поставь за упокой души своему собственному палачу.

— Внимание, третья игра скоро начнётся, всем игрокам проснуться и подготовиться. Повторяю инструкцию: третья игра скоро начнётся, всем игрокам проснуться и подготовиться. Голос из динамиков сочился липкой ртутью. Рей выдернуло из сна — если это вообще был сон. Вторая подушка исчезла, простынь рядом гладкая, будто туда никто и не спускался. Хотелось думать что это просто показалось — нервная система дорисовала утешение, которого не было. Зал уже гудел, многие поднялись до официального сигнала. Металлический лязг кроватей, чужое умывание из бутылок, кашель, приглушённые споры — всё смешалось в ранний серый шум. 380 стояла прямо у её койки, казалось теперь она всегда ходит где-то рядом. Сэ Ми наклонилась к Мин Су, бросила ему пару коротких слов — тот кивнул слишком быстро — и перевела взгляд в сторону дальнего сектора. Рей по инерции повернула голову туда же. На кровати сидели двое, Танос и Нам Гю. Один чуть наклонён вперёд, почти интимно, сцена была безмолвной, но девушка понимала что происходит. Он берет таблетку, глоток. Рей ощутила, как в груди поднялась тяжёлая волна. Почти физически потянуло туда: подойти, встать рядом, сказать спокойно, без театра: «Дай мне тоже.» Выбор между дозу — в кровь, и мир выпрямится, края перестанут дрожать, мысли станут одной линией, или перебор, эйфорическая муть, потеря правил, тело, не слушающееся в тот единственный момент, когда надо будет стоять смирно. Трезвость не давала преимуществ. Внутри всё равно спутанные провода, мысль цепляется за мысль и ломается. Жизнь ощущается вяло, как будто её сердце завёрнуто в слой ваты. Пальцы мелко тряслись, она спрятала руки в рукава. Ночной «мирный договор» — подписан ли он вообще? Или он просто снисходительно дал ей кусок койки, как кидают котёнку коробку, чтобы тот не нывал. Она не знала. Зато знала, что сейчас он на неё смотрит. Улыбка растянутая, но не тёплая — внутри хищный подтон, смесь химического довольства и ощущения контроля, он уже закинулся, диалог с ним сейчас — как пытаться переговариваться с человеком через стекло аквариума. Он услышит отблески звуков, не смысл. 380 будто уловила эту невидимую нить и скользнула ближе ещё на шаг. Её уголок губ качнулся, наблюдатель, которому выгодно видеть чужой надлом. Мин Су, наоборот, отвёл глаза вниз — его страх поглощал лишнюю драму, ему хотелось исчезнуть. Она поднялась медленно, почувствовав, как под ногами вибрирует тонкий холод пола. Его улыбка не менялась. И вдруг — крошечное движение: едва заметный наклон головы, как приглашение или вызов. Она осталась на месте. Пусть игра сегодняшнего утра начнётся здесь — между его расширенных зрачков и её трезвой, ломающейся, но всё ещё собственной волей. — У тебя вся шея дрожит, — спокойно сказала 380, будто фиксируя симптом. — Иди уже, попроси. Всё равно сорвёшься. Рей медленно повернула к ней голову. — Не говори так, будто что-то понимаешь. — Голос был шершавый, но без дрожи. — Правда? — протянула она. — А что мне ещё понимать, если ты вибрируешь как дешёвый вентилятор? Мин Су напрягся рядом, готовый вжаться в её тень, если вспыхнет. Рей чувствовала, как из глубины поднимается привычная волна — не химическая, живая злость с металлическим привкусом. Её хотели стронуть — толкнуть туда, где любой срыв станет доказательством чужой правоты. Она оставила злость внутри, как горячий камень. — Смотри под ноги, Сэ Ми, — сказала тихо. — Твои падают так же громко, как мои. Уголок губ 380 дёрнулся: то ли усмешка, то ли раздражение. Ответить она не успела — динамики взорвались очередным объявлением: — Просим проследовать за персоналом. Опять тот же бесконечный разноцветный коридор и сотни ступеней вверх. Они поднимались, как будто вынуждены взбираться на горло собственному страху. На вершине распахнулся новый зал. Посередине — нелепая детская карусель, круглая платформа с нарисованными цветами. Слишком чистая, слишком «невинная» для места, где смерть считают десятичными дробями. — Добро пожаловать на третью игру. — Голос во мраке. — Третья игра называется «Третий лишний». — Вечеринка начинается! Сейчас повеселимся, да? — Танос разворачивается лицом к своей шестёрке. В глазах — стеклянное сияние, на губах — радость, чужая этому месту. Он уже не здесь. Нам Гю отпружинивает рядом маленькими скачками, как мальчишка, которого завели на ярмарку: таблетки делают из него эмульсию восторга. Правила сыплются размеренно: — Всем игрокам подняться на центральный диск. После запуска диск начнёт вращаться. Затем будет объявлено число. У вас тридцать секунд, чтобы объединиться в группы ровно из этого количества людей, войти в комнату и закрыть дверь. Толпа переламывается на шумные и тихие сегменты: одиночки нервно озираются, те, у кого есть хотя бы что-то вроде команды, расслабляют плечи — на миг верят, что это преимущество. Пока круг обсуждает тактики, их шестёрка стоит молча. Танос не слушает — он танцует на месте внутреннему ритму. Остальные — ждут указания, глядя на него так, словно от этого клоуна зависит кислород. Рей ступает на платформу — и дрожь прошивает ноги иглами. Желудок выворачивает, карусель под босой подошвой предательски скрипит. С динамиков стекает детская песенка, липнет к коже. Диск делает первый рывок, ещё, набирает скорость. Пространство вокруг растворяется в кольцах света, периферийные лица расплываются, остаются только вращение и звенящее давление в ушах. Внутри всё сжимается в маленький тугой комок. Основной свет гаснет — прожекторы сужаются в центр. Танос подвывает под мелодию, пока вдруг всё не замирает. Резкий толчок — тишина. Полная темнота, один удар сердца. — Десять. — Голос, как выстрел. Зал вспыхивает фиолетово-красной судорожной пульсацией. Свет мигает, толпа ломается в хаос. Все одновременно считают: один-два-три… Их — шестеро. Нужно ещё четыре. Время тает. Рей хочет схватить кого-то за руку, но Танос опережает: пальцы врезаются ей в ворот — почти за шкирку — и тянут вперёд. Она не знает, бегут ли за ними остальные, успели ли они цепануть лишних людей. Её ноги сами делают шаги, в мозгу один импульс: не упасть. Танос, весёлый до безумия, влетает в синюю комнату, швыряет её внутрь. — Десять! — задыхаясь, визжит он, бросая взгляд по лицам. Нам Гю вваливается следом, ухмыляясь, грудь ходит ходуном. Остальные впечатываются в стены. Рей считает автоматически, ладони холодные: раз, два, три… — Так, нас точно десять? — Его фраза ударяет холодом. Он не считал до щелчка. Металлический щёлк закрывающейся двери становится печатью. Другого выхода нет. Звуки расстрелов как ножницы режут химическую пелену на Таносе и Нам Гю: их веселье мерзко оседает. Сэ Ми подскакивает к окошку в двери, глаза расширяются. За дверью — поле, усыпанное расползающимися телами. Солдаты добивают тех, кто остался в одиночном круге, кто не успел выбить себе «десятку». Мясо. Динамик сверху безэмоционально перечисляет номера выбывших. Каждая цифра — удар молотка. Рей слышит только пустоты между цифрами — как будто в них падают ударившиеся о пол тела. Двери открывают не сразу. Сначала персонал вывозит тела, оставляя на поверхности диска потёки крови, пятна на резине. Их не смывают. Красные полосы остаются маркерами: смотрите, вот цена неправильного счёта. Внутри, пока дверь ещё была закрыта, Танос будто вошёл в роль тамады: хлопнул в ладони, оттолкнулся от стальной стены и заорал таким счастливым голосом, что эхо отлетело обратно с чужой тоской. — Ну что, десяточка! Сейчас порвём, ага? Дышим! Пахнет победой! — Он хохотал, размахивая руками, словно дирижировал оркестром, которого не существует. Они с Нам Гю обменивались идиотскими репликами — и смеялись так искренне, что у чужаков в глазах проступало сначала изумление, потом — осторожное отвращение. Остальные четверо теснились у противоположной стены: пожилой мужчина, что-то бормочущий себе в кулак, девушка с серыми кругами под глазами, высокий парень с широкими плечами, и ещё один низкий, худой, который всё ещё пытался пересчитать их пальцами, сбиваясь на восьми. Они смотрели на пару 230—124 так, будто их подселили из другого, более тёплого мира — или из психиатрии. Здесь, где каждая цифра может оказаться смертельной, двое визжат и перекидываются шутками про «лишние тела». Рей не знала, куда себя деть. Села в углу, упёрлась спиной в холодную панель, обхватила колени так, что костяшки побелели. Дрожь внутренняя ещё не рассосалась после рывка через мигающий ад. Ей хотелось повернуться к 230, именно он схватил её, он подтолкнул двух растерянных одиночек внутрь в последние секунды. Хотелось сказать «спасибо» за эту автоматическую реакцию, но слова застряли: ему её благодарность не нужна. Он сработал не из сочувствия — из чистой инстинктивной функции, вцепился в первое живое, чтобы добрать число. Она перевела взгляд на Нам Гю. Он стоял в профиль к ней, ладонью постукивал по бедру в такт воображаемой музыке — глаза расширены, блеск ровный, дыхание лёгкое. Лицо — точь-в-точь то, что она помнила из клуба: одурманенное равновесие, когда за стеклом горит апатия, а снаружи — стилизованная «жизнь». Ни паники, ни даже тени страха, будто пули — это спецэффект, а кровь — краситель в подсветке. Его состояние казалось непробиваемым герметичным шаром, и ей даже физически захотелось подойти плечом, встать рядом, прислониться лопаткой, одолжить на секунду этот вакуум, вдохнуть его и не чувствовать. Но он смеялся над глупостью Таноса — выдумывал, кто из них «пожертвует собой, если окажется число поменьше». И к ней не поворачивался. Их мир сейчас был занят обменом химического веселья, в этом круге не было места её трезвому, дрожащему куску. Рей вдавила ногти в кожу ног — боль помогла не встать. Пальцы чуть влажные. Она заставила себя снова считать лица, переводя взгляд с одного на другое, чтобы отвлечься от магнитного притяжения их безрассудства. Один, два… десять. Они в безопасности — ещё на пару секунд. Всё остальное — иллюзия. Рей опустила лоб на колени. Желание попросить у него хоть каплю той искусственной невозмутимости хрустнуло и рассыпалось. Ей не нужна чужая химия, чтобы помнить — она жива только потому, что кто-то вовремя схватил её за ворот. От благодарности стало тошно. Танос выходит из комнаты первым — уже поправляя на лице дурашливую ухмылку, будто спектакль продолжается. Нам Гю выходит рядом, втягивает носом железный запах и на секунду становится трезвее — затем зрачки снова блестят. Рей, ступая через концентрические пятна, чувствует, как подошва цепляет вязкость. Её ноги перестают дрожать — не потому что стало легче, а потому что страх окаменел. Третья игра только началась. Второй запуск карусели рванул сильнее. Союз 124–230 сцепился локтями и, затанцевал в резком, судорожном ритме детской песенки. Их смех бил по нервам, чем беззаботнее были они, тем гуще поднималась у Рей мутная тревога. Тошнота поднялась крутым гребнем, ударила под рёбра. Мир поплыл, световые круги растянулись, лица превратились в размазанные пятна. Она инстинктивно отступила на шаг, ища спиной хоть какую‑то опору, — хотелось вцепиться в стойку, в край платформы, в чужой рукав, чтобы зафиксировать себя в пространстве. Но в этот момент диск под ногами снова повёлся, как тонкая крышка барабана, её качнуло вперёд, потом вниз. Воздух в одно мгновение загустел, уши забило плотной ватой: звук динамика прошёл через череп глухой вибрацией, цифра родилась и умерла, так и не прорезавшись смыслом. Пустота вместо числа — и только бешеный стук сердца в этом глухом вакууме. Она оглянулась — и в этот раз вокруг был чистый хаос, лишённый даже той склеенной линии, что спасла раньше. Люди уже знали цену промедления: лица перекошены, порывистые рывки рукав за рукав, чужие пальцы, впивающиеся в плечи. Рей пыталась сфокусировать взгляд — контуры расплывались. Когда сознание прояснилось — будто мутная плёнка на глазах протёрлась локтем, — рядом не осталось ни одного привычного лица. Воздух был забит чужими плечами, чужими криками, вспышками мигающего света. Она успела только краем взгляда зацепить спину с номером, знакомым до болезненной пустоты — этот силуэт уже нырял в безопасный проём, дверь захлопывалась за ним, отрезая её так же буднично, как лифт — опоздавшего. Вот и всё. На этот раз никто не схватит за ворот и не перетащит в последний миг. Все, кто мог — уже сделали свой выбор, собрали свои выживания, и в их арифметике её цифра не понадобилась. Выбор пал — не на неё. — Вы одна? — Мужчина возник сбоку, врезался хваткой в её плечо. Ладонь жёсткая, пальцы до синяков. — Нужен один! Быстро! Она не ответила — тело двигалось само, остаточный инстинкт: живи. Ноги ватные, колени дрожат, но её втягивают внутрь светлой комнаты — туда, где уже сгрудились нужные люди. Щёлчок закрывающейся двери снова поставил печать: временное спасение. В этот раз её не тащили — она валилась сама, как обмякший пакет. На полу, почти в полуприседе, стояла пожилая женщина. Руки сложены у груди, лоб дрожащими касаниями бьётся о сцепленные пальцы. Она шептала слова молитвы — шепот, тонкий, как строчка на рисовой бумаге. Этот звук прошёл сквозь заложенные уши, прорезал вату. Рей опустилась на колени рядом по инерции. Хотелось повторить — хотя бы форму, сложить руки, выдавить «спаси». Но слоги не собрались. За дверью снова рвали воздух выстрелы — отсечки чужих жизней. Красная комната утонула в глухом, почти вязком освещении — лампы прожигали стены багровыми пятнами, и тени не падали, а прилипали. Нам Гю влетел вторым, ловко, как будто репетировал. Выравнивая дыхание, он провёл ладонями по лицу — наркотическое тепло шевельнулось под кожей сладким током. Так и пойдёт: одна команда — одно число — чистое попадание. Если держать эту слаженность, они разрежут игру, как нож желе. За его спиной Танос всё ещё ржал, захлёбываясь собственной важностью: — Видели, да? Вытолкнул этого сопляка — и всё. «Сопляк» — Гён Су — исчез из квадрата их арифметики так легко, будто его и не было. Нам Гю даже не почувствовал момента, когда кисть сорвала чужую хватку с его локтя. Он подошёл к узкому глазку в двери — за стеклянным кружком пульсировало поле: мелькали спины, сжимались чужие группы, кто-то опаздывал. Адреналин и химия сплетались ровно. Он хотел видеть, как цифра превращает людей в пыль. Контроль. — Нам Гю, а что случилось с Гён Су? — 125 вжал плечо ему в бок, пытаясь тоже заглянуть. Раздражение вспыхнуло мгновенно, как будто кто-то сорвал крышку с перегретой кастрюли. Ладонь сама скользнула — не удар, щелчок: достаточно, чтобы кожа зазудела. — Ах ты гадёныш. Ещё раз заговоришь со мной на равных — оставлю за дверью. Понял? —Голос сухой, без надрыва. Пусть усвоит. Пусть дрожит. — Прям как ты оставил свою подружку? — Сэ Ми. Колючий, почти ленивый тон. Слова вошли под рёбра крючками. Рей. Имя всплыло грязным пузырём. Он не видел её в рывке. Не поймал ни краешка кофты, ни зрачка. В момент выбора она исчезла из поля — как вырезанная картинка. И его мозг, подогретый таблеткой, честно занял пустоту. Танос вдруг сорвался: — Где эти двое?! Где Гён Су? ГЁН СУ! — Он швырнул Нам Гю в сторону, прижавшись лбом к глазку. Рот распахнут, зрачки болота. И успел — ровно в ту долю секунды — застать момент, когда Гён Су, спотыкаясь, остался один в мигающем круге. Очередь разорвала его корпус, тело сложилось и осело. — ГЁН СУ! — крик бессмысленный, пустой, как стук по уже запертому ящику. Тишина внутри комнаты пошла рябью. Танос разворачивался к ним, лицо пустое, губы дрожат. Мин Су съёжился, как будто пуля прошила его самого. Нам Гю почувствовал, как подушечки пальцев влажнеют. Радужка камеры за дверью отражала его собственное лицо — и в этом отражении мелькнула незнакомая тень: не страх, а что-то хрупкое. Лишь бы не прозвучал её номер. Сэ Ми смотрела прямо в него, ожидательно, как кошка, которая подбросила мышь и ждёт реакции. — Где Рей? — Танос, будто нарочно, протолкнул отсутствие в центр. Имя ударило вторично. Он формирует внутри рационализацию — быструю, холодную, он не обязан был тянуть её, он не приводил её сюда, он никому не нянька. Это правда. Полезная. Но пальцы всё равно выдают: мелкий тремор дрожит по сухожилиям рук. Таблетка не гасит. Ему нужно слово — любой блок, чтобы перекрыть эту вибрацию. Язык сухой. — Может, нашла других, — произносит он ровно. — Живая — хорошо. Мёртвая — услышим номер. За дверью щёлкнул механизм. Начинался отсчёт выбывших. Каждый номер — как выстрел внутрь. Нам Гю стоял, не моргая, и впервые за всю игру молился не о миллиардах, а о паузе — чтобы после длинной цепочки цифр не прозвучало её. Пока динамик говорил чужие номера, он прекрасно понял: оправдания не приглушают тот факт, что он забыл. И если сейчас система произнесёт её — этот забытый провал останется с ним дольше, чем любая таблетка. Двери распахнулись, из динамиков хлынула очередная детская мелодия  —  фальшиво‑весёлая, от которой скулы сводило. Игроки поднялись на вращающийся диск, и Нам Гю всматривался в каждое лицо: где она? Он искал брюнетку с хмурым лбом, угадывал очертания, ловил каждый тёмный рукав. Ни одного совпадения. Рей растворилась в массе зеленых фигур — будто сняла кожу и стала тенью. Химическая улыбка на его лице погасла. Под грудной костью расплавилась пустота: теперь смешно опираться на Таноса — кто поручится, что в следующем круге этот псих не «освободит» число, вытолкнув его так же, как только что выкинул Гён Су? 230‑й оказался наркоманом куда яростнее, чем он сам, под порошком мозги у парня дребезжали, как монеты в жестяной банке. — Три! — плюнул динамик цифру, и паника ударила током. Десятки тел метнулись, словно стаю птиц рванул шквал. Нам Гю поймал взгляд Таноса — тот даже не думал выбирать, просто ржал в лицо толпе. Мин Су, забитый в его тень, метался глазами между ним и Сэ Ми. — Кого берём? — Нам Гю развернулся к ним: пальцы дрожали, хочется решать быстро. — Сыграйте в игру! — Танос вскинул руки, будто дирижёр. — Что? — Мин Су выдавил из себя жалкий писк. — Камень‑ножницы‑бумага! — прокричал Танос, и в этот момент Нам Гю понял, что его рвёт от этой клоунады. Им бы сейчас легче было ухватить кого-то другого. «Её». Чтобы срезать драму под корень. Сэ Ми шагнула к Мин Су, протянула ладонь: — Пошли со мной. — Камень‑ножницы‑бумага — и ты с нами! — синхронно выкрикнули Танос и Нам Гю. Они уже решили, что их развлечёт именно это. Мин Су дёрнулся, растерянный птенец. Плечи подрагивают, рот приоткрыт — он явно не понимает, что шутка затягивает петлю на его шее. Слёзы страха блеснули в уголках глаз, и — он выбросил руку: ножницы. Смех взревел. Нам Гю поймал запястье Мин Су второй рукой, Танос — первой, и в два рывка они втянули его в своё русло, оставив Сэ Ми стоять среди разлетающихся тел. Девушка на секунду застыла в пустоте. Танос и Нам Гю, упершись локтями в ребра Мин Су, прорезали толпу. Маленькая дверь голубого сектора уже мигала призывным светом. Мин Су спотыкался, но держался — страх подталкивал сильнее любых рук. Последний шаг — металлический порог — щёлк. Дверь замкнулась за их спинами. В новом круге лампы горели резким ледяным светом. Дыхание Мин Су рвалось хрипом, на глазах — слёзы, слюна. Танос всё ещё смеялся коротко, хрипло — но веселье его звенело стеклянной трещиной: у самого дыбом волосы. Нам Гю прислонился затылком к стене, закрыв глаза. В ушах пульсировал повтор из динамиков: три, три, три. Перед внутренним взором стояли хаос и цифра — и пустое место, где должна была быть она. Через тонкую стенку прозвучали выстрелы нового отсевa. Сэ Ми так и осталась там так стоять, если бы кто-то не схватил её за ладонь. Они влетели в комнату так резко, что воздух внутри ударил, как мокрая тряпка — густой, пахнущий холодным потом и металлическим светом ламп. Дверь захлопнулась, и пространство сузилось до трьёх тел, пожилая женщина, ещё дрожащая от предыдущего рывка, Сэ Ми, у которой дыхание рвалось одновременно злостью и облегчением, и Рей, в глаза которой лишь сейчас вернулся фокус. Сэ Ми первой стряхнула ошеломление, шагнула ближе и резко выплюнула слова в лицо девушки: — Мне тебя благодарить или как? — Голос дрожал, но внутри него гудел ток: она сама ошарашена своим порывом — схватилась инстинктом. Теперь потребовалось оправдание, ярлык, всё что угодно, чтобы не остаться перед собой голой. — Я спасала не тебя лично. Ты просто стояла под рукой удобно. —  Слова звучали ровно, но внутри было, как после удара о лёд: сначала немеет, потом ломит. Рей не хотела разговаривать с Сэ Ми. Не потому что презирала — просто внутри пусто. Она действительно увидела её одну, на пути, и дернула внутрь чистой механикой выживания. Злиться ли она на них, на Нам Гю? Нет. Он так же как и она просто выживает. Он не обязан помнить её номер, искать глазами среди сотен. Она — никто. Для него — пустое место между цифрами. И если в следующем раунде он вдруг схватит её за руку и потащит — она не будет играть в гордую обиженку. Здесь гордость — роскошь, на которую не хватает кислорода. Новая цифра снова разорвала пространство на «до» и «после». — Шесть. Снова толчок, снова рваные рывки, снова расчёт на бегу. Никто уже не верил в большие числа: чем меньше — тем резче паника. Комнаты захлопывались одна за одной, каждая как пасть, которая успела проглотить нужное количество. Раунды тянулись, крошились, замыкались, и никто не знал, где пелена обрывается. Прошлую «команду» Рей потеряла из вида давно. Она инстинктивно держалась ближе к 456: вокруг него плотность людей была другой, меньше хаоса, в глазах — понимание, будто он слышит невидимые объявления раньше остальных. Она уже собиралась спросить — сколько ещё? — но динамик захлебнулся глухим: — Начинаем финальный раунд. Слово «финальный» ударило по лопаткам, как ведро ледяной воды. Наконец. Но какая цифра? Девушка неожиданно услышала голос 001: — Два. Осталось сто двадцать шесть человек, а комнат — пятьдесят. По двое — получаем сотню, комнат меньше, чем людей. Выживут те, кто войдёт первыми. Паника накрыла плотным мешком. Звук внутри стал приглушённым, словно уши окунули в воду. Два — это почти приговор для тех, кто вечно оказывается «третий лишний». У неё нет права на осечку. Ни секунды на лишний взгляд. Она нашла его мгновенно. Нам Гю — правее, чуть позади, нагнулся к Таносу, что-то бросил, смеясь чужим смехом. Он не думал о цифрах. Он даже не смотрел на двери — считал, видимо, что они возьмут его по умолчанию, как и прежде. Хватит смотреть. Хватит гадать. Хватит быть цифрой, которая надеется, что её кто-то вставит в уравнение. Она протолкнулась через людей, локтями, плечом, асфальтом собственных костей. Подошла, собралась втянуть воздух, чтобы сказать — и в этот миг карусель рванула стоп-краном. «Два». 001 оказался прав. Время завершило круг. К чёрту слова. Рей просто коснулась его плеча — горячего, сквозь ткань. Схватила за руку. Рывок и начался штурм. Это была не беготня — это было месиво. Люди хватали первого попавшегося, пальцы впивались в кожу до синяков. Кто-то падал, скользя по крови, оставшейся от предыдущих раундов, кто-то полз, цепляясь ногтями за резину пола. Двери хлопали, как капканы, чьи-то руки застревали в щелях — крик резал воздух и тут же глох в очереди выстрелов. Мир Рей сфокусировался до одного ощущения: его ладонь. Скользкая от пота, горячая, один раз почти выскользнула — сердце сорвалось в пропасть, но он сжал сильнее, так, будто собирался выдернуть ей кисть, лишь бы не отпустить. Он рванул вперёд и вдруг стал другим — не мягким, не смеющимся. Резким. Он с силой оттолкнул двух, повисших на двери, плечом сбил мужчину, уже впихнувшего туда колено. — Давай! — коротко, хрипло, на пределе. Он буквально впихнул её внутрь, обеими руками, так, чтобы она точно оказалась за порогом. Щёлк. Дверь. Металл уткнулся ему в спину, когда он влетел следом и захлопнул её сам, прижавшись всем весом. На секунду показалось, что дверь дрожит от чужих кулаков. Пульс бил в ушах так громко, что он заглох все остальные звуки. Рей упала на колени, ладони врезались в холодный пол. Её трясло — не мелко, а крупной ознобной дрожью. Рот открыт, воздуха мало. Она попыталась вдохнуть, не вышло — ещё раз. Получилось. Он стоял, широко расставив ноги, ладонями упираясь в колени, пока механизм не защёлкнул окончательно. Дыхание у него резало грудь, но глаза — ясные. Таблетка не вытолкнула страх до конца. Тишина внутри комнаты была не тишиной — гул крови, редкие выстрелы за стеной, трение ткани о металл. Мир снова собирался по кускам. Он смотрел на неё так, будто пытался протолкнуть вопрос ей под кожу. Без обвинения, без благодарности — пустой, линейный взгляд. Никаких «успел ли Танос», никаких «ты злишься?». Он даже не собирался ковыряться в «прости/не прости» — слишком дорого стоил каждый вдох. — Зачем ты это сделала? Рей вдохнула — и внутри всё хрустнуло. Ей было что сказать. Что она привязалась к нему так же, как к своей ломке: тихо, липко, неизбежно. Что по субботам она не выключала телефон в ожидании уведомления, чтобы не пропустить выпуск того дурацкого реалити, которое он смотрел с сигаретой между зубами, а потом критиковал так яростно, будто это спасёт мир. Что она замечала каждый раз что он покупает разные марки сигарет, будто ищет ту, которая будет жечь горло «правильно». Что ей нужно было знать, почему он молчит перед сном, почему боится сказать лишнее. Что завтра они могут оба умереть — вместе, по одному, за руку или без — и этот мир даже не вздрогнет. Хотелось вывалить всё. До дна. Потому что это «завтра» вцепилось зубами в горло: она знает что не дойдёт до финала, она чувствует, как дни укорачиваются, как кислород в этих играх заканчивается быстрее, чем деньги в копилке. Но она молчала. Потому что ему не нужно это всё. Потому что в его мире она — не «предмет обожания», не центр, не ось. Потому что он смотрит на жизнь через дырку от сигареты — узко, прожигая, не замечая боковых теней. Она хотела что-то сказать — но не успела. Он двинулся. Приблизился, с хрустом колен опустился на корточки перед ней, упёршись ладонями в холодный пол. Поднял голову — так близко, что её дыхание ударило ему в губы — и просто поцеловал её. Не так, как тогда — их единственный, чужой, скомканный, пьяный. Не импульсом, не кражей. Он медлил. Он ждал, позволял ей догнать его губы, выйти из оцепенения, взять его лицо ладонями. Он просил разрешения без слов, и в этом была такая непрошеная нежность, что у Рей внезапно отпало всё лишнее: деньги, комнаты, цифры, копилка над головой. Всё вокруг сталo бессмыссленным шумом. Он всё ещё плыл под таблетками — это чувствовалось в каждом неровном выдохе. Тепло от химии ходило под его кожей кругами Она ответила. И в ответе была не страсть, не голод, а боль. Та самая, от которой не спасут таблетки. Горячая, солёная, острая. Слёзы пошли сразу — по щеке, по губам, смешались с их слюной. Она плакала в поцелуй, потому что понимала что у них не будет «долго и счастливо», не будет больше утреннего кофе, не будет субботних посиделок, не будет «зачем ты звонишь в звонок, у тебя есть ключи» на его пороге. Всё это они сожгли молчанием. Своими «потом», своими «не сейчас», своими «я не обязан». Он не спешил: таблетка растягивала секунды, как жвачку — время казалось густым медом, в котором их рты вязнут, дыхание тянется нитями. Рей чувствовала, как его ладони на её шее то стискиваются, то отпускают — нервная система даёт ложные импульсы, пальцы не успевают за мозгом. Но он сдерживал силу — контролировал через эту тёплую муть, почти до боли мягко, будто держал стеклянный сосуд. Держал другой рукой её лицо, она чувствовала как его пальцы дрожали. Слёзы жгли его кожу, и он не отстранился. Он впускал эту соль, как наказание и как единственный честный вкус, оставшийся им обоим. Она чувствовала, как тепло от его тела бьёт в неё, как их дрожь постепенно синхронизируется: сначала хаотично, потом почти в такт — эффект эйфории делал его дыхание глубже, её — прерывистым, и они инстинктивно выравнивали ритм, как двое, что плывут, держась за одну доску. Снаружи динамик начал зачитывать итоги. Номера звучали, как удары по двери. Они не слушали. Мир мог закончиться прямо сейчас. Когда голос умолк, и дверь внутри щёлкнула, они оторвались друг от друга медленно — как будто отрывали пластырь с живой кожи. Лбы остались вместе. Они поднялись одновременно. Руки разжались не сразу: пальцы сопротивлялись, слипались, цеплялись. Разошлись на полшага — не дальше. Люди в игровой комнате собирались в одну кучку в ожидании следующих действий, но солдаты лишь молча перегнали их обратно в общий зал. Воздух гудел несказанными словами. Каждый был занят своим: считать дыхания, удерживать руки от дрожи, не смотреть на пятна крови, что уже въелись в резину пола. Танос влетел между 124 и 404, как плохая шутка в траурной речи: — Я думал, мы с Мин Су уже вдвоём остались из нашей кучки! Игра — бомба! Лучшее, что было у нас, а? Вы чего такие кислые? 230 сиял, как новогодняя гирлянда, хлопал по плечу, обнимал за шею. Нам Гю подыгрывал — смеялся бодро, громко, как будто у него внутри не торчали обломки нервов. Таблетка ещё держала его в тонусе, он отвечал пружинисто, захлёбывался от уколок 230‑го, будто это была детская драка под воротами, а не обсуждение свежей крови. Рей шла позади — тихая, тонкая тень, рядом с Мин Су. Мальчишка уткнул глаза в пол, носом почти касаясь ботинок. Лицо покраснело до ушей, губы дёргались. Он всё понял. Точнее — понял, что сделал что‑то ужасное, но отказывался полностью впустить это внутрь: занавес ещё держится на последней булавке. Рей даже спрашивать не надо было, ещё второй круг карусели показал — он оставил свою «маму птенчика» за дверью. Теперь это грызло его живьём. В зале «союз» сразу же налетел на него, как стая собак на хлебный пакет: — Мой мальчик Мин Су! Я так рад, что ты выбрал быть с нами тут! — Танос с грохотом вцепился в его руки, как будто вытряхивал остатки дрожи. — Этот мерзавец так быстро не умрёт! — Он повернулся к Нам Гю, у того был рот до ушей. — Сэ Ми руку выставила, а он — ничего не показывает, тянет, тянет… а потом — БАЦ! Ножницы! Я подумал: «Воу, гадёныш, вот даёт!» У меня аж мурашки пошли! Нам Гю посмотрел на 125 так, будто впервые видел в нём не «хвостик», не глупого пацана, а существо с зубами. В глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение или на интерес. — Давай сыграем ещё в одну игру, — выдохнул Танос, швырнув слова, как кубики в детской. И тут же схватил Мин Су в объятия, запутав его дыхание. — Ты же сыграешь ещё в одну игру, да? — уже крикнул Нам Гю, буднично, будто обсуждали ещё один раунд настолки. Рей застыла. Тело — как одно онемевшее существо. В той комнате, где они сидели вдвоём, ей чудилось: он не нажмёт синюю. Он выдохнется, остановится. Переживёт эту ночь — и скажет «хватит». Ей показалось. Не больше. Она шла за ними, как по узкой кромке. В голове пульсировала мысль: Мин Су не выдержит — он не нажмёт кружок. Он будет всем телом показывать Сэ Ми, что ошибся, что он не трус, не предатель. Но Сэ Ми уже вычеркнула его из всех списков. Слишком поздно. В этой игре письменные извинения не принимают. Голос сверху приготовился к очередной «демократии». Рей почувствовала, как у неё внутри снова поднимается дурная волна — не от наркотических ломок, а от понимания: сейчас очередной выбор. Сейчас они снова проверят, кто из них способен жить дальше ценой чужих. Нам Гю стоял рядом с Таносом — легко, расслабленно, будто ещё не выдохся. Мин Су мельтешил между ними, как застрявший в турбулентности воробей. — Если нажмёшь крестик — я тебя порву, — тихо, почти ласково, бросил Танос Мин Су на ухо. Тот закивал, как кукла. Голова мотается, взгляд стеклянный. Рей сжала зубы так сильно, что заныло ухо. Подошла ближе к Нам Гю. — Ты опять нажмёшь круг, да? — это звучало не вопросом, скорее констатацией. Он посмотрел на неё боковым зрением, не разворачиваясь. На мгновение улыбнулся — еле. — А ты? — ответил так же тихо. Она не ответила. Потому что не знала. Она устала от чужих чисел, но одиночество без него пугало сильнее. И немного отсутсвие денег. Солдаты выкатывали стенд. Синий кружок, красный крестик. Кожей чувствовалось, как зал тянется к кнопкам. Танос хлопнул Мин Су по спине, тот вздрогнул. Сэ Ми стояла поодаль, выставив лицо, как стекло — ни дрожи. Рей стояла между. Как промежуточное звено цепи, готовое порваться. — Игрок 456 начинайте. Люди шли один за другим. Рей закрыла глаза на секунду — кислород обжёг нагими бронхами. Мир сошёлся до двух кнопок. Красная и синяя горели, как два края ножа. Она подняла руку, вжимала ногти в ладони до крови, и синий вспыхнул на табло — на секунду показалось, что свет прожёг ей грудь насквозь. Воздух вылетел из лёгких рывком. Она стояла, не двигаясь, пока палец ещё давил кнопку — будто боялась, что если отнимет руку, выбор откатится назад. Счёт полз по табло. Синие полосы набирали толщину. Красные — ещё были, но таяли. Рей чувствовала, как каждое синее «за» режет её изнутри. Красное резало бы дольше — гниющим сожалением. Выбор давно перестал быть её — это не принуждение, это траектория, в которую уже влетела. Сэ Ми шла за ней пятая в очереди. Красный крестик вспыхнул сухо, холодно. Она сорвала с груди синий значок, будто отрезала нитку. У Мин Су задрожали плечи — как у щенка под громом. — Чёртова стерва, — прошипел 124 себе под нос, но слышно было всем вокруг. Нам Гю сжал плечо 125го так, что косточки хрустнули. Держал, как поводок: если бы правила позволяли — он бы сам повёл мальчишку и ткнул его лицом в синий. Но не позволяли. Он только поставил за спиной, тяжёлым якорем. Танос вылетел из толпы, как пружина. Подпрыгивая, нелепо, как всегда, впечатал лицом кнопку — синюю — и галопом, молча, встал рядом с 404. Улыбка до ушей, язык прилип к губам. — Рад, что ты выбрала правильный путь — продолжать с нами, — он будто пел, едва дыша. Рей коротко кивнула. По-другому сейчас нельзя. Да и не нужно. Лишние слова — как кровь на полу: их слишком много. 230 стянулся назад, к своим. Рей поймала обрывок: — Мин Су. Всего одну игру. — Друг, мы уже всё обсудили, — отозвался Нам Гю, не отводя глаз от кнопки. Он был уверен — по умолчанию — что парень с ними. Снова посмотрел на него: оценивающий взгляд загонщика. — Сыграем ещё одну игру. Возьмём миллиард — и уйдём, — кинул он тихо, как наживку. «Союз» поднял руки, сомкнувшись полукругом над головами, будто венец. Ритуал, который симулирует «мы вместе», хотя каждый держит лицо на себе. Голос сверху метнулся: — Игрок 125. Мин Су вышел. Ноги под ним были ватными, но шаг — прямой. Пальцы дрожали так, что можно было считать герцы. Он поднял руку и задержал в воздухе. Синее — рядом. Красное — тоже. Сзади глухо прошипело: «Давай!» — не просьба, не приказ. Рей узнала интонацию — Нам Гю. Эту хрусткую, ломающуюся от нетерпения. Мин Су ударил по красной. Крест вспыхнул, как шрам. Он сорвал с груди синий значок почти с ненавистью к самому себе и, не поднимая головы, утёк к сектору Сэ Ми. Не оборачивался — стыд тянул затылок вниз, как гиря. В спину ему впился взгляд — жёсткий, пилящий. Нам Гю стоял неподвижно, будто врос в пол. Пытался просверлить глазами его мотив: страх? злость? мелкое мщение? На губах дернулся нервный смешок — не весёлый, от бессилия. «Вот так, малыш? Серьёзно?» — прочиталось без слов. Когда озвучили следующий номер, Нам Гю шагнул вперёд так резко, будто его подтолкнули изнутри. Ни доли секунды паузы — ладонь врезалась в синюю кнопку. Щёлк. Свет полоснул табло. Он даже не смотрел, куда вставать — его место было известно заранее. Свет загорался, гас, цифры таяли. Голоса с потолка сыпались, как мелкий град. А она вдруг отчётливо поняла: вот этот удар по красной, этот по синей — всё равно шрам на одном и том же теле. Просто разного цвета. В тот момент, когда она увидела что Мин Су выбрал крест, она понимала, он дрожал, но нажал честно, как будто ставил подпись под собственным страхом. И в эту секунду ей стало легче, почти сладко-больно: кто‑то всё ещё выбирает не сердцем, а остатками разума. Она хотела бы — как он. Но рядом стояла её причина в синем, слишком близко, слишком живая. 49–50. Цифры на табло дрожали, как пульс на предынфаркте. Рей молилась не о спасении — о ничье. О паузе между «да» и «нет», в которую можно сунуть руку, перевернуть своё решение, струсить честно. «Дай мне шанс, старик… один». 001 долго смотрел наверх, не оборачивался ни на кого, ни к своим, ни к чужим. И свершилось: синий мигнул в такт красному — 50–50. Воздух взорвался шёпотом. — Голосование окончено, — ровно сообщил солдат. — Получается, у нас ничья, — дед под сотым номером, вечный динамик толпы, прорезал гул. Рей хотелось предложить ему свою долю просто за то, чтобы он заткнулся хотя бы на минуту. — Что будет сейчас? — кто-то выкрикнул из глубины. — Третье правило соглашения: в случае ничьей игроки голосуют повторно. — Мы прямо сейчас будем голосовать повторно⁈ — голос сорвался в панике. — Мы хотим дать вам шанс на размышление, — голос в маске остался вежливым, как объявление в метро. — Повторное голосование состоится завтра. До тех пор советуем хорошо обдумать ваше будущее. Рей стояла между — с ощущением, что её собственный цвет растворился. Завтра у неё будет возможность нажать «крест», поменять сценарий, возможно, пусть лучше её ненавидят, но там, на воле. Живые и с парой купьюр в руках. Мин Су стоял выжатый, как тряпка. Красный значок горел у него на груди, как рана. Сэ Ми даже не повернулась. Танос, заметив его крест, фыркнул злостно. Рей встретилась с Мин Су взглядом. Он отвёл глаза, но шевельнул губами: «извини». Она качнула головой: «не мне». Её синее сидело на груди, как клеймо — слишком видимое, слишком тяжёлое. Людей снова повели к койкам. Тела текли, как густая смола — усталость стала осязаемой. Солдаты расставили ужин — роллы завёрнутые в фольгу и рядом вилка. Механика жизни поверх механики смерти. Она опустилась на свою кровать. Металл холодом вонзился между лопаток. Сердце ещё не пришло в исходную, бьётся высоко, у горла. На пальце будто осталась синяя полоска от кнопки — тонкая, как венозная линия. Рей провела по ней ногтем — а мысленная краска не стиралась. Зал после ужина гудел, как улей, которому сорвали крышку: крестики и кружки расползались по углам, собирались в шепчущиеся кучки, спорили, сверялись взглядом — «кто виноват», «кто спасся чужой ценой». Воздух был густой от недосказанных обвинений. Рей отступила в тень своей койки: ей не нужны были чужие войны, в их «команде» и так перебор с теми, кто питается конфликтом. Пусть жрут друг друга без неё. Шум в зале рос, как волна перед обрушением. Люди вскакивали с коек, тянулись вперёд, будто могли перегрызть горло оппоненту прямо здесь — если бы не розовые у дверей, неподвижные, с автоматами, чёрными как запятые в приговоре. Они дозволили себе максимум — слова-лезвия, взгляды-удары, жесты, из которых сочится угроза. Руки сжимались в кулаки, но не взлетали. Плечи сталкивались, но отскакивали. Правила висели над головами, как низкая проводка. Против них идти нельзя. Пока нельзя. Рей чувствовала, как этот гул проходит сквозь неё: чужая ярость как ток, дрожью в пальцах. Кресты шипели, кружки огрызались, но рты их всё ещё были скованы условным намордником — автоматным. И это затишье перед дракой казалось хуже самой драки: воздух густел, как перед грозой, но молнии обещали ждать до ночи. Она заметила, как взгляд Таноса ужалил Мин Су — липкий, настойчивый. 230 шёл прямо, улыбаясь, но в улыбке — лезвие. Мин Су, как загнанный щенок, метнулся к туалетам. Рей проводила их взглядом — и увидела, как за 230 впритык, словно хвост, идёт 124. Нам Гю видел, что будет дальше, и не собирался оставлять Таноса наедине с мальчишкой. Мин Су заперся в кабинке, как в бетонной коробке, обхватил голову руками — слышно было, как глухо гремит его дыхание. Дверь дрожала: снаружи Танос навалился обеими ладонями. — Мин Су! Я знаю, ты сердишься! Прости, малыш! Если ты снова меня предашь — это разобьёт мне сердце! — его голос рвался, истерично ласковый, как у матери, что бьёт ребёнка и гладит одновременно. Ничего умнее, чем пролезть на верх, 124 не придумал: встал на унитаз соседней кабинки, подтянулся, перевалился через перегородку. Взгляд Мин Су, поднятый наверх, был пустым и мокрым. Он не ждал нападения сверху — туалетная крепость шаталась. — Мин Су. — Нам Гю говорил тихо, но слова падали тяжёлыми камнями. — Ты сам сказал: тебя обманули, ты потерял дом. Тебе некуда возвращаться. Мальчишка шмыгнул носом, зубы стукнули. Он обхватил колени, сжимая их так, что побелели костяшки. Снаружи Танос бухал в дверь кулаком: — Открой дверь! Чёрт тебя дери, открой! Нам Гю наклонился ниже, опёрся одной рукой о тонкую перегородку, свободной потянулся к Мин Су ладонью: — Давай сыграем ещё одну игру. Мы тебя защитим. Я обещаю. Хочешь, м? Голос у него вибрировал, от злости на происходящее и на себя. Он вынужден был обещать. Он знал, что эти слова пусты, но другого языка у него сейчас не было. Внутри 124 заскрежетало — обещания он ненавидел. Но сейчас — выбрал их: иначе мальчишка нажмёт крест до конца, и Танос порвёт его в клочья. — Завтра на голосовании просто нажми на кружечок. — Он наклонился ещё ниже. — Иди сюда! Щеколда дрогнула. Мин Су, выбирая из двух зол меньшее, приоткрыл дверь — скорее чтобы выскользнуть, чем выйти. Но Танос сработал мгновенно: ловким рывком вцепился в мальчишкино плечо и снова втолкнул внутрь, усадив на опущенную крышку унитаза, будто прижал к холодному фарфору гвоздём. — Так, малыш, ну-ка присел. Эй, Мин Су, до того как сюда прийти, я пошёл на мост через реку Хан и собирался спрыгнуть с него. Но уже на мосту ко мне подошёл человек в костюме и дал мне ту самую визитку. Ты ведь тоже её получил, верно? Мин Су кивнул — коротко, судорожно: — Да. — Я не религиозный или типа того, но в тот момент… Я решил, что это знак, что мне дали ещё один шанс. Что Бог мне дал шанс переродиться. И я решил изменить свою жизнь, чтобы мама мною гордилась. И если ты мне в этом помешаешь, то я очень сильно разозлюсь. На последнем слове голос Таноса сорвался, хлестнул визгом. Его снова крыло: зрачки распухли до чёрных блюдец, руки дрожали, пальцы впивались в плечи Мин Су, будто он мог впечатать его обратно в пластик. В узком кубике кабинки запах дешёвого мыла смешался с его горячим, химическим дыханием; стенки от его крика звенели, как тонкая жестянка. — Ей, хватит. — В проёме вдруг вырос 333-й. Голос сухой, но режущий, как стекло. — А ты заткнись и вали отсюда. — Танос взвился мгновенно, злость сочилась из каждой мышцы. — Он сам может решить. — Великий Мён Ги, ты кем себя возомнил, а? Главой избирательного комитета? — Нам Гю вышел из кабинки тоже, плечо задело косяк. Его трясло не как Таноса — неистерично, но жёстко: 333 был той самой щепкой, которой удобно распороть собственную вину. — Эм Джи Коин, ты будешь следующим, иди уже ссы и давай вали отсюда. — Танос ткнул парня пальцем в лоб, щёлкнул костяшкой, как спусковым крючком. В глазах 230 мелькнула усталость: «веселье» закончилось, остался один сплошной краяк. — Команда крестиков, эти уроды угрожают одному из нас! — 333 взорвался так, что эхо отскочило от плитки. — Они хотят заставить его проголосовать кружочком! Шум в туалете закипел, как крышка на кипящем чайнике: голоса налезали друг на друга, «кружки» и «крестики» накинулись словесно, плюясь обвинениями. В этой тесной коробке начиналась маленькая гражданская война. Танос всё ещё шарил глазами по толпе у входа, пытаясь вновь зацепить Мин Су. — Ты это из‑за неё, да? — Нам Гю не выдержал, подлил масла в огонь. Если уж сцена началась — пусть гремит до конца. — Ты же сам видел, — бросил он Таносу, резко оборачиваясь. — Его с этой девкой. Между ними что‑то было. Я потом к ней хорошо присмотрелся. И она как-то странно ходит. И живот— Он не договорил. Взрыв случился мгновенно: будто он ткнул пальцем точно в открытый нерв. Моментально стало ясно: он попал в самую точку. И теперь эта точка вот-вот взорвёт всё помещение в ошмётки. Парень отвернулся — не успел увидеть первый удар, только звук: глухое «ух!» в пустоту. Промах. И Таноса понесло. Он, как сорвавшаяся пружина, вцепился в 333, обоими руками, с размаху, как будто хотел вырвать у него глотку. Это стало спусковым крючком — кто-то заорал и толпа влетела без раздумий, без понимания, кто чей. Просто массы мяса, кости, кулаки, локти. Гул, крики, мат, хруст зубов о кафель. Нам Гю понял — поздно. Его тоже втащили в эту мясорубку. Удар пришёл сбоку, в висок — белая вспышка. Мир перевернулся, и он встретился лицом с холодным полом. В нос ударил запах мочи и железа. Он моргнул — и прямо перед глазами увидел Таноса. Безжизненного. Крестик на груди впился в кожу — чёрный, нелепый. Лицо у Таноса было ещё полуулыбкой, рот чуть приоткрыт, как будто собирался кинуть очередную шутку. Но в шее торчала вилка — столовая, из их ужина, согнутая, вколоченная туда с яростью. Кровь расползалась вокруг, затягивая белый кафель в ржавчину. Рядом, чуть в стороне, лежало его хранилище. Крестообразная подвеска, отколотая, выпавшая, такая одинокая и беззащитная. Внутри — таблетки, целая маленькая россыпь химического спасения. Она блеснула, как рыбья чешуя, в белом свете туалета. Нам Гю поднялся на одно колено, в уши врезался чей-то визг, чей-то хрип. Внутри щёлкнуло — не от страха, от пустоты. Он схватил вилку из его шеи — она вышла туго, с мокрым всхлипом. Кровь брызнула, тёплая, липкая, скользнула по пальцам. Первого он вонзил, не глядя — в бедро, потом в грудь, чуть ниже ключицы, горячее сопротивление плоти, мягкое, как масло, и ужас в глазах. Он сделал ещё пару — нет, десяток — коротких, тупых, автоматических движений. Вилка входила и выходила, как педаль швейной машинки. Мир дошёл до ритма: вдох — удар, вдох — удар. В какой-то момент шум отхлынул, как вода после цунами. Он стоял внутри мокрого, склизкого круга. Танос — мёртв. 333 где-то в кабинке, зажат, захлёбывается. Кто-то смеётся — истерично, на пределе. И — их бунт никто не останавливает. Рей пришла в себя от внезапного звука из динамика. — Выбывшие игроки: 230, 268, 299, 331 и 401. Конец списка. 230 — Танос. У неё внутри будто что‑то ёкнуло: да, он был мерзавцем, да, ломанный, он вёл их всех к пропасти, но он был будто лидером хрупкой команды. Зал внезапно стал ужасно тихим. Девушка боялась услышать ещё цифры. Тишина была такой плотной, что в ней слышно было, как кто‑то глотает кровь. Копилка вдруг запищала, в неё полились деньги — звонкие, глухие пачки барабанили по пластиковой утробе, как по крышке гроба. И вдруг двери выхода в туалет распахнулись. — Послушайте. Сюда! Сюда! Когда мы были в туалете, нас эти грёбаные сволочи, они нас пытались всех убить! — она услышала его сразу, этот тон, эту панику. Нам Гю был весь в крови. — Мой друг погиб, и кроме него ещё несколько… — Это не правда! Это вы начали первыми! — какой‑то мужчина, тоже измазанный красной жидкостью, тыкал пальцами, голос ломался. Толпа закипела снова. Крестики и кружки развернулись друг на друга, как две половины одной гниющей раны. Кто-то кричал «они напали!», другие — «они защищались!». Слова «кружок» и «крест» теперь звучали не как геометрия — как приговор. — Эй, вы! Чья сторона больше потеряла? — крик выбил воздух, и спор на миг сжался.— Все, послушайте, давайте посчитаем оставшихся! — кто‑то из «крестов» поднял руку, будто проводил перекличку в школе. Два лагеря начали собирать своих в кучки, пересчитывать, как выживших цыплят после лиса. — У нас погибли трое, — это прозвучало как приговор, как чек. Старик под номером 100 сжал кулаки, жилы вздулись на шее. Он кипел — уходить никуда не собирался и проигрывать голосование из‑за глупостей тоже. Голос сверху резанул, словно лезвие по жестяной крышке: — Внимание. 30 минут до отбоя. Всем игрокам вернуться в свои кровати и приготовиться ко сну. Рей стало холодно, и страх был не о пулях сейчас — о людях. Кружки напряглись, что‑то уже шипели друг другу, строили тихие планы. Она не хотела вникать, не хотела слышать стратегию. Перед глазами — одно: растерянное, злое лицо Нам Гю. Он пошёл не к своей койке наверху, лёг на кровать Таноса, как будто занял место призрака. Пальцы крутили что‑то маленькое, знакомое, Рей сразу поняла, что именно. Его движение ладони подтвердило: таблетка на язык, вторая — после короткой паузы. Закрыл, спрятать в карман. В руках блеснула вилка — та самая, ещё мокрая, кровавая, зажатая в его руке, как детская погремушка у младенца, который сам не понимает, что держит оружие. Рей подошла не сразу. Сначала стояла, смотрела. Каждая секунда тянулась, как жвачка, из которой давно вышел вкус. —  Отдай, — сказала тихо. Не о вилке — о кресте‑хранилище. —  Что это поменяет? — хрипло ответил. Таблетки уже подтягивала кожу изнутри, зрачки распухли, взгляд плыл, но в самой глубине блестело трезвое острое зерно. — Ничего. Но у меня чувство, что ты вкинешь весь остаток в себя сейчас. — Даже если так, тебе какое дело? Хочешь тоже? — парня трясло, непонятно — от дозы в крови, адреналина или от пустоты. Дёрганый, импульсивный, как оголённый провод. — Хочешь? — спросил он мягче, почти ласково, и от этой внезапной мягкости по коже побежали мурашки. — Нет. Не сейчас точно. Вы хотите напасть ночью? — Рей скользнула взглядом по залу. Кресты сидели плотными кучками, плечо к плечу, будто знали, боялись, понимали: они трусливы — значит, не будут бить первыми. — Да, так что оставайся на кровати. И не вылезай, если что-то услышишь. — Я могу остаться с тобой? — она не стала обтёсывать вопрос, не прятала его за чужими фразами. Прямо. Ей уже нечего было терять. Если он откажет — спрячется внизу, исчезнет. Или тоже возьмёт в руки что-нибудь острое, лишь бы утром не остаться просто мёртвым телом на кровати. Он моргнул, один раз, медленно. Плечи дернулись еле заметно. Пальцы, сжимавшие крестик, расслабились. — Можешь. Она кивнула. Села рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его кожи, дрожь, резкие, как порез, вдохи. Ночь приближалась — та самая, когда выборов не будет, только инстинкты. До отбоя остались считаные минуты. Ночь сгущалась — та самая, где не будет «красного» и «синего», только чёрное и красное. До отбоя — минуты. Тревога дергала её кисти нервным тиком. Внутренний голос глодал: надо было не отказываться, надо было принять, надо было но поздно. Он сидел, уткнувшись взглядом в ладони. В крови слишком много всего — картинка плавала, как в мутной воде. Злость, жгучая — он чувствовал её кожей. Раздражение распирало суставы. Желание воткнуть вилку ещё в кого‑то — в любого. В неё. Во всех. Оставить всех с разорванными глотками, остаться одному и закончить этот цирк быстрее. Фальстарт. Сбросить партию до свистка. Или перемотать время, нажать на «крест», не идти за Таносом в туалет, не хватать вилку.Что угодно, лишь бы заткнуть мысли. Она видела, как его пальцы сгибаются и разгибаются, будто он всё ещё чувствует сопротивление чужой плоти. Взгляд — стекло, за которым кто-то бьётся. Он моргнул — медленно, тяжело, как будто закрывал невеки, а люк. Рей захотелось взять его за руку — не чтобы успокоить, чтобы притянуть к реальности. Но она не стала. Он повёл плечом. Вилка под пальцами скребнула по металлу кровати. Он вздрогнул — звук, как нож по керамике, треснул по нервам. На секунду показалось, что он правда вгонит её в собственную ладонь — чтобы почувствовать боль выше мыслей. В динамике щёлкнуло негромко, как замок. Начался отсчёт. Десять. Рей улеглась у его ног, подогнув колени к груди. Спать она не собиралась, но нужно было хотя бы как-то себя успокоить, сесть по другому, лежать. Девять. Восемь. Она чувствовала его пульс через каркас. Ритм бешеный, но выравнивающийся. Её собственное сердце пыталось подстроиться — или наоборот, сбить. Семь. Шесть. Он дернулся, тихо хохотнул — не весело, нервно, срываясь. Угроза смеха в темноте звучала страшнее крика. Пять. Четыре. Три. Его ладонь снова нащупала крест‑брелок — рефлекс. Два. Один. Свет погас. Зал рухнул в темноту, в которой каждый шорох как выстрел. Над ними — янтарный глаз копилки, полностью закрытый. И всё остальное — тишина, натянутая до хруста. Инстинкты расправили крылья. Свет отключили — и мир застыл. Никто не двинулся. Кружки терпеливо выждали, пока кресты расправят плечи, расслабят челюсти, поверят в «до утра дотянем». Дали им надежду — и именно в этот миг разжали зубы. Рей старалась даже не моргать, чтобы не пропустить первый шорох. Момент, когда надо будет исчезнуть. Момент, когда 124, сорвавшись, может вогнать импровизированное оружие ей в шею — не потому что хочет, а потому что импульс сильнее памяти. Скрип пружины в соседнем ряду — как лязг затвора. Началось. Он тоже поднялся. Чёрная тень на фоне полумрака. Встал и посмотрел — не по сторонам, а сквозь толпу: кому-то нужно было повести. И он пошёл первый. Топот рванулся по залу, как волна по песку. И сразу — крик женщины, высокий, на разрыве. Не просьба о помощи. Вернее — поздно просить. Рей соскочила с кровати так быстро, что ноги больно стукнули по металлу. Вниз. На самое безопасное место на этой планете — между ржавым каркасом и сырыми матрацами. Там пахло плесенью и чужими страхами. Те, кто сидели «по ту сторону» камер, будто закрыли все вкладки: не видим — не отвечаем. Тишина динамиков была громче выстрела. Ей хотелось зажать рот руками и завыть беззвучно, чтобы не видеть, как Нам Гю съезжает с катушек окончательно. Чтобы не слышать, как в его горле рвётся смех, когда он бьёт, или стон, когда его бьют. Но она видела — кусками. Тени на потолке, чьи-то ноги, рывки, крошка из разодранных подушек, струйки крови, стекающие по ножке кровати. В секторе синих было удивительно тихо: половина ушла в атаку, на верхних ярусах остались всего несколько «держателей фронта» — старики, женщины, те, у кого кресты на груди. Она пыталась вытащить из воздуха звук его шага, его дыхания, его «сука» через зубы — любой ориентир. Ничего. Зал превратился в одно огромное горло, которое кашляет кровью. Минуты растянулись, но сквозь общий гул прорезал его голос — острый, как ржавый гвоздь: — Сэ Ми, чертова стерва. Сдохни! Звук разбившегося стекла ударил по ушам глухим колоколом. Свет мигал так часто, что происходящее нарезалось в стробоскопические кадры: 380 рвётся вперёд, пальцы сжимают осколок бутылочного горлышка; резкий взмах — и Рей теряет линию движения. В этой суматохе уже невозможно было понять, кто на кого идёт, кто за кого, кто просто бьёт всё, что движется. Внезапно — металлический вздох дверей. И почти сразу — очередь пуль. Сухая, с хлёсткой отдачей. — Поднимите руки! Назад! — свет полосанул зал, как операционный прожектор. Яркий, обжигающий. Розовые ввалились стеной. Стволы — в лица. Глаза в прорезях масок — пустые. Тела замерли. Кто-то стоял с осколком в руке, кто-то — с чьей-то кровью на губах. Солдаты пошли цепью, проверяя мёртвых на номер. Носки ботинок подталкивали плечи, переворачивали. И тут — рывок. Кто-то дернулся, как зверь из петли, схватил автомат за ствол, дернул вниз, ударил локтем. Выстрел ушёл в потолок, сыпанул штукатуркой. Рей рефлекторно закрыла голову руками, видела только ботинки у лица и половину зала в коленях. Загремела вторая очередь — уже не по команде. Игроки успели выдернуть пару автоматов, как будто ждали ровно этого момента всю ночь. Несколько розовых сложились, как картонные манекены. Кто-то из игроков заорал диким, нечеловеческим криком. В динамике, с хрипом, сорвался приказ: — Отступление. Розовые отхлынули, прикрываясь щитами. Игроки, у кого были стволы, дали вдогонку — неритмично, на панике. Пуля прошила прожектор — свет мигнул и погас на секунду, потом ударил снова, но тусклее. Запах пороха смешался с кровью. Сердце било так, что грудь вибрировала о железо. В горле сухо — как будто весь воздух выстрелили из зала. Девушка расплющилась о холодный пол, скатилась за ножку кровати, прижимаясь к металлу так, будто тот мог стать стеной. — Люди, не надо бояться. Идите к нам, сюда. Мы не причиним вам вреда. — голос 456 звучал эхом в этом большом зале. Когда стало ясно: ближайшая буря пронеслась, она, дрожа крупной судорогой, взобралась обратно на матрас. Холод прокусывал кожу, страх грыз изнутри. Пальцы нащупали одеяло — хотелось спрятаться под ним, как под детской простынёй, сделать вид, что мир снаружи выключен. И тут — резкий укол холода в ладонь. Металл. Крест. Тот самый. Случайность? Выпал из его кармана? Оставил специально, зная её тягу? Да к чёрту, какая разница. Сейчас он был у неё. Вот единственный факт, который имел вес. Судорожно щёлкнув крышкой, она раскрыла его, на ладонь высыпались семь таблеток, каждая — своего цвета, как дешёвая мозаика. Первая попавшаяся прилипла к потной коже. Без раздумий — в рот. Шершавый бок по языку, горечь, как металлическая стружка, глоток — всухую, со слюной и осколками собственного контроля. Пылающий ком обжёг пищевод и исчез в пустоте желудка. Мир на секунду натянулся и отпустил. Не нежно — словно окунули в воду без проверки температуры. Дрожь осталась, но стала вязкой, мысли разошлись кругами, как масло по супу. Звуки отдалились — через вату. Запах крови стал киношным, не её. Она вцепилась в одеяло, натянула до подбородка, спряталась. Под тканью пахло железом и ним. Металл крестика жёг кожу, но она не выпускала. Сейчас — главное: на пару часов хоть какой‑то тишины. Что угодно, лишь бы стало не так больно слышать собственные мысли. Голова в её ладонях щёлкнула — как будто кто‑то выкрутил изнутри громкость. Гул схлынул, оставив звенящую пустоту. Потом накатила — знакомая до боли — волна: прилив тепла, будто под кожу влили кипяток. Сразу за ней — тошнота, короткий спазм в горле и лёгкость. Такая, что колени стали не её. Она хмыкнула, а потом расхохоталась — внезапно, глупо, над самой мыслью о том, что это сильнее всего, что она пробовала. Поняла и испугалась одновременно: ноги — вата, руки — воздух, тело — просто оболочка. Где‑то далеко, как через стекло в аквариуме, Нам Гю звал её по имени. Мимо прошёл голос 456 — ровный, объясняющий что‑то важное. Всё это скакало фоном, как субтитры на чужом языке. Она поднялась. Точнее, тело поднялось, а сознание догнало секунду спустя. Туалет. Срочно. Лицо об воду, хоть что‑то реальное. Коридор плыл, как желе. Свет мазался жёлтыми мазками. Она дошла до мужского — первый под руку. Дверь скрипнула, впустив влажную темноту. Кровь. Повсюду. На стенах, на раковинах, на кафеле. Розовые тщательно уносили тела, но никогда не вытирали следов, оставляя их — как урок, как подпись под договором. Она подняла ногу, аккуратно, будто снова семилетняя, прыгающая по плиткам, избегая чёрных квадратов. «Не наступай на чёрное — проиграешь». Волна смеха накрыла её с головой. Она едва не упала, держась за стену, чтобы не скатиться в эту вязкую кашу крови и воды. Теперь стало ясно почему Танос никогда не был «здесь», почему его взгляд стекал по людям, не цепляясь. Невозможно фокусироваться. Нет логики, нет критического мышления — только эйфория, как сахарная вата в голове. Холодная вода ударила в лицо. Ладони дрожали, струйки стекали по вискам, смешиваясь с потом. Она смотрела на своё отражение — размазанное, с расширенными зрачками, с красными прожилками в белках — и вдруг захотелось разбить зеркало кулаком. Просто чтобы почувствовать что‑то острое и настоящее, но она только провела пальцем по трещинке на стекле. Холод была как картон: гладкая, но без температуры. Вода стекала по коже — и не существовала. Пальцы провели по плитке, по алюминию крана, по зеркалу — всё будто из дешёвой декорации, не той фактуры, не того веса. Она плеснула себе в лицо, капли сползли — и не оставили следа. Подняла голову — и в отражении, рядом с её распухшими зрачками, стал чётко вырисовываться силуэт. 124. Неподвижный, как реквизит на сцене, плечи — каменные, взгляд — прямой. На секунду Рей решила, что это допинг, глюк, что настоящий Нам Гю сейчас в зале, а тут лишь фантом, сотканный из её трезвого желания и химической подложки. Сейчас появится Ханыль, мама, кто угодно — мозг пустит галерею. — Тебе стало от этого легче? — его голос разрезал иллюзию, хрипловатый, живой. Не картон. В интонации — тонкая, но ощутимая обида. Будто он правда думал, верил — что она выдержит. Что у неё окажется больше якорей, чем у него. Что она не поддастся. Она оперлась о край раковины — белые костяшки пальцев, вода капает, не чувствуясь. Он шагнул ближе, упёрся ладонями в холодный фаянс по обе стороны от её бёдер, нависающей тенью. Его лицо было близко, искажено трещинами зеркала, как дроблёное стекло. — Я не думал что увижу тебя такой снова, — сказал он, и фраза прозвучала так, будто выдернул её из старой сцены, где она уже валялась под ногами. Напряжение резало воздух рваной проволокой. Рей рассмеялась — коротко, нервно, с хрипом. Конечно, не думал. Да он, возможно, и не хотел. Она откинула его руку — резко, почти ударом. Развернулась, шагнула, но его пальцы сомкнулись на локте снова. Тёплые, липкие от крови, привычно упрямые. — Что ты хочешь? Что от меня, блять, хочешь, Нам Гю? Тебе стало скучно? — агрессия рванула горло, обида хлестнула по зубам, злость кипела под кожей. Хотелось разбить его голову о раковину, чтобы внутри стало тихо, пусто, как в расколотом коконе. Перестать думать о нём. Перестать тянуться. Его руки не отпускали, даже шанс не давали. Эта его идиотская тактильность — как зависимость. Ему нужно ощущать людей, чтобы верить, что они существуют. Ей это раньше казалось привычкой. Теперь — цепью. — Ты чего? — он искренне не понимал. На лице — пустоты, занятые таблетками, но под ними шевелилось что‑то растерянное. Он не хотел вникать. Он стоял перед ней — две таблетки в крови, чужая кровь на лице, вилочная память на руках, дышащий убийствами. И эта смесь его заводила. Он сам себя пугал — и это тоже заводило. — Я не твоё развлечение, слышишь? — она дернулась, но он вжал её к стене кабинки, не больно, но так, что воздух вышел из лёгких. — Я знаю. — Он сказал это тихо. Слишком тихо. Она смотрела слишком долго. Смешно — хотела ли другого ответа? Может, да. Может, «мне плевать», чтобы окончательно сорваться. А может, «не уходи» — чтобы иметь право остаться. Но мозг плыл, и всё, что сейчас кругами ходило в голове, — его руки. Одна по‑прежнему держала её запястье — жёстко, по косточкам. Вторая медленно скользнула выше, к горлу, не сжимая — меряя. Как будто проверял пульс не пальцами, а воздухом между ними. Он провёл костяшками по её горлу, оставляя красную дорожку от засохшей крови. Дышать вдруг расхотелось. Не потому что страшно — потому что этот момент был острее воздуха. Он отпустил руку. Полностью. Пальцы соскользнули, оставив кожу пульсировать болью. Плечи его чуть дрогнули — он почти сделал шаг назад, но замер. Боялся, что её сорвёт, что она действительно убежит. А этого не хотел — хуже любого признания. Она задержала дыхание. Одну секунду. Две. Грудь поднялась резко, глубоко — он ощутил это кожей. Ощутил её целиком: вибрацию под пальцами, тёплую волну под ребрами, как она едва слышно царапнула ногтем плитку — как спусковой крючок. Он медленно обхватил её одной рукой, подтянул ближе, почти не касаясь — как зверь, который ждёт, когда добыча сама сделает шаг. Ждал. Чтобы первая сорвалась она. Чтобы вся вина и весь выбор легли на неё. И она сорвалась: вцепилась в его майку, рванула на себя, прижимая так, что хрустнули суставы. Тело наконец получило право делать то, чего мозг запрещал: она сбросила с плеч номерную кофту, ткань с шлепком упала на мокрый кафель, пальцы дернулись к поясу. Мир вокруг — кровь, гул, зеркала — стёрся, как смазанный фон. Подхватил её, едва не ударивши головой об дверь, стянул с себя всё лишнее, и всё покатилось вниз, будто в ту ночь, которую они когда‑то не прошли до конца. — Если бы я тогда… — он выдохнул ей в висок, слова застряли между кожей и кафелем. Нам Гю пытался быть аккуратным, насколько мог себе позволить, но голову срывало сильнее с каждым прикосновением. Рей была влажной, тёплой, ему не пришлось прилагать даже усилий чтобы войти в неё. Пустое пространство разорвало громким стоном. Девушка откинула голову назад, хотелось его сильнее, глубже, быстрее. Задушить его, обхватить шею руками и больше не позволять отходить от себя ни на шаг. Запах крови и железа смешался с их дыханием. Стенки туалета под ладонями стала единственным холодом. Зеркало поймало их контуры и разбило на осколки. Боль — как подтверждение, что всё ещё живы. Его пальцы на её затылке и тишина — между рывками. Тело вспомнило быстрее головы: движение, рывок, вдох, стук позвоночника об панель двери, тепло чужой кожи над грудью. Кровь на их руках делала хват жёстче, скользкость — опаснее. Мир снаружи сжался до пятен света и звука воды в кране. Реальность — до пульса в горле и до его пальцев на её затылке. Он был в ней полностью, голову кружило от одного осознания действий. И он хотел сказать ей слишком много, именно сейчас, пока у них ещё есть время. — Если бы я не сорвался тогда. Ты бы не была здесь. — Если чувствуешь вину, тогда не дай мне умереть раньше времени. — Она криво улыбнулась. С зала слышались крики, кто-то стрелял, где-то там, сверху. Все звуки были будто ззадним фоном с какого-то боевика. Её смех, сорвавшийся в начале, распался на рваные вдохи. Его хрип — не смех и не стон — что‑то между, как если бы человек шёл по лезвию и не мог выбрать сторону. Она цеплялась ногами, как будто боялась снова не удержаться. Он держал так, будто если отпустить — рассыплется не она, а он сам. Боль была — реальная, некрасивая. Там, где его пальцы сжимали слишком сильно, где она кусала себя за язык, чтобы не закричать. И в этой боли было облегчение: наконец‑то что‑то ощутимое, острое, не размытое таблеткой. Наркота гудела под кожей, делая каждое касание раскалённым. Адреналин резал, как ледяная вода. Их смешение давало странную ясность: вот — дрожь, вот — чужой пульс. Ничего сакрального. Просто два организма, пытающихся залатать дыру теплом. Они вдыхали почти одновременно — как два двигателя, у которых кончилось топливо. Остановившись на несколько секунд стояли, прижавшись лбами, и мир послушно сузился до этой точки соприкосновения. А потом реальность вернулась. С общего зала послышался скрежет дверей и вспышка автоматных очередей. — Всем лечь на пол. Смех сорвался с его губ — короткий, нервный, абсурдный. Всё вокруг стало фарсом, дурным сном. Рей, мокрая, распаренная, с прерывистым дыханием, повернула голову к выходу. Он чувствовал, как она сжимается изнутри, как спазм проходит по мышцам — его кожей. Дверь туалета распахнулась — двое розовых ворвались с оружием наперевес и уткнулись взглядом в них. Взгляд рикошетом — наверх, в сторону. Они отвернулись резко, будто их глаза тоже были подчинены правилам приличия. Нам Гю хохотнул уже громче — злость, таблетки, усталость слепились в один оскал. Он откинул голову, аккуратно вышел из её тела, опустил её на плитку. Чувствовали себя, как парочка подростков, застуканных директором с сигаретой за школой: смешно и тошно. Он дёрнул свои штаны наверх, кинул ей с пола кофту — даже не глядя, на автомате — и прикрыл собой. Прыснув от нервов, схватил за руку и потащил в зал. Прыснув от нервов, схватил за руку и потащил в зал. Там люди уже лежали — руки на головы, лица в пол. Два солдата сопроводили их до коек под сотню колющих взглядов. Улыбка Нам Гю не сходила — но это уже был не смех. Оскал, злость, химия — маска, приросшая к коже. Он усадил её на матрас, сам шлёпнулся рядом, всё ещё держа за пальцы. Мысль у него билась одна: они не дошли до конца. Финал оборвали. Таких обрывов он ненавидел больше всего. — Всем игрокам приготовиться ко сну.