мы запутались в чувствах, как в какой-то игре, стреляли в друг друга, но я всегда мимо. я ненавижу твои привычки в себе. и твоё имя.

Рей клевала носом, утыкаясь лбом в колени Нам Гю. Сон не приходил — только короткие провалы, как выключения света в подъезде. Каждую минуту бодрость возвращалась пощёчинами изнутри: сердце вздрагивало, глаза сами распахивались. Нам Гю сидел, как якорь, спина к стойке, ладонь — на её затылке, не гладя, просто фиксируя: «она здесь». Розовые всё ещё стояли по периметру. В зал легла не ночь — оцепенение. И вдруг — двери разъехались. Четверо солдат внесли огромную подарочную коробку — чёрная бумага, идеальный бант, нелепость посреди крови и метала. За вторую игру все запомнили: коробка значит «минус один». Солдаты поставили коробку посреди зала, как торт на детском празднике, и молча исчезли за дверью. Всё. Ни «откройте», ни «всем отойти». Правила молчали. Зал — тоже. Им было не интересно? Нет. Скорее, ни у кого не осталось сил на очередную постановку. Коробка стояла, сцена ждала зрителей, но зрители устали. Рей приподнялась, сползла с колен, села рядом с парнем, поджав ноги. В голове уже крутилось завтрашнее: повторное голосование. На этот раз опять начнут с малого номера. И какой цвет нажмёт он — такой нажмёт она. Простая формула для сломанной воли. Плевать, вернётся ли он домой, останется, умрёт, бросит, зарежет — сейчас всё стало бесцветным. Домой хотелось так отчаянно, что желудок скручивало. Но решение снова будет чужим. Не её — их. Бывшие, а точнее, те кто остались, бунтари подошли к гробу. 456 лежал в коробке, как выброшенная на берег рыба, но живой. Толпа сжалась в центр одним резким импульсом. Остатки его команды молча перетаскивали тело на ближайшую койку. Кто-то плакал, кто-то матерился шёпотом. Нескольких лиц Рей уже не находила глазами — пустоты зияли между кроватями, как выбитые зубы. Там, наверху, должно быть, было адски весело. — Придурки, — выдохнула она, даже не стараясь говорить тише. — Мятеж? При таком количестве стволов? И это нас зовут сумасшедшими. Её усмешка была сухой. Глупость людей иногда смешила до тошноты. Нам Гю не ответил, он уже сполз вниз с кровати и сидел рядом на полу, колени подтянуты, локти на них, взгляд упирался не в стену — в мысли. Там, куда его не позвали. И он не хотел делиться. Не сейчас. Гул разрезал зал и снова вошли солдаты. Квадрат на маске — главный, достал пульт — и копилка вспыхнула, золотой дождь посыпался вниз. Пачек было не мало, достаточно, чтобы ещё немного расшатать мораль. — Этой ночью из игры выбыло 35 игроков, — безупречно ровным голосом. — Число участников снизилось до шестидесяти. Призовой фонд — 39,6 миллиарда вон. На каждого — 660 миллионов. Шёпот качнулся, как пламя. 660 миллионов — цифра, которая светится в глазах. Для кого-то — дом. Для кого-то — лечение. Для кого-то — просто «могу всё сжечь и не пожалеть». — Приступим к очередному раунду голосования о проведении следующей игры, — квадрат почти ласково перевёл стрелку. Но в этот момент вокруг всё бурлило: горячий ветерок от недавних выстрелов ещё дергал лицо присутствующих, а гул разлетающихся осколков отдавался эхо в висках. Сердца бились учащённо, как будто искали выход из разорвавшегося организма. Казалось, каждый вдох давался в долг, и тела жаждали передышки, но паузы не случилось. В толпе промелькнула дрожь — не от холода, а от того, что нервы на волоске. Никто не ждал такого быстрого голосования, но выбор был навязан. Стенд уже выкатывали, как театральную декорацию. Красный крест — насыщенный, как запекшаяся кровь. Синий кружок — светился неоном, как вывеска дешёвого бара. Ладони покрылись липким потом, будто каждая капля стекала по венам назад, усиливая пульсацию под кожей. Стужа тревоги пробежала по позвоночнику: снова начнут с самых малых номеров, снова качели судьбы угрожающе заскрипят под их тяжестью. Но теперь всё было иначе: отбавилось ещё пару человек, и теперь их шестидесят — слишком много, чтобы надеяться на милость случая. Каждый поднятый палец в толпе казался лезвием, впивающимся в натянутое канатное кольцо, на котором они все висели. Словно невидимая рука медленно стягивала удавку, и с каждым голосом от мотков верёвки откалывался новый кусок надежды. 456 уже проснулся и рвался из рук, как подстреленный зверь. — Ну и зачем вы мне сохранили жизнь, почему вы не убили меня? Стреляй! Стреляй же, мразь!.. Почему? Что вы от меня хотите? Почему я всё ещё живой? Ты победил — просто убей меня! — он практически лез на ствол, зубами готов был вцепиться в холодный металл. Двое розовых перехватили его, заломили руки, стянули наручниками к раме койки. Оставили там — орать, хрипеть, захлёбываться собственной беспомощностью. Зал сделал вид, что ничего не видит. Кружочкам было не до театра — у них своя аритмия в груди. Голос солдата прорезал воздух: — Сейчас мы начнём голосование: состоится ли следующая игра. Голосование вновь начнём с последнего игрока. Игрок 456, голосуйте. В груди у Рей что‑то лязгнуло, словно тонкая косточка поддалась под напряжением. Снова с последнего? Они же каждый раз меняли порядок. Почему теперь — обратно? Вопросы жгли язык, но она не успела их сформулировать, потому что взгляд её невольно скользнул к Нам Гю. Он стоял неподвижно, глаза застеклённые, не замечая ни экрана, ни бегущих цифр — смотрел куда‑то вдаль, за головы остальных, туда, где, казалось, растворялось всё живое. Его сознание было заперто вне времени: или он выгнал из себя любой след эмоций, или их там и не было вовсе. Рей ощутила, как в животе ворохом зажужжали тревожные бабочки: его голос теперь будет звучать после неё, и у неё нет времени на «подождать его». И тут — пустота, в которую не свалишься на чужую спину. И когда следующая цифра будет названа, между ней и Нам Гю встанет безмолвный пробел, от которого уже не отвертеться. 456 молчал. Пустой, как вынутая из розетки лампа. — Если вы в течение трёх секунд не проголосуете, мы засчитаем это как воздержание. — Тишина. — Поскольку 456 отказался от голосования, его голос считается как воздержание. Игрок 448. — Мы тебе ничего не сделаем, голосуй как хочешь! — кто‑то выкрикнул из глубины, уже без веры, скорее по инерции. Девушка у стенда застыла слишком долго, словно пыталась прожечь тлеющим взглядом обе клавиши. Наконец, с глухим хлопком, она опустила ладонь на синюю кнопку. Щёлк — и эхо этого звука отозвалось холодком в груди. Она скользнула рукой по ткани кофты, сорвала красный значок и отдала солдату. В этот миг всё встало по своим местам: не за миллиметры до финиша решается судьба, а за цифры на табло. Чем меньше их остаётся, тем легче отказать себе в человечности. Медленно, как гниющий плод, росла сумма призовых денег, и её нарастающий объём перебивал даже запах крови, теперь отодвинутый на второй план. На табло остались цифры: 18 — 41. Восемнадцать измученных, трусливых, упрямых «красных» сжались спинами, словно плотно прижавшись друг к другу, чтобы хоть как‑то заглушить шум собственных мыслей. Их взгляды были прикованы к противоположному сектору — к «синим». Но там уже не стояли победители: там стояли люди без тормозов, без жалости и без сожаления, где каждый шаг был объявлением о готовности пройти по головам. — По результатам вашего свободного и демократического голосования, следующая игра состоится завтра. Слово «свободного» врезалось в уши, как лезвие в ткань реальности — пустая насмешка в декорации демократии, где под каждым виском сверкает дуло. Свет снизили и солдаты растворились в дверях, оставив после себя запах масла и металла. Зал зашумел — не криком, а низким гулом. Красные переговаривались шёпотом, синие смеялись громче, чем нужно. Каждый спасался как умел. Рей стояла, не двигаясь. Внутри — пустой колокол, который ничто не трогает. Проголосуй против — и что? Пустые слова, брошенные в омут бездушных решений. Кому нужна её маленькая капля несогласия, когда вокруг ревёт бензовоз чужих амбиций? Рей наблюдала за 456 слишком долго, чтобы это было просто «посмотреть». Старик под сотым номером снова лез ему под кожу — цеплял словами, как ржавым гвоздём. — Ну что, герой? Каково там, наверху? Съели тебя? Кто теперь жить будет за тебя? 456 не реагировал. Лицо — пустая маска, глаза стеклянные. Он был не здесь и не там — застрял в межслоевье, где даже боль не пробивается. Любая попытка «поддержать» выглядела бы пошлой. Сказать «сочувствую» человеку, чей ад ты даже не можешь вообразить? Театр дешёвых эмоций, который ему не нужен. Она оторвала взгляд и начала искать 124. Нашла — там, где и предполагала: на кровати Таноса. После его выбывания эта койка стала их крепостью, их «курилкой» без сигарет — укромное место под ступенями, прикрытое тенями ярусов. Нам Гю снова вертел в пальцах крест. Пластик переливался как драгоценность, которой он собирался расплатиться за остатки рассудка. Было чувство, что он делает это не просто так. Что он ловит передозировку, как рыба крючок, — сознательно. Не чтобы «кайфануть», а чтобы исчезнуть из головы. Потерять логику, лишиться права выбора, утонуть в тёплой вате, где нет цифр и кнопок, кровищи на кафеле и чужих воплей. Лишь бы не слышать собственные мысли. Он снова закинулся и даже не пошёл за едой. Кофту скинул в сторону, босые ступни на холодном металле дрожали от перегрева и химии. — Я могу взять два, пожалуйста. Мой друг не в состоянии взять себе еду, — Рей подняла лоток, чтобы квадратная маска видела её глаза. Солдат только покачал головой. Ни слова. Ни жеста сочувствия. Рей не сдвинулась. Стояла, как вкопанная, пальцы врезались в пластик. Сзади зашипела толпа. — Быстрее давай! Мы тут все «не в состоянии». — Очередь задерживаешь! — буркнул кто-то с крестом. — Пусть сам приползёт. Рей стояла ещё секунду, как пустая вешалка, затем развернулась и пошла. Говорить с ними было как разговаривать с пустой оболочкой: слова провалились бы в бездну и отозвались эхом чужих голосов. Сутки без сна царапали изнутри — тело требовало выключиться, а мозг — продолжать жевать собственные мысли, как жвачку без вкуса. Она вернулась к Нам Гю, тот лежал — весь в расширенных зрачках. Взял воду из её рук без «спасибо», сделал пару глотков, пролил половину на грудь, не заметив. Внезапно он вскочил, вздернув плечи, и пульсирующей тенью промчался взглядом по залу, где угли страха ещё догорали в глазах игроков. Безмолвным шагом направился к двери мужского туалета, та захлопнулась за ним глухо и внезапно, словно крышка рояля. Она опустилась на матрас, и он принял её приглушённо, словно вязкое болото, не поддерживая, а медленно втягивая в свои недра. Всё вокруг растворилось в глухом фоне — подобно старому приёмнику, балансирующему на грани приёма, из которого доносится дребезжащая помеха. Ночь растянулась перед ней как бездонная пропасть, готовая пожрать каждую мысль. Первым не пришёл сон, а беспощадный провал: из мира исчезли звуки, будто кто‑то нажал невидимую кнопку «стоп» для всего живого. Она блуждала меж привидевшихся образов: холодная плитка туалетного пола, кровь, вдавившаяся в кожу под ногтями, его пальцы, сжимавшие горло, тяжёлый крест в кармане, лицо Таноса, невозмутимо созерцающего хаос. Затем всплыл дом: застылая вода в зимних трубах, тяжким гулом стучащая по тёмным коридорам, жалкие кактусы, тускло зелёные в рассохшихся горшках на подоконнике, влажный ноябрьский воздух, пропитанный затхлостью ненастья, знакомые цифры его квартиры, которые она выучила наперёд, а теперь каждое повторение жгло ей памятью, словно ржавое лезвие. Где‑то далеко раздался короткий, резкий лай — будто голодные собаки сорвались с цепей. Синее и красное переплетение вальсировало на другом конце зала, но это был не дуэль людей, а безумный припадок: взревевшее тело, вырвавшееся из плена разума. И в этом звуке жила такая же безжалостная пустота, какую она несла внутри. Нужно поспать хотя бы немного. Она приподнялась на локте, реальность вернулась кусками. Нам Гю всё ещё не вернулся. Бутылка воды осталась у него. Он там. Рей слушала: не слышно ли воды — гул крана, рвотный рык, хлопок пластика о плитку. Ничего. В туалете вода бежала из крана шумно, как водопад в пустыне. В руках он стискивал пластиковую бутылку так, что она стонала трещинами, издавая жалобный плач, а капли прозрачной жидкости скатывались по его щеке, смешиваясь с солёным потом и оставляя на коже следы холодного света. Он пил — и не чувствовал, полоскал рот — и не ощущал вкуса. Его трясло: не крупной дрожью, не мелким тремором — внутренним, как у двигателя, которому забыли дать масло, пробуждённый безжалостной перегрузкой. В зеркальной плоскости перед ним выстроились три его отражения: он, он, он и во всех — разные глаза. В одном — паника. В другом — пустота. В третьем — злость, та самая, что даёт силы резать. Он опустился на крышку унитаза, ощутив, как холодный пластик пропускает дрожь сквозь кости, но внутренний пожар не утихал. Жар бил в виски, разъедая нервы, и вместе с тем знобило, словно тело заключили в стальной кокон контрастов. Злость распирала его изнутри, растягивала грудную клетку до предела: на мир, на себя, на тех, кто нажимал на круги. Да хоть бы они оба ткнули этот чёртов символ по другому — что бы изменилось? Ровным счётом ничего. Он твердил это, повторяя как мантру, чтобы не провалиться в бездну. Ещё одну игру и потом свалит, придумает выход. С нуля. Перестанет ломать себя этим дерьмом. Он даже ухмыльнулся — горько. Ему нравилось это слишком сильно — каждый раз чуть меньше адреналина, чуть больше внутренней пустоты, но он не мог остановиться. Осуждая Рей за её слабость, он сам стянул с бездыханного тела «друга» крест, и ни разу за день о нём не вспомнил. Даже имени не проглотил. Просто сунул сувенир в карман, словно мелочь. Когда вернулся в зал, Рей уже спала, свернувшись на своей половине койки. Он замер у края, смотрел. Зависть обожгла горло: как она может? Как просто взять — и выключиться. Ему снова не светило. Кажется, он не спал уже третий день. Ровно столько, сколько кидает в себя эти чёртовы стимуляторы. Глаза резало, но веки не закрывались. Мозг гудел, как перегревшийся трансформатор. Он сел на пол, прислонился затылком к металлической стойке. Закрыл глаза — не чтобы уснуть, а чтобы на секунду не видеть свет копилки и чужие тени. Ладони дрожали мелко, почти незаметно. В висках стучало: ещё одна игра, ещё одна. А под стук — пустое место, где раньше было что-то похожее на страх. Или совесть. Или имя того, кого он сегодня оставил на полу в луже крови. Его трясло от внезапного холода, пол был металическим и отдавал неприятно в ладони, он присел рядом с ней — не на матрас, а на край металлической рамы, так, чтобы ни пружина, ни воздух не дрогнули. Сложил руки на коленях, уткнулся затылком в холодную стойку. Дышал неглубоко, в такт её дыханию — считал, сбивался, начинал снова. Рей лежала, как нарочно оставив пустую половину — не приглашение, а признание, она знала, что он вернётся. Глупая, глупая Рей — вынудила его чувствовать. Выдернула из его ладоней чужие шеи, чужие волосы, чужие тела, оставив одно — своё. И это злило. И спасало. Он сидел до утра, и позвоночник нылил, и ноги затекали иголками. Но вставать не хотелось: пока он был здесь, рядом, мир был сжато-маленьким, управляемым. Стоило отойти — он распадался на куски. На рассвете — если это можно назвать рассветом под лампами — динамик щёлкнул, этим утром будильник звучал как-то не так — слишком тяжело, будто кто‑то подвесил к каждому звуку гирю. — Игроки, подъём через десять минут. Он посмотрел на её ресницы — слипшиеся, как у ребёнка после плача. Нежно, предательски. Она вздрогнула, как от лёгкого тока, и открыла глаза. Не сразу фокус поймала на нём, сначала — на потолке, на копилке, на собственной ладони. Потом — на его лице. Брови чуть сжались. — Ты не спал, — констатация, не вопрос. — Не получается. — Он усмехнулся краем губ. — Ты оставила слишком мало места. Она моргнула, усмехнулась в ответ — тоже краешком. Он поднялся на автомате, движение чуть замедленное — без первой дозы. Пальцы выдавали его: лёгкий тремор бегал по суставам. Он спрятал руки в карманы, чтобы не видеть их. —  Четвёртая игра начинается. Всем игрокам проследовать за персоналом в игровой зал. — Надеюсь, сегодня не будет какой-то физической игры. У меня чувство, что меня ночью убили и воскресили. — Рей не хотела вставать: ощущение ямы после таблетки било по голове изнутри. — Если хочешь, могу тебе дать подзарядку. Рей отрицательно кивнула и последовала за толпой. Розовые коридоры уже не так сильно давили на глаз — мозг, оказывается, адаптируется слишком быстро. Поток людей вытекал вверх по лестнице, пока внезапная команда не застопорила всех на площадке. — Внимание, вы видите перед собой тех, кто отказался от свободного и демократического голосования и пытался остановить игру насильственным способом. Мы не допустим иррациональных действий, направленных на разрушение справедливых и равноправных правил нашей игры, и будем строго наказывать и пресекать любые такие действия. Ещё раз благодарим вас за сотрудничество. Слова сыпались на них, как ледяные глыбы, раскалывающиеся о землю с непробиваемым гулом. Перед толпой, на уровне глаз, выстроился ряд тел, будто чёрных свечей, прикованных к люстре: их руки и ноги скованы цепями, а на груди у каждого — красный крест, словно вырезанный ножом символ презрения и позорного торга. В груди у Рей подкрутилась жила не жалости, а дикая ярость: вежливый тон ведущего — «благодарим за сотрудничество» — звучал теперь как издевка над живыми и мёртвыми. Ноги её мгновенно окаменели, каждая ступня сковалась тяжёлым бетоном страха, и даже мысль сделать шаг вверх показалась непосильной. Толпа вокруг застыла в гробовом молчании, каждый взглянул ввысь, где давно уже не было надежды, боясь пошевелиться лишний раз, словно единственное движение могло сорвать всю эту чёрную декорацию с кричащим эхом отчаяния. — Добро пожаловать на четвертую игру. Зал встретил их пустотой — гладкий белый пол, гулкое эхо шагов. И одно-единственное пятно цвета посередине: детский автомат со сладостями. Только вместо карамелек внутри перекатывались пластиковые шары, половина — красные, половина — синие. Входа в зал — два прореза: один в форме кинжала, второй — ключа. Смешно-безобидная штука, если бы не то, что здесь «детское» всегда пахло порохом. — В эту играют две команды. Перед началом игры кажого из вас определят в его команду. Просим каждого подойти к игровому автомату перед вами и взять с него шарик. Два поворота рукояти — и у первого игрока в ладонь выкатился пластиковый шар. Солдат молча ткнул рукой: налево — синие, направо — красные. Шеренга дрогнула, поток людей начал делиться. Нам Гю стоял у неё за спиной. Рей почти физически держала в себе просьбу о совпадении, о том, чтобы цвет оказался общим. В её ладонь плюхнулся синий — гладкий, холодный. Она шагнула влево. Звон позади — короткий, звенящий. Рей обернулась: в руке Нам Гю лежал красный. Он взглянул на неё быстро, почти мимоходом, — и без малейшей паузы встал в строй справа. — Название сегодняшней игры — «Прятки». — Розовый с квадратом не стал растягивать удовольствие. В зал вкатилась тележка с цветными накидками и коробками. Солдаты начали раздавать каждому соответствующий цвет. Накидка легла на плечи Рей тяжёлым полиэстером. Коробка в руках — лёгкая. — Синяя команда должна в течение тридцати минут найти выход и выбраться из игрового зала или спрятаться так, чтобы красная команда их не нашла. — Голос резал каждой запятой. — А что делает водящий? Мы должны их просто искать? Точно так же, как мы играли в детстве? — Игрок 203, высокий, с хриплым голосом, озвучил немой вопрос каждого. — Красная команда должна найти игроков синей команды за тридцать минут и убить их. Без намёка на паузу. Без смягчения. Просто факт. Гул, как от сотни пчёл, прокатился по залу. «Убить». Без «выбить», без «обезвредить». Убить. Рей почувствовала, как где‑то в животе что‑то спрыгнуло с полки. — Убить их? — спросила женщина, стоявшая в первом ряду красных. — Всё верно. Красная команда должна найти синих и убить. Если вы никого не убьёте, вы выйдете из игры, — сказал солдат. — Эти люди будут нас убивать? — женщина в синем начала ловить панику. — Всё верно. Рей хотела только одного — вырваться из этого зловещего круга слов, они отдавали эхом в её голове, как если бы кто-то стучал ложкой изнутри черепа. Руки затрясло так сильно, что коробка едва не выпал. Кажется, она начала прощаться с жизнью ещё на этом этапе. Нам Гю стоял рядом, но казался чужим: в его глазах читалась растерянная решимость, и он скользил взглядом по её лицу, губам, дрожащим пальцам так скрупулёзно, как хирург ищет место для надреза. Он молчал, потому что не знал, что сказать; слова тут не имели веса. Единственная память заставляла его сердце сжиматься: та тихая просьба прошлой ночи — «Если чувствуешь вину, не дай мне умереть раньше времени». Он не мог её предать. — А что это такое? — игрок 120 подняла какой‑то ключ. Люди словно по щелчку вспомнили про коробки — крышки полетели, паника перемешалась с азартом. — Предмет, который вы получили, — это ключи от дверей игрового зала. С помощью этих ключей вы можете открыть двери и выйти из зала. Имейте в виду, что открытую дверь невозможно закрыть, — ровно, сладко произнёс квадрат. — Значит, синие могут открыть дверь и выйти из зала, почему у них такое преимущество? — Вот именно, а мы должны их ещё и убить, голыми руками! — Точно, это вообще не честно, они не будут стоять и ждать, пока мы их убьём. Как мы должны, по‑вашему, их убивать? — Красные загудели, как разъярённый улей. — Мы полностью понимаем и разделяем ваше беспокойство, — пропел квадрат. Солдаты развернули вторую тележку — уже к красным. — Для красной команды мы тоже приготовили небольшой подарок. Просим вас открыть коробки. — Спасибо, — ухмыльнулся Нам Гю. Таблетка наконец дошла к мозгу, разлилась теплом под кожей. Эндорфин переполз через край, стекал по нервам. Он сорвал крышку. Внутри — нож. Ничего больше. — Ничегошеньки, — протянул он с почти детским восторгом, провёл подушечкой большого пальца по лезвию. Кровь выступила тонкой линией. Он медленно повернул голову к «синим», и в этот момент всё вокруг притихло. Лезвие ножа сквозило в его руке, словно живая улыбка смерти, и он лениво взмахнул им в их сторону, издавая хриплый, издевательский хохот — тонкий, как капля ржавчины по стеклу. Рей не могла отнять глаз: она видела, как в его зрачках рассудок отступает, отодвигается кем-то невидимым, уступая место неразумному зову химии. Его взгляд стал стеклянным и скользким, словно смазанный маслом: не холодно‑злой, не безумно‑добрый, а лишённый понятных форм и оттенков, как тень на морской поверхности в штиль. В нём играли тёмные отблески желания боли, переливались вспышки лёгкого безумия и тусклые проблески давно потухшей человечности. — Красная команда может использовать ножи против синей команды. Игрокам красной команды нельзя атаковать игроков своей команды, — озвучил квадрат. — Хотя бы выдайте нам щит, или типа того. Вы выдали им ножи, и мы должны просто бегать без защиты? — сотому снова ничего не нравилось. — Прежде чем начать игру, мы дадим вам возможность сменить команду. Если кто-то недоволен доставшейся ему ролью, вы можете поменяться с участником другой команды. По обоюдному согласию вы можете обменяться жилетками и предметами. После начала игры обмен строго запрещён. Обдумайте свой выбор тщательно. У вас будет десять минут на подготовку. Фраза повисла, как приманка над капканом. Зал одновремен­­но вдохнул. Рей сжала свой ключ сильнее. Металл впился в кожу. Её трясло от вида лезвий больше, чем от автоматов. Нам Гю стоял у автомата с шариками. Рей хотелось к нему подойти, но мысли расползались, не складывались в цельную фразу. Он сначала уставился на нож в руке, потом — сквозь толпу, пустым, выжженным взглядом. Увидев её у дальней стены, подошёл. — Может всё‑таки дать тебе немного сил побегать? Сама говорила, что не в состоянии. — Она кивнула. Уже лучше нестись в бреду с улыбкой, чем встать столбом, когда увидит красную жилетку. — Одну? — Кивок. — Слушай, ты вчера попросила не дать тебе умереть, поэтому, пожалуйста, спрячься хорошо. Когда я найду тебя — мы выйдем вместе. Просто дождись меня. Я пойду пока узнаю, может, кто согласится поменяться командой. Она смотрела на уходящую фигуру Нам Гю: его шаги точны и спокойны, как у убийцы, но в этом хладнокровии жила обетованная забота. Фраза о спасении — «скройся, я найду тебя» — уже билась в её голове, мерцая крохотным огоньком. Именно этот огонек остался у неё в груди, когда он растворился в толпе, покинув её без окончательной точки опоры. Нам Гю оставил её у стены. Он понимал: сейчас её не разговоришь, не вытянущь улыбку. Таблетке нужно время. А пока — перед ним загнанный котёнок в коробке. Он заметил Мин Су на лавке — свернувшийся, как выброшенный школьник после драки. Красный жилет болтался на нём чужой кожей. Какого чёрта он вообще в этой команде? — Эй, Мин Су, — Он присел перед ним на корточки. — ты кого‑нибудь убивал? Слушай, времени мало. Если ты не в состоянии — поменяй команду. Прятаться тебе удаётся. Мин Су, знаешь, я тебя всю ночь искал, тебя нигде не было. Где ты прятался, а? — Нам Гю говорил мягко, почти заботливо — специально. Он понимал: на парня надо надавить, но так, чтобы тот не рухнул сразу. — Ты меня настолько боишься? Это правильно, молодец, что спрятался. Он коснулся плеча — лёгкое касание. Мин Су дёрнулся, будто его ударило током. — Чёртова стерва. Решила, что она Чудо‑Женщина. Эта чёртова стерва говорила со мной как с куском дерьма. Как она посмела… — выдох сорвался у Нам Гю с хриплым смехом, но глаза оставались пустыми. Парень заметушился — ладони сцепились, взгляд метнулся. Щёлк. Правильное направление. И в следующую секунду 124 понял, почему тот так шарахается: — Ты видел? Ах ты гадёныш, ты всё видел. Ты прятался, как крыса, и смотрел, как она умирает? Ты её не спас, хотя ты ей очень понравился. — Мин Су молчал. Лицо побелело, губы в тонкую линию. В этом молчании плескалась ненависть — тихая, вязкая. — Мин Су, мне понравился твой взгляд. Сохрани его. Танос, чёртов ублюдок, сдох, и все из нашей группы тоже. Остались только мы с тобой и Рей, мне будет тоскливо, если и вы умрёте. Будь мужиком, Мин Су! — Нам Гю схватил его за голову, встряхнул, как будто пытаясь встряхнуть мозги на место, и уже развернулся уходить. — Следи за своей подружкой, Нам Гю. — Он остановился. Рывок. Плечи напряглись. — Что ты сказал? — Что слышал. Я не поменяюсь с ней. Воздух вокруг натянулся. На миг показалось, нож сейчас выскочит сам. Но Нам Гю только зло выдохнул, выругался куда‑то в пустоту и ушёл. Быстро, резким шагом. Он понимал: у 125 не хватит сил причинить кому-либо вред. Он не поднимет нож. Его просто срежут в конце — за то, что никого не убил. А значит, его можно оставить. На потом. Если «потом» вообще наступит. — Внимание. Игра начинается. Просим игроков синей команды первыми подготовиться ко входу в игровую зону. Повторяю: Игра начинается. Рей по его взгляду поняла: переубедить у него никого не получилось. — Нам Гю, — её голос прорезал толпу, горячий и непреклонный. Она схватила его за запястье, и пальцы его сжались от внезапности. — Я. я хочу тебе просто сказать это, выслушай пока у меня есть время. — Рей, не веди себя так будто мы больше не поговорим, пожалуйста. — Это важно, блять, не перебивай меня. — Внимание, просим синих игроков войти в зал. — Рей резко оторвала взгляд от его лица, подняла голову к динамику. Искренняя ярость сквозила в её глазах. — Вот видишь, на этот раз перебил тебя не я, иди, потом поговорим. — Он большим пальцем провёл по её пальцам, едва заметно, и отпустил. Он не показал, как его на самом деле трясёт — не только из‑за неё. Страх свербил под ребрами: «а если не найду никого? а если она будет единственная на пути?» Синие струились внутрь и слиплись в неровную линию. Комната встретила их низким потолком — давящим, как крышка гроба. Стены — бетонные, исписанные граффити: чьи‑то детские солнца, чужие матюки, стрелочки никуда. Потолок — густой синий, усыпанный кривыми жёлтыми звёздами, будто кто-то мазал гуашью пальцами. Лабиринт, но не игрушечный — и от этого страшнее. — Через две минуты сюда войдут «водящие». Спрячьтесь так, чтобы вас не нашли. Таймер вспыхнул сверху красными сегментами. Люди вокруг панически заозирались, как крысы в аквариуме. — Ей, ей, не надо прятаться, давайте разделимся и найдём выход. Тот, кто первый найдёт, должен крикнуть и показать всем остальным, — дед, конечно. Вечно с энтузиазмом, вечно не вовремя. Руководитель или просто старый барабан, который надо стукнуть — и он звучит. Рей на секунду представила, как было бы легко воткнуть в него нож, будь она в красных. Молчал бы, как надо. Но она — в синем, и ножи — у других. Сотого почему то все поддержали — видимо, выбора у неё нет: если все выйдут, а она одна останется тут прятаться, её точно в конце концов найдут.

***

Красные стояли в зале в ожидании. Две минуты казались вечностью. Нам Гю нервничал, заметив рядом с собой 333, у него назрел план. — Давай вместе. — Что? — парень был в недоумении, ещё пару дней назад тот хотел его убить, а сейчас предлагает союз. — Ты что, думаешь синяя что команда будет просто сидеть и ждать нас? Они будут защищатся всеми возможными способами, и будет гораздо легче нападать на них вдвоем. — 333 молчал, ему было не интересно. Нам Гю напрягся. — Слушай, я не ищу серьезных отношений, просто, проведём ночь вместе. — Он пытался отшутиться. — Когда ты заколол Таноса вилкой... это было круто. — Его терпение начинает лопать. Таймер запищал. — Красная команда, можете заходить. —Нам Гю метался от таймера до Мён Ги. — Скорее… И тот закивал головой в знак согласия, коротко, словно нажал внутреннюю кнопку «ок». Таймер отсчитывал последние секунды их странного перемирия. Красные вошли в помещение молча, без лишних слов или жестов — только взгляды, прикидывающие траектории, как у хищников перед броском. Ни сигнала старта, ни фанфар — только глухой щелчок таймера, как щелчок пальцев перед выстрелом. Люди рванули врассыпную, как тараканы под внезапным светом, в страхе, в бессознательной попытке выжить. Но Нам Гю не двинулся. Ему показалось, что в нём недостаточно всего. Молча, будто по какому-то внутреннему ритуалу, он вытащил вторую за сегодня таблетку и закинул её в рот. Горечь на языке была почти приятной — знакомой, родной. — Что это? — 333 заметил его движения. — Это… чтобы прибавить мне силы и уверенности в себе. Танос, этот сукин сын, несмотря на всё бесплатное бухло, которое я ему давал, — Нам Гю начал бить ножом по кресту, будто хотел высечь из памяти имена, лица, запахи. — Он ходил вокруг меня и постоянно называл Нам Су… вот урод. Йо, Нам Су. Нам Гю. Нам Су. Нам Гю. Нам Гю. Нам Гю. Я ему постоянно повторял. — 333 молчал, только наблюдал. Глаза у 124 были стеклянными, потухшими. Он больше не был здесь. Его сознание где-то плывёт — под поверхностью, на грани. Его уже почти нет. Осталась только оболочка. Казалось, тот окончательно слетел с катушек. — Странно, что он не оглох, урод. Козёл. Великий Мён Ги, — он достал ещё одну из креста. — Хочешь? — Нет. — Я буду щедрым, раз ты убил Таноса. — Я же сказал нет. Нам Гю ухмыльнулся — нервно, криво. Таблетка мягко разливалась по венам, мир вокруг чуть плыл, но цели, наоборот, становились острее, как контуры под лупой. Он закинул протянутую ему таблетку себе в рот не раздумывая, кажется, это было началом его конца. — Только потом не проси. Пошли за мной, — сказал он в манере Таноса. — Добьем всех в этом мире. — И, закричав во весь голос, зашёл в лабиринт.

***

Рей бежала, кажется, уже вечность. Коридоры были бесконечными: поворот за поворотом, стены на одинаковой дистанции, граффити сменяли друг друга без логики, как слайды в сломанном проекторе. Она даже малейшего понятия не имела, как может выглядеть тот самый выход. Будет ли табличка над дверью? Она будет другого цвета? Да что угодно, хоть какие‑то знаки бы поставили. Воздух в лёгких был как стёклышки — режет изнутри, но не даёт забыть, что она жива. Ключ в ладони скользил, словно живой. Она услышала еле уловимый крик. Он не был схож на крик боли, страха — скорее, веселья? Глухой, визгливо‑радостный, как будто кто‑то выиграл плюшевого мишку на ярмарке. Таблеточный смех. Его. Красные передвигались группами, тогда как синие почти всегда были в одиночку. Их было слишком много, и казалось, что если она сейчас столкнётся с кем-то из красных, у неё не будет ни малейшего шанса на побег. Впереди показалась дверь, но ключ не подходит. Пальцы дрожат, ключ выскальзывает. Почему никто не сказал, что бывают замки, которым всё равно, насколько ты напуган? Почему в начале не было предупреждения, что не всё поддаётся логике? У неё круглый ключ. Замок — треугольной формы. Они не совпадают. Как и она с этим миром. Как и страх с надеждой. Тяжёлые, размеренные удары ботинок по полу будто синхронизируются с её сердцем. Оно бьётся как бешеное, но это не просто страх. Это почти сладко. Как безумие. Как наркотик. Как жар, подступающий к глазам, к щекам. Адреналин хлещет по венам, как яд, как спасение, как смерть. Бежать. Она должна бежать. Ноги едва слушаются. Она смотрит вперёд, но всё вокруг пульсирует, как будто сама реальность дрожит. Пол уходит из-под ног. Мир расфокусирован. Оглядываться страшно, но не оглянуться — ещё страшнее. Она не знает, есть ли за ней кто-то, но ощущает дыхание на затылке, даже если его нет. Сердце разогналось до смеха. Ей стало почти весело от этой дикости. Как на аттракционе, где могут убить. И вдруг — ещё одна дверь и на ней — замок с кругом. Бинго. Руки срываются с ручки, настолько они онемели. Кожа липкая от пота, ладони будто покрыты инеем. Она врывается внутрь. Комната пуста. Или кажется пустой. В ней глухо, как в могиле. Воздух стоит тяжёлый, будто наполненный пылью и прошлым.

***

333 и 124 всё ещё никого не встретили. Воздух вибрировал от напряжения — будто сама тишина была натянута, как струна, готовая оборваться от любого шороха. Они двигались почти неслышно, прилипая к стенам, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому хрусту под ногами. И тут — из-за угла вышел мужчина в синей накидке. На мгновение все замерли. Время будто застыло. Мужчина увидел их и, оцепенев, бросился обратно. Паника скрутила его движения, как верёвка — он бежал, спотыкаясь, отчаянно. Дуэт сорвался с места — 333 и 124 — словно хищники, почувствовавшие кровь. Сердца грохотали в ушах. Они разделились, инстинктивно, без слов — один должен был точно поймать его. И так и случилось. Тупик. Мужчина врезался в стену, резко обернулся — и встретил взгляд 333. Жесткий, тёмный, почти не человеческий. — Давай, нападай. — Голос его был глухим, пустым. Как гудение подземки. Они стояли друг напротив друга, оба в напряжённой тишине, в которой дышать казалось преступлением. Никто не знал, у кого больше шансов выжить. У кого — решимость, у кого — страх. Мён Ги первым рванул вперёд. Решение было спонтанным, почти животным. Мужчина бросился на него, повалил на землю. Воздух сдавило в груди. Шум, крик, стук тел. Всё смешалось. И тут в помещение ворвался Нам Гю. Как удар молнии — резкий, быстрый, беспощадный. Бой был коротким, почти иллюзорным — несколько секунд, и вдруг один из них вспомнил: у них есть нож. Лезвие сверкнуло — и вошло. Нам Гю всадил его прямо в бедро противника. Хруст, крик — неразличимый, будто чужой голос в голове. Мужчина упал на пол, истекая кровью, дрожа. Его губы дрожали, голос срывался на хрипы. — Пожалуйста… не убивайте. Я… Я у меня жена и ребёнок… Просто отпустите меня… Он плакал. Он каялся. Или притворялся — никто не знал. Мён Ги отшатнулся. Его трясло. Он услышал в этих словах что-то… слишком человеческое. Боль. Страх. Умоляющее «пожалуйста», которое резало слух. Оно царапало под сознанием, как сломанный ноготь по стеклу. Но Нам Гю уже не видел человека. Только цель. Мишень. Задачу, которую нужно выполнить. — Замолчи уже. — прошептал он. Словно сам себе. Словно успокаивал не жертву — себя. Он поднял нож. — Стой! — 333 перехватил его руку. Его ладонь была холодной. Жест — резкий, как удар тока. — Ты чего? — голос Нам Гю дрогнул. В нём зазвучала злость. — Если убьёшь его, то только ты победишь в игре. — Найдём ещё одного. — отрезал он. И не отпускал ножа. — Как я могу быть уверен, что ты мне поможешь? Ты же уже выиграешь тогда. — Тишина стала острее, чем лезвие в его руке. — Давай вместе. — Вместе заколем его? — В глазах Нам Гю что-то вспыхнуло. Блеск. Нет, не радость. Извращённый восторг. — Оо, какой ты рассудительный. Мгновение — и всё было кончено. 333 стоял над телом. Нож всё ещё в руке, тёплый. В воздухе висел металлический запах крови, тяжёлый, как пар. Он смотрел на орудие, будто на чужое. Будто это была не его рука, не его воля. Просто что-то случилось. Необратимо. Это было его первое убийство. И оно ощущалось как чёрная дыра внутри груди. Он никогда не делал ничего столь ужасного. Ни в реальной жизни, ни даже в самых тёмных фантазиях. Но вот — перед ним тело, ещё тёплое, ещё не успевшее стать «прошедшим временем». Он стоял, облитый чужой жизнью, как вины, так и плоти. И не мог отвести взгляд. — Ох, Великий Мён Ги… — прошептал Нам Гю. Он сидел на корточках у тела, руки раскинуты в стороны, как у статуи распятия. Лицо пустое. Взгляд выжженный. — Ты видел его взгляд, когда он умирал? Свет просто… погас. Вот и всё. — Он не испытывал ничего. Ни сожаления. Ни страха. Ни боли. Все главные эмоции будто выключили — как щелчком. Внутри осталась только пустота, да притуплённая эйфория от таблеток. Наркотик стал единственным чувством. — Глаза стали кукольные… точно как у Сэ Ми. Правда удивительно, да? — Его голос был мечтательный, как будто он говорил не о смерти, а о чём-то трогательном, даже красивом. 333 присел у тела, избегая смотреть на лицо, на кровь, на след от ножа. Он быстро стянул с убитого связку ключей, прятал взгляд. — Зачем? — спросил 124. — Теперь и мы можем открывать двери. Нам Гю ухмыльнулся. Это развлекало его. Он захохотал — пронзительно, так звонко что он случайно запрокинулся назад в лужицу крови. Восторг бил в его вены, как жидкий огонь. Вместо крови — эйфория. Мин Су вышел из соседней двери как из чужого сна — шатко, с вытаращенными глазами. Первое, что увидел: тело. Кровь, расползающаяся по полу, и двое уже исчезающих силуэтов, оставивших после себя только липкий след. Вот так просто они убили человека. Где-то в углу поля зрения мелькнул отблеск. У дверного косяка — чёрный крест. Мин Су сразу узнал его. Сердце сжалось. Он знал — это тот самый крест, который раньше висел на шее Таноса. Значит, он так увлёкся что даже не заметил, как она соскользнула. Оставила след. Как кусок души, выпавший из трещины в теле. Мин Су наклонился, рука дрожала. В голове всё ещё звучали слова Нам Гю — жёсткие, циничные, язвительные. Они били по вискам, как молот. «Сэ Ми была слабой.» «Ты просто жалкий.» «Тебе никогда не хватит духу сделать то, что нужно.» Эти слова вонзались, как иглы. Слова, полные глумления и презрения. Слова, что не просто ранили — разрывали на куски. 125й стиснул зубы. Челюсть затрещала от напряжения. Злость вскипала, как гной под кожей. Он сорвал крышку с креста. Внутри — таблетки. Маленькие. Почти невинные на вид. Но он уже видел, во что они превращают людей, и всё равно — взял одну. Он просто не мог больше оставаться таким, как есть. Он должен был найти в себе силы убить кого-то. Чтобы выбраться из этой игры и убить 124-го.

***

Девушка перестала бежать. Просто остановилась. Дыхание уже не сбивалось, мышцы не ныли — внутри стало так тихо, что казалось, она больше не чувствует ни тела, ни времени. Теперь она просто бродила по коридорам, как потерянная тень. Шаг за шагом, придавленная к потолку странной, вязкой тоской. Желание свернуть за угол и увидеть чью-то смерть билось внутри, как зуд, как наваждение. Подглянуть. Подслушать. Прикоснуться. По пути она увидела два тела. Они были неподвижны, безмолвны, изогнуты неестественно, как куклы после игры. Кровь уже подсохла, но её запах всё ещё витал в воздухе — терпкий, металлический, приторный. И вдруг — дикое желание. Примитивное. Измазаться кровью. Притвориться мёртвой. Лечь рядом и дать миру поверить, что она — одна из них. Угрюмый, жуткий смысл. Но она знала — не сможет. Не сможет просто лежать, её тело не слушается, тики, подёргивания, дыхание. Всё слишком живое. И, кроме того — а если какой-нибудь псих решит пройтись ножом по трупам просто чтобы убедиться? Вдруг послышался топот, неспешный, ровный. Не бег. Значит, не убийцы, кто-то из тех, кто прячется, кто боится так же, как и она. Она осторожно выглянула из-за угла. Две женщины тащили третью — по центру, за плечи. Волочащаяся фигура между ними. Она узнала её. 222 — беременная подружка того криптовалютного засранца. Та самая, с остекленевшими глазами и вечной улыбкой «всё хорошо». — Тут кто-то есть. — Голос был уверенный, идущий от самой высокой из женщин. Она обернулась — и их взгляды пересеклись. На мгновение — тишина. Напряжённая, как предельная струна. — Не бойтесь, я своя. — сказала Рей, выходя к ним с ленивой грацией, будто это был не мир смерти, а сцена. — Нам нужно найти спокойное место. — сказала 120. Голос её был тихим, но решительным — уставшим, как будто эти слова она повторяла себе в голове последние часы. — Я могу с вами пойти? — спросила Рей. Она не знала, чего боялась больше — новых лиц или очередного одиночного часа. Но одиночество здесь било по психике хуже любого ножа. С другими хотя бы можно говорить. Делать вид, что всё ещё человеческие существа.

***

Где-то в другом коридоре, за несколько стен, Нам Гю и Мён Ги нашли новую жертву. Не эмоция, не страх, не облегчение — раздражающая эйфория прошла по ним волной. Второе убийство за день. Их дыхание сбилось от волнения, но не от ужаса — от предвкушения победы. — Вот, вот. — Нам Гю указал пальцем на мёртвое тело, с каким-то почти детским восторгом. — Глаза, кукольные. Правда удивительно? Голос был странно одухотворённым. Будто он не просто убил — а сотворил нечто. 124 молча снял с трупа ключ и повесил его на себя. Теперь у него был треугольник. Холодная, безэмоциональная система сработала над их головами: — Игрок 411 выбыл. Игрок 124, игрок 333 — победили.

***

Рей вздрогнула. Голос системы стал для неё привычным, как сигналы боли, но этот момент был другим. Впервые она услышала его номер. Это было единственное, что теперь имело значение. В мире, где не осталось ничего, она цеплялась за него — как за спасательный круг в кишащем трупами океане. Он — победил. — Он победил. — повторила в слух 222, тихо, будто повторяла для себя, не для других. — Кто победил? — спросила пожилая женщина, и голос её дрожал, не от страха — от того, что эмоции уже не поддаются контролю. — Мой друг. — ответила девушка, почти гордо. — Тот, с которым ты поменялась командами? — Да. Он сказал, что поможет, как только победит. Он пообещал. Он должен. На этом моменте Рей неожиданно улыбнулась. Её тряхнул лёгкий смех — не злой, не нервный, а будто от внезапной иронии происходящего. Она прижала кулак к губам и засмеялась в него тихо, почти извиняясь. Как странно, как поразительно точно сложились линии: два парня пообещавщие найти своих овечек попали в один союз. Если она будет держаться рядом с этой девушкой, то, может быть, шанс встретить Нам Гю станет чуточку больше. А для Рей — этого было достаточно, чтобы не сойти с ума окончательно.

***

— Великий Мён Ги, куда ты идёшь? — голос Нам Гю звучал с ленивым любопытством, как у ребёнка, подглядывающего за чьей-то игрой. 333 шёл впереди, открывал каждую дверь, заглядывал в углы, будто уже не просто искал выживших, а кого-то конкретного. Тени пробегали по его лицу, а в шаге — тревога, почти мольба. — Мне нужно кое-кого найти. — его голос был жёстким, собранным, но за этим стояло нечто личное. Не просто стратегия. Не просто расчёт. — Забавно, мне ведь тоже. — хмыкнул Нам Гю, нагоняя его, глаза блестели от возбуждения. — Ту девчонку? А? Ты хочешь её спасти, потому что она это… — он указал пальцем на живот, ухмылка на лице была ядовитой. — Я помогу тебе. В следующую секунду 333 сорвался. Он набросился на парня, резко прижал его к стене, вжавшись плечом и выставив вперёд нож. Металл у горла, дыхание тяжёлое, холодное, в глазах — безумие. — Если тронешь её — я тебя убью. — Тишина. Глухая, как выстрел в вакууме. Нам Гю не шелохнулся. Только усмехнулся — вяло, чуть ли не одобрительно. — Был такой рассудительный, а теперь такой чувствительный. — он попытался оттолкнуть нож, но порезался о лезвие. Он тут же провёл пальцем по ране, облизал, зрачки расширились, как от кайфа. — Похоже на любовь. Ай, ты её любишь. Ты её любишь. — повторил он, но второй раз сказал это уже иначе. Не издеваясь. Почти… задумчиво. 333 отпустил его. Лезвие опустилось, и на несколько мгновений они оба молчали. Но напряжение не исчезло — оно повисло в воздухе, вязкое, как пар от крови. Нам Гю вдруг радостно запрыгал возле него, почти в танце, в своей хищной, ненормальной манере. — Я помогу тебе. И заодно себе. — А сам-то? Без тебя обойдусь. Ищи свою подружку сам. — Она мне не подружка. — резко ответил Нам Гю. Слишком резко. — А если пока ты будешь её искать, наткнёшься на игрока синей команды? Что тогда? — Какая разница. Я уже победил. — О, какой ты трусишься, Эм Джи Коин. Великий Мён Ги! — фальшивым театральным голосом пародировал его Нам Гю, закинув руки в воздух. — Вот почему ты прогорел. И тут — крик. Женский. Пронзительный, от которого по спине пробежал холод. Они оба сорвались с места, забыв о своём споре, о ссоре, о ненависти — и понеслись туда, куда звала чужая боль. Они оба влетели в коридор, не зная, чего ждать. Инстинктивно надеялись, что это — не кто-то из своих. Перед ними — мясо. Какой-то игрок, один из красных, снова и снова вонзал нож в тело девушки. Десятки раз без остановки. Без разума. Кровь хлестала, но тот будто не замечал. Только ритм. Почему-то именно это тронуло Нам Гю. Странным, абсурдным образом. Он смотрел на сцену, как на замедленную ленту: на чужой нож, на женское тело, на кровь, и потом — на свои руки. Пальцы дрожали. Вены пульсировали, как будто внутри не кровь, а жидкий огонь. Таблетки снова взыграли. Всё в нём вибрировало. Всё жаждало выхода. Он посмотрел на нож в своей ладони. Тот казался родным, слишком лёгким, слишком готовым. Крики девушки заглушались. Или его разум просто начал их преобразовывать — в музыку, в вызов, в топливо. Внутри него снова завёлся волчок. Этот адреналиновый механизм, крутящийся на жажде, на боли, власти. — Слушай, Великий. — обратился он к 333, с видом гениального безумца, у которого только что родился план мирового масштаба. — Мы должны убить всех игроков синей команды. 333 посмотрел на него — не сразу отвечая. На лице ничего не было. Ни шока, ни отвращения. Только напряжение, будто он знал, что это ещё не конец. — Сам подумай. Единственное правило — убить синих. — Нам Гю говорил быстро, глаза его блестели, зрачки расползались по глазам, как чернила по воде. — Никто не сказал, что мы должны убить только одного. Верно? — Он сделал шаг ближе, почти шепотом. — Если мы убьём как можно больше синих, их просто не хватит на всех красных. А это значит… — он хихикнул, словно раскрывал гениальную тайну. — …убив ещё одного синего, мы автоматически избавляемся от одного красного. Понимаешь? — Он постучал пальцем по своему виску, а потом щёлкнул. — И это увеличит приз на долю двух человек. 333 смотрел на него и что-то в нём щёлкнуло. Не громко, не ярко, но — ощутимо. Медленно он кивнул. — Понял. Как тебе такой план? — с надеждой в голосе спросил Нам Гю. — Рассудительно, да? Тишина повисла между ними. Но была в этой тишине тень согласия.

***

Рей только сейчас заметила, как странно двигается 222. Ещё раньше она ассоциировала её с маленьким пингвином — такая же неуверенная походка, аккуратные шаги, скованная осанка. Но теперь в этом было нечто иное. Нечто тревожное. Неправильное. Сломанное. 120 открыла дверь в одну из комнат — вся в детских абстракциях, прохладную. Старушка быстро огляделась, потом повернулась к 222, бережно взяла её под руку и помогла лечь на пол, аккуратно, как медсестра, которая знает, как обращаться с болью. — Что с ней случилось? — Рей присела рядом, ощущая, как в груди что-то стягивается. — Она упала со ступенек. — спокойно, почти отрешённо сказала 120, и, присев на колени, обратилась к девушке: — А-ну, покажи мне ногу. Старушка медленно стащила слипоны с её ноги, стараясь не причинить лишней боли. И тут всё стало понятно. Огромный, тёмно-синий ушиб тянулся вдоль голени, переходя в странный отёк. Кожа казалась натянутой, пульсировала, жгла даже при взгляде. Рей сразу поняла — не ушиб. Не растяжение. Перелом. — Это у неё вывих? — спросила старушка, осторожно дотрагиваясь до ступни. — Перелом. — выдохнула Рей, даже не осознавая, что сказала это вслух. Слова вырвались сами, как диагноз, как приговор. На мгновение все замолчали. Комната будто стала меньше. Воздух — тяжелее. — Что же нам делать дальше? — спросила 149, голос её был тревожный, дрожащий. Она волновалась за девочку, как за родную. В её глазах светилась материнская боль. — Она не сможет дальше идти. — медленно проговорила 120. — Пока что… переждём здесь. А дальше — посмотрим, как пойдёт. — Вы не должны от меня зависеть. — нарушила тишину сама 222. Её голос звучал напряжённо, но не сломлено. Она смотрела на них по очереди. — Я останусь здесь одна. Вы должны поскорее найти выход. Рей почувствовала странное смущение, будто оказалась внутри чужого, слишком личного момента. Наблюдать, как одна женщина боится стать обузой, как другая беспокоится, как мать. Тем временем, на экране мерцал отсчёт. 15 минут. Прошла лишь половина игры. Рей сжала зубы, уходить было страшно. — Я останусь здесь. С ней. — твёрдо сказала старушка, не поднимая взгляда. В её голосе не было ни страха, ни сомнения — только тихая привязанность, осевшая внутри, как пепел. Она не могла бросить её, не здесь, не сейчас. Слишком привязалась. — Что? — 120 не готова была слышать такие слова. — Тебе нужно идти дальше. Мы обуза! Ты уже достаточно нам помогла. Бери 404 и идите вместе к выходу. — О господи… — вдруг простонала 222, прерываясь на резкий вдох. Её пальцы сжались в ткань, тело изогнулось, она попыталась сесть, но тут же зашипела от боли. Рей сначала не поняла, что происходит, но потом — как будто весь воздух из комнаты вышел одним толчком. — У неё воды отошли. — выдохнула старушка, голос сорвался, и паника вспыхнула мгновенно, как огонь на сухой бумаге. У Рей в груди всё сжалось. Паника подступала изнутри, словно кто-то зажимал сердце изнутри ледяными пальцами. Она не знала, как себя вести, не понимала, что происходит. Казалось, что в одиночестве, раньше, там — в коридорах, среди страха и пустоты — ей было безопаснее. Спокойнее. Там не кричали. Там не рождались дети, не требовалось быть человеком. Но здесь здесь всё рушилось. Она заметила, как 149 начала раздеваться на ходу, быстро, с деловой холодностью. Казалось, она готова принять роды — без медицинских знаний, без стерильных условий, без шанса на помощь. Из её верхней одежды был сделан импровизированный жгут, который она сунула девушке в руки. — Зажми рот. — тихо, строго. Чтобы не кричала и не выдала их, чтобы красные не услышали. 120 и 404 заняли позиции у двери — на страже. Их тела были напряжены, как пружины. В гулкой тишине даже их дыхание кажется громом. Каждый скрип, каждый шорох пола мог превратиться в приговор. Это был хаос, но организованный, хрупкий, держащийся на волоске. Рей просто стояла стояла, молчала, смотрела. Это было максимум, на что она была способна. У неё не было медицинских навыков, не было материнства, не было привязанностей к этим людям. Да и, если быть честной — ей было всё равно. Пусть умирают, рожают, пусть друг друга жгут, режут, спасают. Она — не часть этого мира, она сейчас вне него, чёрно-белый силуэт в хаосе цвета и крика. Ей просто нужно было продержаться ещё каких-то двенадцать минут. Двенадцать минут — и всё. — Эй, Ён Джу, подойди, возьми её за руку. — 149 обратилась к 120, голос был деликатным, но уверенным — как у человека, знающего, что не может справиться один. 120 коротко кивнула и, не сказав ни слова, оставила пост у двери, подошла к девушке и опустилась рядом, аккуратно взяла её ладонь в свою. Теперь вся ответственность за их безопасность легла на плечи Рей. Она стояла у двери, глядя в пустой коридор, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы, но не от холода, а от напряжения. Она старалась не смотреть в сторону, где шёл процесс, о котором она знала страшно мало. Её такие «развлечения» никогда не интересовали. Рей никогда не хотела рожать, никогда не представляла себя матерью. Ни женой, ни чьей-то частью. Она жила вне мира, вне ожиданий, вне сценариев. Но оказалось что эти игры что-то изменили. В этом страхе, боли, близости к смерти она внезапно обнаружила желание жить по-другому. Хотелось выйти на волю, почувствать свободу, она позволила себе даже мысли, что она бы могла измениться. Начать всё заново. Бросить свою отстранённость, свою пустоту, свою «я не для этого создана» — и ради кого-то встать утром пораньше, приготовить завтрак, сварить кофе, забыть себя ради чужих привычек. Она даже на секунду представила — ребёнка. Мальчика или девочку — не важно. Просто, чтобы по дому бегали маленькие ножки, чтобы пришлось переставить лава-лампы с пола повыше, подальше от любопытных ручек. Чтобы в комнате жило дыхание, не только её. Она представила, как стоит на балконе, как снова жалуеться что он снёс туда весь хлам и их столик больше не помещает на себе ноутбук. И чувствует, что в его квартире — её дом. Что это и есть причина, по которой она хочет возвращаться «домой», несмотря на весь хаос, который пережила. Не к месту. Не к кровати. К кому-то.

***

Минус четыре игрока. Нам Гю стоял, прижимая голову женщины к себе, как будто это был не враг, а что-то своё, родное. Он вонзал нож в её шею — снова и снова, медленно, с наслаждением, будто отмеряя удар за ударом, в такт собственному сердцебиению. Он жаждал увидеть, как в глазах гаснет жизнь, эта искра, момент. Мгновение перехода из «есть» в «больше нет». Но она закрыла глаза. Просто закрыла — и украла у него эту сцену, эту вспышку, ради которой он сейчас жил. Это взбесило его. Жутко. До дрожи. Он прошёл уже сотни коридоров. Бесконечные стены. Одинаковые двери. Кровь под подошвами. А её всё ещё нигде не было. Он носился с мыслью, что, может быть, она уже нашла выход. Уже сидит где-то в общем зале, откинулась на кровати, смотрит в потолок и ждёт его. Эта мысль сводила с ума, потому что он не мог это ни чем подтвердить. Она то успокаивала, то будоражила. Он становился всё быстрее. Резче. Опаснее. Пару раз он замечал в коридоре Мин Су. Тот ходил, дрожал, как будто только что вышел из ледяной воды. Его шаги были неровные, глаза — пустые. Цифра Мин Су ещё не прозвучала, и Нам Гю понял — он был прав. Всё было именно так, как он и думал, парнишка не смог никого убить своими хрупкими дрожжащими руками. Мин Су рушился на глазах. Казалось, челюсти его головы медленно скручивают внутри гигантские шестерёнки — винты в мозгу выкручиваются один за другим, оставляя после себя пустоту, куда врываются призрачные эхо чужих голосов. Он терялся в коридорах: стены текли, словно расплавленный асфальт, пол пульсировал волнами, а свет над головой взрывался радужными сполохами. Он уже не понимал, что происходит, не осознавал, где команда, где правила, что за игра вообще. Мир стал для него мешаниной теней, шума и крови. И в этом хаосе 125 продолжал искать её, как последний маяк в океане сумасшествия, он цеплялся за надежду её увидеть. — Извините, вы не видели Сэ Ми? — слова вырывались из него рветельно, дрожащими осколками. Не от страха — от жгучей потребности остановить этот рассыпавшийся внутри хлещущий шторм. — Нам Гю хочет её убить. Помогите мне её найти. Помогите. — произнёс он первому попавшему на его пути человеку. Он скользил к женщине в синей форме, словно призрак, ведомый светом её значка. Глаза его — бездна трепета и отчаяния — смотрели прямо в её лицо с обезоруживающей вежливостью: руки дрожали, но голос тянулся ровной ниткой мольбы. Но та лишь в ужасе отшатнулась и убежала, даже не оборачиваясь. Он остался стоять. Один. С ножом в руке и манией в глазах. Он стоял, и крики внутри него ещё долго не унимались — шипели, как пузыри кипящей смолы, обещая, что шторм саморазрушения ещё далеко не кончился.

***

Пространство резко разорвало пронзительный плачь ребёнка — мокрое, хриплое, словно новорождённый вопль разрывает невидимые сети тишины. Рей внутренне дернулась, лишь мельком повернулась, но именно этот короткий миг стоил дороже всего. На табло мигали тревожные цифры: 10 минут до конца. Время будто перестало двигаться, оно стало густым, вязким, словно тянулось сквозь кровь. 120 аккуратно подняла 222 с пола, бережно, почти как куклу, и помогла ей опереться о стену. — Это девочка. — 149 номер укутала ребенка в кофту, под руками не было ничего стерильного, даже бутылки воды рядом не было ни у кого, чтобы умыть ребёнка. Мать впервые держала своего ребёнка в руках. Глаза её были затуманены, щеки в слезах, и на мгновение казалось, что вся боль мира осталась где-то позади. На мгновение все страдания — усталость, страх, утраты — словно облегчённо вздохнули и перестали давить. Это было мгновение чистой святости, но настолько личное, что даже думать о нём было страшно. Рей отвернула взгляд, и этот разрыв — именно в тот момент — вырвал её из сакрального круга. В дверном проёме мелькнула фигура в красной жилетке. Рей ощутила стук сердца в горле, кровь застыла в венах, и все органы поджали ей дыхание. — Тут красный. — быстро сказала она, захлопнув дверь как можно тише, но плотно. 120 подбежала к ней и обе всем телом навалились на створку, пытаясь удержать свою временную крепость. Их сплетённые тела дрожали от напряжения: щеки 120 пылали, вены на её шее вздулись, а мышцы в горле стонали от усилия. Прошла секунда, и ещё одна — время растекалось, тягучее, как горячий воск, заливая разум острым чувством надвигающейся опасности. Дверь попытались открыть, раз, второй. Их силы не хватило чтобы удержать двери, и в комнату ввалился мужчина с глазами, налитыми кровью, стиснув зубы, словно голодный зверь, бросился на первую цель — на Рей, которая ещё не успела окаменеть от ужаса. Но у 120 был нож — холодный металл вдруг оказался продолжением её воли к жизни. Она выпрямилась и вонзила лезвие, втиснув его в ладонь нападавшего, и тот рявкнул, выкатив глаза. Их столкновение штормом прокатилось по полу: плоская плитка, ударяясь о колени, отдавалась болью, как раскалённый металл. Шум шагов и лязг металла эхом ударял в пустой зал, каждый звук становился уколом адреналина в их жилах. Рей, всё ещё скованная шоком, опомнилась и рванула вслед за ними. Сердце у неё стучало с дикой частотой, будто пыталось сбежать из груди: шаги — и она уже почти слышала его удары о холодный камень. Она не думала — инстинкт вёл её сквозь клубящиеся тени. Когда она ворвалась в широченный зал, там уже плотно сцепились две фигуры: 120, с горящим взглядом и сжатой челюстью, отчаянно отбивалась от мужчины, который, задыхаясь, пытался вырваться. Внезапно его кулак отскочил от пола, и он с глухим стоном отлетел в сторону, выронив нож. В эту секунду зал осознал всё: смятение воздушной волны, оглушающее эхо разлетевшегося лезвия, и крик ребёнка, раздавшийся где-то за спиной. Рей почти интуитивно поняла — её роль здесь ещё не окончена. Она шагнула вперёд, плечом толкнула нападавшего, чтобы оттащить его подальше от крика младенца, чьё маленькое сердце билось в материнских руках, смешиваясь с леденящим ощущением страха и первородной любви. Без единого слова, без дрожи в пальцах, она подняла нож — и в её груди запульсировал раскалённый страх и решимость одновременно. Сердце стучало так громко, словно хотело прорваться наружу. Она сделала шаг вперёд, и сталь вошла в его грудь с хрустом, от которого в ушах закружился слух. Один раз. Потом ещё — и ещё. Лезвие повторяло её иступленную молитву, каждый новый укол отзывался эхом боли не только в теле, но и в душе. Рей не считала, сколько раз нож входил в плоть — она лишь чувствовала, как власть над смертью скользит к ней, обжигая ладони и разум. В тот миг она познала, что испытывал Нам Гю: жгучее ощущение выбора — продолжать игру или уйти в вечность. Он выбрал играть дальше, пренебрёг ей, оставил её в темноте. И теперь Рей знала вкус этой власти, этой силы, что дарует власть над чужими судьбами. И в глубине её груди где-то за тишиной, за холодом окаменевшего сердца, возникло тревожное эхо — тихое, но нестерпимое. 120 медленно оттянула безжизненное тело кромешным взглядом в пол. Мужчина рухнул, и его голова с гулом ударилась о плитку, разбрызгивая капли тёплой крови. Звук этого удара пробил их насквозь, как проклятье, возвращая их в гнилую реальность. Рей сделала шаг вперёд, и её указательный палец, дрожа от напряжения, будто вывел на стене последнюю надежду: — Смотри. Над бетонным проёмом, над лужей тёмной крови, красовалась надпись: «ВЫХОД» Дверь, украшенная яркой, детской радугой, казалась насмешкой над их трагедией. Сбоку двери сияла замочная скважина с тремя отверстиями — совсем чуть-чуть до свободы, и вместе с тем — целая вечность риска. Они стояли, не в силах шевельнуться, будто перед гранью между жизнью и бездной. — Я побегу за ними, — сжала зубы 120, но её голос дрожал. — Подожди здесь. Она обернулась и ушла, оставив Рей одну на пороге неизведанного. Только Рей и нескончаемый тик-так таймера возле двери: три минуты до конца игры. И за её плечом — тяжесть выбора, который теперь принадлежит только ей. И вдруг — голос. — Сэ Ми… Рей, ты видела, где Сэ Ми? — голос Мин Су звучал хрипло, каждый вдох давался ему с трудом. Он ковылял по коридору, будто приковывая шаги к полу, лоб блестел потом, а глаза метались, не находя точки опоры. Его тело дрожало, будто по жилам прошёлся разряд тока. В нём не было простого страха. Это было нечто глубже — обнажённая рана души, из которой сочилась безысходность. От тела его исходила не паника — это была чёрная бездна ужаса, расползающаяся по спине ледяными пальцами. Он почти споткнулся, облокотился на холодный бетон стены. Каждый вдох он ловил ртом, полный горьких паров неизвестного кошмара, и лёгкие сжимались, отказываясь принимать воздух. Тело дрожало от судорог — мускулы стягивались, будто пытались вырваться наружу. — Помоги мне… мне нужно найти её… — сломанный шёпот вырвался из его грудной клетки, будто ребёнок, потерявшийся в толпе. Мин  Су шагнул вперёд, почти падая, и протянул к ней дрожащую руку. Во рту пересохло так, что каждая слюна горчила, и 125 жадно сглатывал, словно глотал последнюю каплю собственного рассудка. Рей застыла. Её взгляд уцепился за расширенные зрачки, в которых не было ни крошки света. Она поняла, он смотрел не на неё, он видел в голове свои картинки. Перед Мин Су стояла уже не девушка, он не понял у кого он только что просил помощи. Он видел Нам Гю. «Жалкий трус… Ты прятался и наблюдал… Ей же понравился именно ты…» Его губы шевелились, будто повторяя чужие слова — невнятные отголоски внутреннего голоса, звучавшие лишь у него в голове. Рей наблюдала, как под кожей выступают вены, как подскикивает пульс в висках, как остатки здравого смысла плавятся, оставляя лишь безумие. Он был где‑то далеко за гранью этой комнаты, видел образы, которых здесь никогда не было. Но как он добыл эти таблетки? Почему Нам Гю дал этому слабаку попробовать что-то? И тут она заметила на его шее знакомый силуэт: тонкий металлический крест, который раньше висел на груди Нам Гю. Сердце Рей выскочило из груди — интуитивный выкрик поднимался к горлу, но вырвался только рёващий шёпот: — Мин Су! — шаг навстречу, голос дрожал от ярости и ужасной тревоги. — Ты где это взял?! Он вздрогнул, как раненый зверь, и наконец сфокусировал взгляд на ней, на нём, но его глаза всё ещё дрожали, словно в них таилась буря. Он не ответил. Он даже не слышал её — мир вокруг Мин Су растекался в затхлой воронке безумия, где каждая секунда тянулась бесконечным кошмаром. Он слышал лишь Нам Гю. Его грудная клетка сжималась липкой паникой: дыхание стало уродливым скрежетом, как будто в лёгких застрял острый осколок. Каждый вдох резал горло, вырвавшись наружу, он отбрасывал его назад, жаждущего отдышаться. В ушах гудело, словно тысяча мух вцепились в череп, и их жужжание заглушало всё, даже биение собственного сердца. — Ты… слышишь? — выбила из неё ледяная ярость, — Ты где это взял, ублюдок?! Но он не услышал — поглощённый собственным трипом, он кивнул, словно в такт удушающим голосам в голове, и слова Рей затерялись в громе его ужаса. В воздухе застыло напряжение, как будто сама смерть замерла, внимая их крикам. И в этот миг она поняла: игра, что манит её вырвать имя виновника, теперь держит в руках её судьбу — одно неверное слово, и цена его может стать ценой её собственной жизни. В этот миг за поворотом коридора послышались широкие, уверенные шаги. Таймер безжалостно тикал: полторы минуты до конца игры. Нам Гю шёл ровно, без привычной ленивой ухмылки, лишь с тяжестью усталости на лице. Он прошёл круг ещё один раз, второй — заглядывая в двери, как хищник, что уже насытился, но не может остановиться. Шея его слегка скрипнула при движении — словно само тело требовало конца этому кошмару. И вдруг, в одной из комнат он увидел знакомые цифры на красной накидке. Губы его чуть искривились в усмешке: — Эй, Мин Су, как твои успехи?