытаться меня спасти, я просто сбегу в другое место. Ты же и сама это знаешь. Ханыль усмехнулась устало. Почти беззлобно, почти по-сестрински. Как человек, который слишком хорошо выучил чужие циклы. — Я не хочу больше с тобой говорить. По крайней мере — не сейчас. — Пауза. Сигарета в пепельнице. Взгляд в сторону. — Хочешь тонуть — пожалуйста. Но тогда не жалуйся мне. Больше ни слова. Ни одного "я не справляюсь". Ни одного "мне страшно". Я не стану хватать тебя за руку в последний момент, если ты выберешь идти на дно сама. — Она посмотрела на Рей уже совсем иначе. Холодно. Ровно. Как на кого-то, кого случайно занесло в твою жизнь. — И я не приду на твои похороны. Если тебя в следующий раз никто не успеет остановить. Я не стану плакать. Я не буду рассказывать, какая ты была хорошая. Я просто выкурю сигарету и вернусь за стойку. Потому что это будет твой выбор, Рей. Только твой. Рей отработала смену так, будто ничего не случилось пару часов назад. Так, будто никто не тащил её через весь зал за шкирку. Будто Ханыль не кричала, не курила ей в лицо свои последние нервы. Работала в тишине, вежливо отвечала на глупые вопросы поваров, улыбалась официантам, которые забегали на кухню за заказами. Словно в ней не сидела занозой фраза: «Я не приду на твои похороны.» Словно всё по-прежнему. В зале она появилась вечером, не из желания, не в ожидании веселья, просто чтобы напиться настолько, чтобы, может быть, уснуть. Она сразу заметила, что Ханыль нет за стойкой, сразу отследила пустоту в её месте. — Она уехала домой. Отпросилась пораньше. — пояснил Хон Со, лениво вытирая стаканы. — Сказала, не хочет оставаться. Рей только кивнула понимающе, усталой, чужой себе головой. Одной из них сегодня не нужно было здесь быть. Она не смогла бы сделать ни глотка под этим взглядом. А первый глоток появился сам, стакан поставили прямо перед ней, без слов, тяжёлое мутное не от льда. На самом дне уже было видно: осадок. Что-то растворённое, что-то мелкое, белёсое, едва уловимое. Но Рей знала на вкус это забвение. — Это тебе. — Нам Гю сидел рядом, локти на стойке. Тот же голос, который говорил ей вчера ночью: «Ты ничего не решаешь.» На вкус было сладко. Слишком сладко, чтобы это был просто алкоголь. Густо, тяжело, в горле оставляло липкую тягучую ноту. Смешивать с алкоголем стало рутиной, чтобы не щадить себя. Чтобы точно, рано или поздно, не проснуться. Она не поняла, как клуб слегка опустел. Когда это случилось? В какой момент люди почти растворились, музыка стихла до глухого эха за стенами её сознания? Почему она сейчас спорит с барменом о составе коктейлей, будто это имеет хоть какое-то значение? Почему на её талии оказалась рука администратора? Будто в отсутствии Ханыль тут стало дозволено больше, чем обычно. Будто все сегодня озверели, все перестали играть в приличия. Сбросив с барной стойки стакан в ладонь, она пошла в туалет. Ноги несли сами, стены плыли, двери толкались легко руками, не сопротивляясь. Оперлась на раковину сквозь мутное зеркало посмотрела на своё лицо. Выглядела она точно так же как и пару часов назад, вот только лицо она не ощущала. Ни кожи. Ни щёк. Ни собственных пальцев, которые касались скул, подбородка, лба. Будто трогала не себя. Будто это просто фото на стене. Комната плыла с бешеной скоростью, зеркало казалось мягким, будто можно вдавить пальцы прямо в отражение. Хотелось вырвать всё из себя — но блевать было нечем. Последний раз она ела вроде вчера. Или позавчера? Кто теперь считает. Она вышла из туалета по инерции, почти на автопилоте, в шуме зала не разобрала ни одного лица. Всё было чужое, липкое, не настоящее. В суматохе забрела на кухню и включила нижний свет над столами. Белый, холодный, больно ударяющий в глаза после клубной темноты. Открыла холодильник, наугад взяла тостовый хлеб, какой-то пакет с ветчиной. Села прямо на стол, там, где часа два назад стояли заказы, где бегали повара, где всегда пахло специями. Сейчас пахло пустотой. Как и в ней. Этот клуб был полон людей, но она снова была одна. Как всегда. Запихала в рот хлеб с ветчиной, жевала медленно, без желания. Просто чтобы хоть чем-то забить пустоту внутри. Запила из горла коктейлем и достала сигарету. Дым тянулся в потолок, не оставляя следа. — Ого. Это уже тянет на штраф. Голос выдернул её из тихого, вязкого пространства, Нам Гю стоял у дверей. Опирался плечом. Курил тоже. Взгляд ленивый, усталый. — Но вы ведь тоже курите. — Опять на «вы». Я вроде как вчера позволил больше не изображать официальности. Ты чего тут одна? Эта сучка так проела тебе утром мозги, что теперь не хочется веселиться? — Мне стыдно перед ней. Но я не виновата в том, что она видела для меня другой сценарий жизни. Она успокоится. Может завтра, может позже. Она же ведь такая же. Просто не такая падкая. — Рад слышать. — Сухо, почти лениво. — А то я сюда шёл проверить, не вскрыла ли ты себе вены в слезах. — Он усмехнулся, будто это была нормальная шутка для нормального разговора. — Будешь дорожку? Так просто. Без церемоний. Ему нужен был кто-то рядом, не человек, компаньон по веществу. Он хотел догнаться, но в зале все и так были на грани. Нам Гю уже не помнил своих вчерашних мыслей не тянуть её на дно, сейчас было не важно, кто стоял перед ним. Главное, чтобы не одному. Рей отрицательно кивнула. В ней и так было слишком много всего, чтобы добавить ещё. Она соскользнула со стола, прихватив чашку. Подошла ближе. Слишком близко. Без спроса залезла рукой в его карман на рабочей рубашке. — У тебя не найдётся косяк? — Спросила так, как будто между ними что-то было. Как будто внезапно у неё было на это право. Он молча взял её за руки, тихо рассмеялся. Они свернули в туалет, в тот самый, из которого она пару минут назад вышла с мыслью, что это всё, конец. Он завёл её в кабинку без слов. Из кармана достал деньги, фольгу, сигареты и банковскую карту, с пачки вытащил самокрутку и зажёг. Сделал затяжку, отдал ей, сел на корточки. Настелил для себя ровно. Быстро, машинально, как делает это почти каждый день. Вдох. Пауза. Всё внутрь. Амфетамин разлился по телу горячим, приторным, как гнилой мёд. Сердце билось быстро, грязно, будто пыталось догнать то, чего уже не было. Под кожей гудело электричеством, пальцы дрожали, как у старика с паркинсоном. Челюсти сжались, скулы болели, язык прилип к нёбу. Голова была пустая и одновременно полная до краёв. "Давай-давай-давай-давай-двигайся, не стой, не смотри, не жди, бери её, иди, уходи, не задерживайся, быстрее, быстрее, быстрее." Он снова взял её за руки. Слишком резко. Слишком крепко. Забрал свои вещи, весь этот мусор — фольга, карточка, деньги — привычным движением загреб в карман. У Рей в пальцах остался косяк. Он тащил её через толпу, сквозь чужие плечи, сквозь неловкие взгляды. Не оглядываясь, не прощаясь, не забрав свои вещи. Плевать. Потом. Завтра. Никогда. Тащил её на выход. Как будто она сама бы не пошла, будто у неё были бы хоть какие-то вопросы. Воздух снаружи показался жидким, мокрым, липким. У машины он полез в карман за ключами, выронил их. — Блять. Резко. Зло. Словно ключи сделали это нарочно. Поднял. Рука дрожала так, что едва не выронил снова. — Садись. Ждал, пока она откроет дверь, пока влезет внутрь, забрал у неё косяк. Молча, почти машинально. Затянулся, вдохнул до предела, включил музыку слишком громко, чтобы заглушить собственное дыхание, которое давало сбои на вдохах. Глухие басы били в грудную клетку, в затылок, в глаза, пальцы дрожали на руле и казалось руки не слушались. Ехали молча, не потому что не о чем было говорить, просто каждое слово могло оказаться лишним. Потому что любое неосторожное движение между ними сейчас могло разрушить эту тонкую связь, по которой они шли — на ощупь, вслепую, наугад. Лишь изредка Нам Гю подпевал в никуда какому-то безликому треку из радио. Рей молчала, смотрела в окно, где отражались размытые огни чужих окон, чужих жизней. Он вышел из машины первым. Побежал вверх по лестнице так, как бегут от кого-то невидимого. Как будто кто-то вот-вот догонит, схватит, не даст добежать до двери, до неё, до себя самого в этом её взгляде. Рей невольно засмеялась, не узнавая в себе этот звук. Смешок вырвался не от веселья, а от неожиданной лёгкости в теле, она пыталась его догнать. Шаги звенели по ступеням, дыхание било в висках, но ей казалось, что она отстаёт, что он ускользает, растворяется в этих этажах, в этих лестничных пролётах. Но дверь уже была открыта и он ждал её за ней. Он захлопнул эту дверь за её спиной резко, как ставят точку, как выход в никуда. Не дожидаясь вопросов, не объясняя ничего, он прижал её к стене. Жадно, грубо, будто это не было страстью даже. Целовал так, будто хотел ощутить её целиком. До последней черты. Для доказательства, что она не иллюзия, будто хотел забрать весь её воздух. Как будто мог умереть, если сейчас не почувствует её полностью. Он тащил её к себе в комнату, не выпуская из рук, не давая ей даже подумать, отступить, уйти обратно в эту тишину, из которой они оба вырвались сегодня случайно. В комнате было странно тепло, будто стены её тоже ждали, и время застыло здесь с утра. Музыка всё ещё играла вполголоса, пропитанная ленивым ритмом бессмысленного вечера. Лампы горели тускло, красным, полумёртвым светом, будто кровь растекалась по полу, по стенам, по их дыханию. Кофемашина мигала, как единственное напоминание, что день всё же когда-то начинался. Он забыл выключить всё. Как забыл выключить себя. Комната была залита этим мягким, усыпляющим светом, в котором всё казалось неважным. — Я тебя пугаю, или мне кажется? — Он отстранился медленно, будто с усилием и сел на край кровати. Пальцы привычно скользнули к пачке сигарет, но остановились. Рей покачала головой отрицательно. — Тогда почему я ощущаю, как ты вся сжимаешься? Я знаю, как ведут себя девушки в такие моменты, ты больше напоминаешь мне жертву чем девушку которая пришла сюда самовольно. Он всё-таки закурил, затянулся резко, зло. Запустил пальцы в волосы, выругался вслух, откинул голову назад. Потом рассмеялся. Без веселья, без облегчения, просто от бессилия понимать ни её, ни себя. Он не должен был останавливаться, должен был затащить её под себя, заставить забыть, позволить ей наконец сломаться там, где она уже давно трещала по швам. Но его, чёрт побери, остановила совесть. Хотя какая, к чёрту, совесть у него может быть, да если бы она была против хоть на секунду — она бы сказала. Она бы ушла. Она бы остановила его. — Прости. — её голос был тихий, почти неуверенный. — Меня на секунду будто током ударило. Я увидела его в тебе. В твоих действиях. Это физически выдернуло меня из момента. Она не хотела смотреть ему в глаза. Не хотела видеть, как в них медленно накапливается раздражение. — Блядь. Ну почему с тобой нельзя как с остальными? — Его голос стал резче. — Ты такая, блядь, травмированная, что я сам чувствую себя ублюдком, даже просто касаясь тебя. Я просто хотел развлечься, ты понимаешь? Без всех этих твоих триггеров, воспоминаний, истерик. Просто трахнуть тебя и лечь спать. Всё. Рей не знала, что ответить, она испортила всё, его ночь, своё отвлечение. Могла бы просто заткнуть его поцелуем, как делают другие. Сыграть эту роль до конца. Но почему-то врать ему не хотелось и ломать эту странную тонкую черту между ними, которую обозначила эта ночь. Она не хотела с ним спать. Не потому что он был противен. Потому что знала: за этим последует не близость, а новая пропасть, привязанность, которую она не сможет потом объяснить. Наверное, это даже к лучшему, что он остановился. Что не дал ей снова упасть в глазах самой себя. — Я поеду, наверное. — она встала, стала искать телефон. Наверное, он остался в машине. — Похуй. Оставайся. — он выдохнул с усталой, злой усталостью. — Я не то чтобы сильно расстроен, мне вообще, честно, похуй. Сегодня не ты, завтра кто-то другой. — Он махнул рукой в сторону шкафа. — Футболка там же, где ты утром оставила. Если хочешь что-то — скажи. Его каждый раз так сильно меняло взависимости от веществ которые он принимает, что ему каждый раз казалость, что он просыпаеться новым человеком, он никогда не знал отреагирует ли на одну и ту же ситуацию одинаково или вещества в его голове будут делать выбор за него. Сегодня он был зол. Снял рубашку и не стал надевать ничего взамен. В квартире было душно, липко от летней духоты. Он тёр глаза, будто пытался стереть с них эту ночь. Вышел на кухню, на автомате достал виски и колу, забавно, он купил эту газировку утром. Для неё. На случай, если она снова сюда заявится. Хотя сам себе обещал, что она больше не переступит этот порог. Но она переступила. Сегодня. Завтра сделает это снова. И снова. И снова. Лето тянулось бесконечно. Осень была обещана как облегчение, как спасение. Первый дождь сентября действительно пах облегчением, октябрь же убил остатки тепла. Рей ехала домой после очередной ночной тусовки в клубе. Полпятого утра, воскресенье. За последние два месяца у неё появился новый распорядок недели. Понедельник и вторник она проводила дома — смотрела фильмы, иногда помогала Хон Со с доставкой, подрабатывала курьером, развозя «товар» нужным людям. Среда была посвящена уборке квартиры: вычищала остатки прошлых выходных, выбрасывала пакеты с доставкой, мыла накопившуюся грязную посуду, собирала одежду с пола, как доказательство всех прожитых дней. Четверг означал возвращение на работу и старт её нового марафона — до воскресенья включительно. Иногда она оставалась ночевать у Нам Гю. Он, кажется, наконец-то нашёл человека, с кем можно после клубной пьянки спокойно догнаться до утра, не опасаясь лишних вопросов. Теперь, если он просил её приехать, она держалась до его квартиры трезвой. Пару недель назад Рей всё-таки переехала. Сменила ту злосчастную квартиру, которая давно уже была для неё пепельницей её старой жизни. Теперь — подальше от родителей, поближе к работе. До боли худая, до неузнаваемости счастливая, та, которой давно не было. И которая теперь смотрела на своё отражение в тёмном окне, словно на призрак, как будто тело принадлежало кому-то другому. Квартира пахла сыростью. Опять. Она снова забыла закрыть балкон. Дождь залил весь пол: тонкая лужа растеклась к порогу, медленно впитывалась в старую плитку. Но убирать не хотелось. Завтра. Всё завтра. Как и всегда. На экране телефона вспыхнула привычная строка. «Приедешь?» — от Нам Гю. Рей смахнула уведомление, не отвечала, никогда не отвечала, а ему не нужен был её ответ. Он и так знал: она приедет в любом случае. Знак вопроса ставился лишь по привычке. Она снова не закрыла балконную дверь, выпуская в квартиру запах мокрого асфальта, сигаретного дыма из соседней квартиры и октябрьской прохлады. Завтра ей тоже будет плевать на эту лужу. Её сумка соскользнула со стула на пол, медленно, почти лениво. Она даже не подняла её и просто уехала. Его квартира уже была как своя. У неё там появилась своя полка на ней были его вещи, но она считала их своими. Свой стул в углу балкона, своя подушка, которую она притащила однажды из дома, потому что его подушки были неудобные и пахли табаком. Теперь та подушка пахла его руками, его курткой, его виски. В этом тоже не было ничего особенного. Просто очередной вечер, очередной маршрут до его двери, их усталый, невидимый договор. Нам Гю был в хорошем настроении. Точнее, в том его странном варианте, когда он готов болтать. В квартире гудела музыка из его плейлиста, лампы всё так же выливали на стены приглушённый свет. Он приготовил дорожку, как всегда — точно, вымерено, почти машинально. — Знаешь, в этом месяце я наконец-то закинул нормальную сумму в крипту. — Он говорил с тем ленивым хвастливым удовольствием, как будто речь шла не о деньгах, а о трофее. — Если всё срастётся, через год меня тут вообще не будет. — Он усмехнулся, сделал затяжку. — Не в смысле — сдохну. В смысле — съебусь отсюда нахуй, забуду вас всех. На острова. Дом у моря, своя яхта, бары, куда я сам буду пускать людей. Свои правила. Понимаешь? А не вот это всё. Рей молчала. Смотрела, как он скатывает купюру между пальцами. — Ты правда думаешь, что я поверю, будто ты из всех нас один выйдешь сухим из воды? Он усмехнулся. — А ты думала, я тут с тобой за компанию сдыхаю? Или потому что не знаю, как выбраться? Ты плохо меня знаешь, Рей. Я не торчу. Я планирую. Всё это — временно. Всё это — пока. Ты же знаешь, у меня всегда "пока". Он положил перед ней дорожку, Рей потянулась машинально, горечь в горле появилась так привычно и неприятно, затем лёгкость в голове. И всё равно — тяжесть под рёбрами. — А мне кажется, ты врёшь. — сказала она медленно. — Ты сам в это веришь, потому что если не верить, сдохнешь ещё быстрее. Нам Гю рассмеялся. Уже грубо. Уже с ноткой раздражения. — Ты такая, блядь, правильная стала? С каких пор? Мы же оба знаем, кем ты была. И кем станешь снова, если я завтра не открою тебе эту дверь. — Он говорил медленно, будто вколачивал в неё гвозди. — Ты пришла сюда не потому что я особенный. А потому что тебе больше никто не оставляет дорогу обратно. Её передёрнуло, не от злости — от обиды. — Да, я не лучше. Я больше не вру себе, что знаю, как отсюда выбраться. Я хотя бы честная с собой. А ты? Ты будешь нюхать тут с очередной другой, когда у тебя на счету будет уже миллионов побольше. — Да, возможно. — сказал он спокойно. — Но сейчас уже речь о тебе, потому что разницы нет, Рей. Где бы ты ни была — в клубе, в ВИПке, в этом ебучем городе, в доме у моря. — он затянулся и выдохнул дым ей почти в лицо, медленно. — Внутри ты всё равно останешься той, кто держится за чужие двери, чтобы не рухнуть окончательно. Она медленно отодвинула от себя стакан. Эти слова прожгли в ней дыру, она смотрела на него, как на чужого. Как на человека, который вдруг решил выставить ей счёт за все эти ночи, за молчание, за покуренные балконы, за то, что она просто была рядом, потому что не знала, куда ещё идти. — Знаешь, а ты, оказывается, дешевле, чем я думала. — Рей усмехнулась, но в голосе её не было ни смеха, ни игривости. — Стоит тебе заработать пару грязных вонючих миллионов в крипте, и ты уже корчишь из себя местного владыку жизни, типичный, только у тебя вместо костюма и часов пока что лава-лампы и пыльные бутылки с-под виски. Он зло рассмеялся. Глухо. Как человек, который не ожидал удара, но поймал его прямо под рёбра. — Продолжай. Давай, я тебя слушаю. Тебе явно есть, что сказать. — Есть. Мне казалось, ты хотя бы не строишь из себя того, кто лучше остальных. Мне казалось, ты тоже понимаешь, что мы все одинаково гниём в этом дерьме. А ты сейчас говоришь со мной так, как будто ты на ступень выше. Как будто тебе дали отсрочку на смерть, а мне нет. Хотя мы оба знаем, ты сдохнешь первым. Потому что ты дерьмовый лидер. Тебе бы всё бросить и исчезнуть красиво, а ты привязываешь к себе таких, как я, чтобы не делать это в одиночку. Чтобы не быть последним. — Ты так и не поняла. — его голос стал другим. Низкий, почти равнодушный, почти злой. — Ты здесь, потому что я тебе это позволяю. Потому что я даю тебе крышу, подушку, на которой ты спишь, стакан, в который ты льёшь свой алкоголь. Я тебя держу на плаву, понимаешь? Не потому что хочу тебя спасти. А потому что мне удобно. Потому что с тобой можно курить, пить, нюхать, разговаривать, не трахая, не покупая, не выпроваживая по утрам. Ты забыла, как без меня? Без меня ты бы сейчас опять сосала за дозу, как раньше. Только не в баре, не в клубе. Где-нибудь в чьей-то машине. Или в подвале. С теми, кто не предложит тебе ни колы, ни кофе. Только руку на горло и два грамма дерьма. Эти слова ударили больнее, чем хотелось бы признать. Она сама знала, как бы выглядела её жизнь без него. Но слышать это от него, из его уст, вот так — грязно, мимоходом, будто он сейчас ставит точку над её головой? Это было хуже, чем плевок. — Ты думаешь, я этого не знаю? — голос дрогнул. — Думаешь, я не помню, где бы я была раньше? Думаешь, я не вспоминаю это каждую ебаную ночь, пока ты спишь, а я смотрю в потолок? Ты правда думаешь, я тут из-за твоей сраной доброты? Или потому что ты меня вытащил с одиночества? Нет. Просто потому что это место удобнее, чем очередной подвал. И ты удобнее, чем те, кто не знает моего имени. Вот и вся разница. Между ними повисла тишина. Усталый, кислый дым медленно заползал в эту паузу, в этот воздух, в эту усталость от самих себя. — Значит, оставайся дальше. — сказал он. — Раз удобно. Я не против. Ты не против. Всё честно. — Он налил себе ещё и ей — тоже. С той самой ленивой щедростью, с которой делятся последней сигаретой или последним пятном на тарелке. — А потом — посмотрим, кто первый сдохнет. Он ушёл спать, просто встал, потушил сигарету, сказал ей ничего или почти ничего, оставил наполовину допитый стакан на столе. Как будто этой ссоры, этих слов, этого вечера — не было. Как будто так и должно было быть: она остаётся тут, в его квартире, на его балконе, за его дверями, а он просто идёт спать. Без извинений. А Рей осталась, сидела на балконе, курила медленно, с затяжками, как будто это может залатать внутри ту трещину, что снова откололась. Она больше сюда не придёт. Не переступит его порог, не приедет по его немому вопросу в смс. Будет брать товар похуже, у Хон Со, у кого угодно. Будет сидеть дома, в одиночестве, глушить себя среди других постояльцев клуба, медленно, ровно, методично топить себя в этом дне за днём. Но не с ним, потому что он слишком хорошо знал, куда давить. И он сделал это. Просто потому что мог. У неё было и так слишком много соли на ранах. Она буквально чувствовала себя под солёной кожей. Балкон был тёплым хотя октябрь бил дождем за стеклом, мутный город внизу. Музыка с его колонки всё ещё играла вполголоса. Но для неё всё это уже было не её. Не её квартира. Не её музыка. Не её человек. Рей ушла домой не посчитала нужным даже лечь к нему, не оставила слов, просто закрыла за собой дверь. Вернулась в свою сырую квартиру и прорыдала до утра. Мокрым лицом в подушку, в стены, в тишину, которая становилась липкой от слов, не сказанных вслух. Три дня не появлялась на работе, выходные прошли мимо, будто их не было, даже в четверг попросила замену. В пятницу, после работы ни разу не посмотрела в его сторону. Пила сама, догналась сама, в тишине кабинки туалета как когда-то, уходила каждый раз, как видела, что он приближается. Он поймал её на курилке, не знал даже, с чего начать. Что спросить первым. Почему ушла? Почему не отвечала? Почему игнорирует? Он не видел ничего плохого в своих словах тогда. Она выплеснула в него свою горечь, он — в неё свою. Разве это не честно? Разве это не по правилам? Неужели она думала, что он будет вот так, всю жизнь, с ней на том балконе? Неужели правда хотела от него чего-то большего? — Я не собираюсь с тобой разговаривать. — Выпалила она. Бросила недокуренную сигарету на бетон, раздавила носком ботинка. Вернулась в клуб, не оборачиваясь, возможно, она хотела, чтобы он извинился. Догнал. Не дал уйти. Но он вчера дал ей понять слишком чётко: ему плевать. Он не привязан к ней так, как она к нему, не испытывает к ней симпатии, он не чувствует к ней ничего. Хотя это было неправдой. Он чувствовал. Может, поэтому и сказал ей тогда всё так резко. Потому что хотел, чтобы она первая ушла. Чтобы потом не пришлось объяснять. Он привык к ней, к её повадкам, к сонному лицу по утрам, к рукам, которые тянутся, чтобы забрать одеяло. Иногда ему даже казалось: попроси она его прекратить топить себя — он бы сделал это. Без шуток. Просто потому, что это была бы просьба, а не приказ. Но он ей это не говорил, никогда бы не сказал. Она всё ещё думала, что в перерывах между их посиделками продолжал спать с кем-то другим. Он и спал поначалу. Но потом все они стали одинаково чужими, он больше не хотел просто уехать после. Хотел, чтобы его остановили, чтобы кто-то говорил с ним утром. Он пробовал, пробовал с кем-то говорить. Но все они были пустыми, не слышали, не слушали. И он бы не признался ей в этом. Ни за какие деньги. Потому что разрушил бы всё. Потому что это глупость. Потому что отношения — это глупость для глупых людей. А он себя к таким не относил. До сих пор. И она с ним не говорила, неделю, две. Смотрела издалека, как он срывается. Как однажды пришёл на смену на сильных психах, злой, кидался стульями, орал на всех подряд. Нервно курил на улице с дрожащими руками, как у алкоголика. Словно никого рядом не было, словно весь этот мир мешал ему дышать. Через пару дней пришёл с красными щеками, как будто с кем-то дрался. Она видела это, хотела подойти, спросить — что случилось. Сказать что-то, хоть что-нибудь. Но не решилась. Застряла в этой глупой гордости, в обиде, в страхе услышать то, чего не хотела. Видела, как он в последние дни напивался быстрее всех, сильнее всех. Как стелил сам себе две дороги вместо одной, не стесняясь никого. Как прожигал её взглядом через весь зал, через дым, через чужие разговоры, так, что казалось — его мысли слышны на расстоянии. Она думала: завтра поговорю, завтра скажу, что хочу всё вернуть. Что устала молчать. Но он не пришёл на работу. Ни в субботу. Ни в воскресенье. Нам Гю исчез. И никто не знал — куда.