так я чувствую жизнь, когда мне есть за что цепляться.

Почему-то внезапный холодок прошёлся по позвоночнику, будто кто-то провёл лезвием внутри кожи и раскрылась зияющая рана, холод въелся в кости. Нам Гю собирался просто проскользнуть дальше — ему на самом деле плевать на парня, просто хотел в последний раз над ним поиздеваться — но взгляд зацепился за что-то ржаво-красное. Мин Су снова поднял вверх окровавленный нож: резкое, почти ритуальное движение. В ту же секунду на периферии мелькнула синяя жилетка с цифрой 4 — крохотный штрих, способный парализовать взгляд и вырвать душу из груди. Позади раздался тяжёлый, задавленный женский вдох, будто сердце взорвалось внутри грудной клетки. Он обернулся — и землю вышибло из-под ног. Рей стояла напротив Мин Су. Колени дрожали, словно решали: удержать её или предать окончательно. Под пальцами, вонзившимися в живот, пульсировала горячая кровь, она лилась по запястьям лентой боли, капая на холодный асфальт и разводя его в ржавые ручьи отчаяния. Паника хлестнула Нам Гю по лицу. Мир сузился до нескольких кадров, дрожащие руки Рей, блеск ножа, недавно вошедшего в чужое тело, собственное сердце, стучущее где-то в горле. Он рванулся вперёд — током пронзило: каждое мгновение будто вырвано из вечности, и он бежал сквозь вселенные, чтобы опоздать на одну судьбу. Нам Гю выжал в машине сухую, безжалостную силу и отбросил Мин Су куда-то в сторону. Девушка отшатнулась к стене, паника распахнула глаза до боли, будто она искала хоть какую-то опору в зияющей пустоте. Ноги предали окончательно, колени подогнулись и она медленно сползла вниз, оставляя на холодных досках кровавые дорожки: алые, липкие, невыносимо яркие на и без того исписанной поверхности. Нам Гю рухнул рядом — колени мелко заскрипели от удара. Шум и крики коридора вдруг стали глухими, как за толстым стеклом — слышен только их общий хриплый воздух. Он перехватил её руку, прижал ладонь к своей щеке: она ещё тёплая, дрожит, скользит — жизнь ускользает сквозь пальцы, как вода через трещину. «Дыши», он повторял, будто детскую считалку, — не для неё, для себя, чтобы не позволить тишине затопить мозг. Кровь сочилась между их стиснутых пальцев, он чувствовал, как её пульс бьётся всё слабее, как волна, которая затягивается обратно в море. Он не знал, как долго так просидит, сколько ещё она выдержит, сколько выдержит он. Знал только одно: отдавать её пустоте сейчас — всё равно что вырвать собственное сердце и растоптать. — Я здесь… — выдох парня был тоньше, чем паутинка. — Я… — губы задрожали, капли тёплой крови окатила уголок рта, словно предательская роса. — Я хотела тебе сказать…там. — Молчи прошу… просто держись. — каждое слово рвалось из груди, как перевязь, пытаясь остановить утечку жизни. Нам Гю обхватил её лицо руками, прижался лбом, хотел быть ближе, чувствовать её сильнее. — …что я, кажется… люблю тебя… — шёпот вырвался между прерывистыми вздохами, обжигая пространство между ними ледяным пламенем. Её взгляд помутнел, слабый отблеск надежды умирал в глазах. Нам Гю застыл, словно ток прокатился сквозь позвоночник, обесточив всё тело. Реальность расплылась перед глазами, дрожащие контуры мира превратились в зыбкий кошмар. Рей улыбнулась так тихо, будто извинялась за то, что не может улыбаться шире. Её глаза слабо меркли, взгляд уплывал вдаль, туда, где нет боли и звуков. Он прижал её к себе, пряча её дрожащие плечи в собственных руках, словно мог защитить от неумолимой стужи, разливающейся по её венам. По площади эхом шагали последние секунды из динамика — глухие удары, отсчитывающие конец игры. Вокруг продолжал жить привычный мир, но здесь, в его согнутых руках, их вселенная замерла. Капли крови скатывались с её подбородка, падали медленно, подобно маятнику старинных часов — каждое звяканье звука терялось в бездне тишины. И никакому циферблату не найти меры той вечности, в которой он впервые и в последний раз услышал её признание. Он ощутил, как её тело становится всё холоднее, как дрожь затихает и уступает место немому покою. — Игрок 404 проиграл. — прозвучало из динамика, резонансом вторя его разбитому сознанию. — Я.. я… — слова застряли в горле, горький солёный узел блокировал дыхание, оставив лишь одно невыносимое осознание: её больше нет. Он не понимал, почему солдаты вцепились ему в руки и куда тащат. Не понимал, чего они от него хотят. И не хотел этого знать. Вернуться назад было невыносимо больно — лучше бы они выстрелили прямо здесь, оставили его возле её тела, запаковали их в один ящик, как ненужный груз. Но они просто тащили его прочь, убирая подальше от неё, словно её боль могла заразить и их. Его сердце разрывалось от бессилия. Глупая, глупая Рей заставила его расплакаться. Его швырнули в общий зал, словно отбросили мёртвый груз. Стволы принялись выписывать угрозы по его спине, когда он пытался протиснуться назад, к её месту. Оставили здесь, одного с его нестерпимой болью, не дав даже спокойно попрощаться. Игрок 333 наблюдал из тени, где-то вдалеке. Он размышлял, стало ли бы легче Нам Гю, если бы тот, сидя в зале, сначала услышал её номер — или лучше так, в безмолвии разлуки. Он видел, как парень исчез в уборной, и сердце его сжалось от желания поддержать, но не находилось слов, ведь в таких бездушных обстоятельствах любые фразы казались пустыми. Снова он оказался в своём укромном мире в туалете, куда за эти пару дней привык приходить спасаться от эмоций и избытка чувств. И сейчас его переполняло всё: злость на себя за то, что он пренебрёг её желанием вернуться домой, за скудную сумму, за подстрекательства окружающих и за собственную неспособность сдерживаться — он увлёкся и слишком сильно переборщил с дозой, не искал её достаточно усердно. В его жилах больше не осталось крови — текла лишь наркота, ставшая сейчас его главным врагом. Эмоции вырвались из-под контроля: всё ощущалось сотни раз сильнее, и он желал лишь одного — задушить Мин Су своими же руками. Если бы этот ублюдок осмелился переступить порог сейчас, его ждала бы лишь смерть — тихая и беспощадная. Пальцы привычно скользнули в карман: лучше уж словить передоз здесь и сейчас, набившись до упора таблетками. Любой исход казался менее страшным, чем возвращение к этим людям — лицемерный спектакль, где он должен притворяться, будто у него есть причина оставаться или продолжать. Он не хотел обманывать себя, потому что не знал, что делать дальше. С деньгами в кармане он неминуемо сорвётся: съедет с квартиры, уволится, погрузится в наркотики и дорогой алкоголь. Будет ненавидеть себя до последнего вздоха, перестанет носить вещи, которые так удачно подчёркивали её образ. Разобьёт каждую чёртову лавовую лампу, как символ своей разбитой души. Он не сможет стереть её из памяти, поэтому решил выбить остатки разума вместе со своей головы. Проще сломаться здесь, чем сделать шаг и справиться с реальностью. Вариант «жить за двоих» даже не рассматривался: он не герой мелодрамы, способный внезапно измениться и найти смысл в жертве. Он примет своё решение осознанно — без иллюзий и пафоса. Но крестика в кармане он не нашёл: ни в штанах, ни в кофте, ни случайно зацеплённым за шнурок на шее. Пальцы натыкались лишь на пустоту — холодную и безжалостную. Он ощутил себя сломанным механизмом, призванным служить, но утратившим свою функцию. Играть дальше он не мог, голосовать — не имел ни сил, ни желания, заснуть — уже не мечтал об отдыхе. Внутри зияла пустота, в которой даже последний заряд духа иссяк — батареек для перезагрузки не было. Руки всё ещё были в её крови — густой, почти чёрной. Она въедалась в кожу, будто хотела оставить клеймо: это ты. Лицо, рубец майки, рукава — пропитаны липким жаром, и казалось, что кровь уже не её, а его собственная, вырванная изнутри. Хотелось смыть, выжечь, содрать дерму до белого, чтобы исчез любой след момента, когда он держал её дергающееся тело. Ему нужно было срочно вернуться и найти крест, но двери остались закрытыми: даже к её телу его не пустили. Кулак взмыл в сторону зеркала, стекло пошло паутиной, осколки звякнули в фарфоре. По ним ползли алые росчёрки его свежей крови, смешиваясь с бурыми пятнами, которыми он только что пытался оттереть руки. Рёбра стянуло рыданием — не громким, а хриплым, почти беззвучным: как будто внутри проржавел насос, что ему делать, если нет батарейки для разума? В каждом осколке — искажённое отражение: пустые, бездонные глаза, в которых сидела стылость паники. Чем кормить мозг, когда голосование решит «продолжать», а он уже не умеет дышать без этой подзарядки? Каждая секунда — шершавой пилой по нерву, и впереди, он знает, будут лишь новые шрамы, новые тёплые реки на ладонях. Он прижался лбом к разбитому зеркалу, стеклянная крошка впилась в кожу. Нам Гю ясно помнил, как всё началось — 20 сентября этого года. В тот вечер он позвал её к себе под предлогом обычной встречи, но ничем конкретным они в тот вечер не закинулись даже, вдвоём выпили по два стакана крепкого и обессиленные рухнули на кровать. Небо прорвалось в самую тёмную точку ночи: ливень хлопнул по балконным стёклам, ветром распахнул створку, и ледяные брызги шлёпнулись на паркет. Он забыл закрыть дверь — она смеялась, а потом оба упали в сон, мокрые пятна остались остывать в одиночестве. А утром когда она ушла, он собирал влажные носки, сдвигал промокший коврик, и каждая мелочь звенела пустотой, он укрылся дымом, пытаясь заглушить её. В дымке травы ему привиделось желание: попросить её переехать к нему. Но мысль разрезала совесть острой бритвой: разве он не просто выгодный барыга, меняет её одиночество на алкоголь, на порошок, на очередную таблетку. Где граница между заботой и торговлей? Он вспоминал каждую их бесконечную мелочь — ясно, будто кто-то крутил киноплёнку за его глазами. Как она жаловалась: «Снова бычки на балконе. Сосед — ходячий пепельник». Как терпеть не могла лифт с похабными каракулями на стенах, но всё равно фотографировала особенно «талантливые» надписи и хохотала: «Смотри, новое стихотворение». Помнил, как две недели он топтался вокруг запретной темы, пока наконец, вечером на кухне, после третьего глотка дешёвого виски, не выдавил: — А семья… у тебя? Почему ты её совсем не касаешься? И почему ты ни разу не позвала меня к себе? Она отвела глаза, будто ему случайно дали посмотреть через щель в закрытую дверь: «Не сегодня, ладно?» — и больше не возвращалась к разговору. Теперь эти обрывки всплывали лавой. Он бы рад провалиться в глухую пустоту: выпить, как раньше, вколоться, занюхать, затупить края памяти. Хоть коленом вышибить из головы все её истории о переезде, все её шутки, вырвать страницы со смехом, с запахом её дешёвого цитрусового геля для душа, выблевать воспоминания на кафель. Но вместо этого — шаг назад, и словно узкий коридор наполнился огнём. Горло дернулось судорожным хрипом, связки будто лопались вокруг шрама, оставленного криком, который он так и не выпустил. Злость текла раскалённым свинцом, паяльником плавя внутри всё живое. Отпустит, — он повторял, как заклинание. — Обязательно отпустит. Чуть позже. Когда-нибудь. Но сейчас — тяжело. Невыносимо тяжело смириться с тем, что память цепляется за каждое «не сегодня». И чем сильнее он хотел сжечь это прошлое вчистую, тем ярче пульсировала боль: живая, неубитая, такая же настырная, как она сама. Нам Гю встряхнул головой, будто пытаясь вышвырнуть из черепа жужжащий сон. Дрожа, провёл ладонями по лицу: на пальцах ­— бордовая слизь, смешанная с водой, ещё капала с подбородка. Где-то вдалеке прорезался гул — щёлкнули замки, распахнулись створки, шаги розовых. Надо идти. Он поднимает с пола мокрую кофту — тяжёлая, словно набрала всё горе этой игры. Шаги к залу отдаются пустыми ударами в висках — Вы все выдержали четвёртую игру, наши поздравления, — сипло раздался голос квадрата. Эхо качнуло зал. — Позвольте объявить результаты. В четвертой игре выбыло 35 игроков, и сейчас осталось 25. Общий накопленный призовой фонд 43,1 миллиарда вон, а приз на каждого участника 1,724 миллиона вон. Сейчас мы начнем голосование о том, состоится ли следующая игра. Цифры упали тяжёлыми кирпичами, где-то в ребрах хрустнуло — будто минус один ломает кость. Рей должна была быть этим двадцать пятым, не этот Мин Су. Кто-то всхлипнул, кто-то коротко рассмеялся. А он стоит, как в бреду, не видит лиц, только просветы, там, где должна была быть она. Нам Гю чувствовал, как у него внутри стягивается тетива — каждое число обжигало, но почти не оставляло следа, нервы давно оглохли. Телу становится холодно. Таблетка уже распадается в крови, отдавая остаточное эхо — не волна, а дрожь. Ноги стынут, будто ступил в воду, и голоса вокруг — далёкие, глухие. Гул зала перекатывается волной: рот людей открываются и закрываются, как рыбы на суше. Где-то впереди начинают вызывать номера для голосования. Парень делает полшага, потом второй, будто проверяет — держат ли ещё ноги. Тяжесть в ладони пульсирует, драная кофта весит больше свинца. Он пошатнулся. Колени будто ватой залило, ещё одно «за» — и всё начинается заново. Зал превращался в расплывчатое пятно, люди рядом двигались, словно в воде, но он все ещё не видел лиц. Руки дрожали так, что кровяные капли прыгали с пальцев на пол. В голове гудел один вопрос: зачем? Зачем дальше, если впереди — только повторение? Никакой причины, никакого смысла, только пустота, которую теперь даже таблетки не заклеивают. — Первым голосует игрок 456 — объявил квадрат. Нам Гю стоял, как в бреду, слышал, как по одному называют номера, а сам всё ещё ощущал на ладони ту уходящую, тёплую пульсацию. Не смей проваливаться, — шипело где-то в памяти. Он сжал кулак. Синяя или красная? Жизнь или отступление? Или признание, что выхода давно нет, и вся эта кровь была зря? Гул зала нарастал, но для него мир сужался до пульса в висках и разноцветного мигания двух кнопок — последнего, что ещё требовало хоть какого-то выбора. — Игрок 124. — Его очередь. Он встал в оцепенении, будто выдернули из земли старую гвоздь. Ноги не шли — волочились. Ломать начало страшно, особенно изнутри. Внутри рвалось что-то сухое, колкое — будто рёбра сцепились и скребли друг по другу. Горло вздулось пустотой, язык стал наждачным: он не в силах был проглотить даже собственную слюну — слюны-то и не осталось. Сухость была такой мучительной, что казалось, будто он оставил всю влагу своего тела в том грязном туалете, когда блевал, молился, плакал — не помнил, что из этого было первым. Всё, что мог — давиться сухим дыханием. Теперь над головой холодно трещал экран. На табло дрогнула цифра: один голос за крестики. Один — как игла в вену: крошечная надежда, обещанная болью. «Фарс, фарс, фарс», — пульс дробил в висках. Пальцы дрожали спазмом ломки: суставы будто раскалились, под ногтями зудами кипела засохшая кровь. Он поднял руки, — слишком тяжело, — и замер над красной кнопкой. Сконцентрировался на руке сильнее чем на чём либо ещё, на них кровь — его? Чужая? Уже не имело значения. Он так и не смыл её. Будто боялся, что вместе с кровью уйдёт смысл. Он посмотрел на свои руки, будто в последний раз — и нажал. Красная кнопка, резкий щелчок, будто выстрел. Ноготь врезался в пластик, и боль резанула мозг живым током. Он сорвал значок — дёрнул, как вырывают зуб. Силой, со злостью, с рвущейся яростью. Отдал солдатам — как приговор. На груди проступило свежее пятно другого цвета, и вместе с ним — мучительная, прозрачная вера: может, завтра он очнётся дома и впервые за много ночей сможет вдохнуть без вкуса железа на губах, в своей квартире, на продавленном диване, с шумом старого холодильника на кухне. Что это был просто адский сон, эксперимент, шутка Бога. Сзади ступал Мин Су. Его шаг — молот по ушам. Смотреть на него? Нет. Хотелось завыть, выцарапать лицо, столкнуть в бездну лестничного пролёта, пока кости не хрустнут в ладонях. Хотелось спросить «за что» так, чтобы кровь из горла плюнула на стерильные стены. Но тело взяло верх — смог лишь кинуть на него один взгляд, мутный, сорванный, как плёнка с ожога. И в этот миг что-то внутри треснуло окончательно, и трещина пошла вниз, к пяткам, дробя всё, чем он ещё называл себя человеком. Парень ещё не понял что именно, но во взгляде 125го что-то поменялось. Будто невидимая рука влила в него горький, обжигающий глоток спирта-храбрости: грудь запылала, а по губам пополз металлический вкус. Вся его вселенская дрожь — электрическая, мучительная — одним ударом перескочила к Нам Гю, как ток по мокрому проводу. Страхи, ночные аритмии сердца, липкие видения расправ — всё перелилось в другого, а внутри осталась лишь звенящая пустота, пустой слепок человека. Брезгливый металлический гудок расколол череп изнутри. Рефлекторно, как дрессированный пёс, он ткнул кнопку «продолжить». Табло мигнуло. Он поменял свой голос, проголосовал «за». Будто сама система сконструировала этот момент, будто он сделал это лишь ради того чтобы в игре остался именно 124 — одинокий, выворачиваемый наизнанку. И здесь, на этом режущем клине света, Нам Гю вдруг ощутил Мин Су глупым псом той самой безумной хозяйки: сломанные клыки, покрытый рубцами живот, а хвост всё ещё преданно поджимается к ногам женщины, которую он сам однажды предал. Ошейник расплавлялся накалённым железом и прожигал шкуру до кости. — Из 25 игроков, 16 проголосовало «за», 8 «против» и один воздержался. По результатам свободного голосование игра завтра состоиться. — приговор, который он не сможет отменить, подать апелляцию, оспорить. Нам Гю ковылял к койкам, дрожь рвала суставы на кусочки стекла. Он уже не помнил, какую из трёх кроватей ненавидит сильнее, хотелось рухнуть лицом на бетон и ползти туда, где не пахнет людьми. В черепе тикал метроном боли: каждые пять-шесть ударов сердце промахивалось, будто забывало о своём ремесле. Вены горели пустотой, казалось, если вставить иглу — хлынет раскалённый воздух. По коже бегали ледяные мурашки, но пот лился струйками, смешиваясь с солёной слюной, которую он глотал, давясь. Зрачки распахнулись до границы радужки, любой огонёк пронзал мозг белой вспышкой. В горле стоял привкус аптечной горечи, а язык лихорадочно шарил по дёснам, выискивая призрачные крошки порошка, который мог бы хоть на секунду залатать дыру внутри. Мысли путались, как мокрые провода, свет резал глаза длинными иголками, и он шёл почти вслепую, шарахаясь от людей, будто те могли отнять у него несуществующую дозу. Ближе всех оказалась кровать Таносам. Он повалился на неё, подушка Рей всё ещё лежала на месте — единственное доказательство, что она когда-то была здесь. Хотелось выбросить, драться с ней кулаками, выместить ненависть к самому себе. Вместо этого он уткнулся лицом в ткань и судорожно втянул воздух, будто там может прятаться забытую крошку счастья. Судороги били икры огненными клещами, живот скручивало, как мокрое бельё. Тело грыз ночной холод, но где-то под ним пульсировал расплавленный свинец. Организм был выжат досуха, и боль превращалась в приглушённый гул, как будто кто-то прислонил динамик к костям. Сон нахлынул так, словно его ударили по затылку мешком песка. Он обвалился в темноту, благодарный любому богу, что сегодня не придётся ворочаться до рассвета. Он выгорел, пересушил себя до дна — и впервые его жадность сыграла на стороне спасения. Свет ударил в лица, как холодный сварочный факел — без сигнала, без механического голоса-будильника, просто хлест и белая вспышка. Скрежет замков потянулся по коридору, и железные створки распахнулись — оттуда четыре солдата вынесли чёрный гроб. Тех, кого не разбудил свет, добил этот гул: он шёл по ушам, как дрель по эмали зубов. Нам Гю не шевелился. Тело пригвоздило к матрасу потом, мышцы стянуты ржавой проволокой. Утро пришло не с надеждой, а со счетом за вчерашние таблетки: каждое сухожилие гудело, словно в него загнали тонкие иглы. Виселицы пульса, сердце то разгонялось, то роняло удар, заставляя желудок кувыркаться. В груди ­— химический пожар: адреналин вскипал рывками, а кровь не успевала уносить шлаки, вены зудели пустотой, будто их прочистили наждаком. Мозг работал, как сгоревшая кинолента, кадры прыгали, плавились, обрывались на серебристом треске. Мысли вспыхивали короткими всполохами и угасали, оставляя сквозняк тишины. Обоняние сводило с ума, то пахло уксусом, то жжёной пластмассой, запах чужого пота резал нос аммиаком. Кожа чесалась так, будто под ней ползли стеклянные муравьи, ногти сами искали, что раскровавить. Лёгкие работали через ржавый фильтр: вдох — рывок, выдох — свист. Губы пересохли, растрескались, и на языке металлическое лезвие тошноты. Каждый световой блиц пробивал затылок до тошнотного звона в ушах. Над головой зашипел динамик: — Просим вашего внимания. Пятая игра начнётся через несколько минут. Все игроки обязаны следовать указаниям персонала и пройти в зал. Фразы долетали с задержкой, как под водой. Ломка плясала по костям, и Нам Гю понял: дальше будет только хуже. Под подушкой что-то давило в висок. Пальцы нащупали жёсткое ребро пластика — маленькая бутылка воды, забытая Рей, словно милостыня богов. На самом дне ещё плескалось чуть-чуть. Кисти дрожали так, что резьба крышки стучала о горлышко, будто кастаньеты. Когда жидкость коснулась языка, она обожгла, как спирт: пересохшая слизистая скрипнула песком. Тремор не унимался, мышцы пальцев дёргались, как марионетки с порванными нитями. Лёгкое пластиковое горлышко стало весить тонну, а зубы лязгали по краю, пытаясь не расплескать ни капли. Коридор вытянулся втрое: стены уползали в сторону, лампы плавились в длинные струи света. Шаг — и ступенька казалась ледяной плитой, ноги не поднимались, лишь волочились, цепляя края ступеней. Икроножные мышцы сводило узкой стальной петлёй: каждое движение отзывалось жгучим лазером по сухожилиям. Затылок гудел, как трансформатор. В ушах хлопал пульс, а поверх него — её голос: то шёпотом у воротника, то в скрежете чужих ног. Паранойя раскрыла пасть. Казалось, каждый встречный уже понял: его ломает. Нам Гю судорожно оглядывался через плечо, цеплялся пальцами за стенки лестницы. Он шёл дальше, и с каждой секундой ломка накатывала новой волной, будто кто-то крутил регулятор боли до упора. Зал, в который их провели, оказался чудовищно огромным — бетонный кратер под высоким, как небо, сводом. Пространство вибрировало пустотой, размеры ломали вестибулярный аппарат, и Нам Гю рухнул на холодный пол, будто земля сама сорвала его с ног. Череп сжало стальными клещами: шум крови заглушил всё, кроме тупого удара сердца. Он не хотел знать ни правил, ни целей, ни чужих голосов. Хотел только одного — исчезнуть прямо здесь, раствориться в пыли под прожекторами. Динамики молчали мучительно долго, или — что вероятнее — он уже оглох, оставшись один на один с собственным гулом. Он понимал: сдохнет, как последняя мразь, — в жгучей ломке. В мозгу вспыхнуло лицо Рей. Он так и не сказал ей, что чувствовал то же, что и она. Тот день, когда он перечеркнул их будущее, врезался в память её фразой: «Ты умрёшь первым». Сейчас ему до дрожи хотелось, чтобы она оказалась права. Хотелось лежать в том чёрном ящике, а не на каменном полу, не дышать этим едким воздухом, не давиться реальностью игры, к которой он оказался неприспособлен. — Добро пожаловать на пятую игру. Игра называется «Скакалочка». Вы должны перейти на ту сторону, прыгая через веревку, в течении двадцати минут. Порядок перехода через мост вы можете выбрать самостоятельно. Нам Гю рассмеялся истерично. Прыгать? Он и стоять-то не мог. Колени вибрировали, как струны старого пианино, а лёгкие разрывались на рваные вдохи. — Внимание, игра начинается. Металлический трос взревел, уходя в размах: блестящая дуга рассекая воздух, будто гигантское лезвие. Каждые полсекунды он выбивал ударный хлопок, и от эха дрожал бетон под ногами. Грудь Нам Гю свела судорогой. Он отполз от толпы к самому краю платформы и заглянул вниз: десять этажей холодного воздуха — без шансов выжить. Кровь в венах обмерзла. Внутри всё сжалось. Ломка и страх слились в один раскалённый ком, заполнив пространство мозга до последней щели. Всё, что он удерживал внутри — остатки воли, гордость, память о ней — растворилось под напором паники. — Все игроки обязаны пересечь мост за двадцать минут. Кто не успеет, будет окончательно удалён из игры. — Слова резанули по перепонкам тонким лезвием. Красные цифры таймера вспыхнули на стене — 20:00… 19:59… В толпе вспух крик: кто-то визжал, кто-то орал, сталкивая соседей грудью в грудь. Спорили, кто прыгнет первым, чей страх дешевле. Нам Гю будто перестал дышать. Он засосал холодный воздух и понял: будет сидеть до последней секунды, а потом примет пулю в лоб — гуманнее, чем ловить трос и падать в бессконечность. — Нам Гю, тебе плохо? — Внезапный голос прямо возле уха выбил его из своих мыслей. Мин Су склонился над ним. Хотелось ударить, спихнуть за край, плюнуть в лицо, но тело работало в «энергосбережении»: руки дрожали, мысли искрили обрывками. — Отвали. — Он сжал пальцы на лодыжке Мин Су, едва толкнул — предел сил. — Отвали, придурок. Парень наклонился сильнее, будто хотел прошептать что-то важное. В его ладони блеснул тот самый крест — металлический знак, от которого и началась эта бойня внутри Нам Гю. — Из-за этого? — он качнул крестом перед его глазами, словно гипнотизируя. В следующую же долю секунды туман в голове рассеялся, оставив прозрачную, обжигающую пустоту. Сердце дрожало в груди, словно маленький зверёк в ловушке, а мысли, прежде смешанные и неясные, вдруг стали острыми, как лезвия: таблетка. Крестик на шнурке Мин Су манил своей ценностью, заключённой в обещании забвения. Хотелось вырвать из ладони металлическую надежду — принять его, проглотить и навсегда спрятаться от собственной боли за оболочкой лжи. Клятва измениться, врать себе хоть во что угодно, лишь бы больше не чувствовать этот всепоглощающий разрыв внутри, рвалась наружу вместе с возбужденным воздухом. Дрожащие пальцы уже тянулись к цепочке, но Мин Су отдёрнул руку. — Не смей! А то я сейчас её выброшу. Он стиснул крест так, что суставы побелели, и взвёл руку над головой, демонстрируя власть над чужой слабостью. Из горла Нам Гю вырвался вой, захлебнувшийся в рукаве. Нет, он не должен был опускаться до этого унижения: Мин Су не заслуживал ни капли просьбы, не стоял ни тени милосердия на лице. И всё же пальцы вцепились в знаке мольбы, тряслись. Кровь стыла в висках, а в горле застрял комок отчаянья. — Мин Су… я без этого не могу, — шептал он, почти беззвучно, но каждая глотка боли резала изнутри сильнее ножа. — Прошу… мне плохо. Он не играл. Ломка скручивала кишки оголёнными проводами. В этом беспорядке сознания, где каждая его клетка кричала о конце, не было места лжи. Казалось, весь мир сузился до единичной точки — таблетки, что хранились в кресте что сейчас держал Мин Су, могли смыть этот кошмар. Но вместо сочувствия парень сделал шаг назад и, отвернувшись, бросил его посреди моста словно ненужную куклу. — Хочешь? Вот и иди за ней. — прозвучало сухо, без капли сожаления. В этот миг что-то лопнуло внутри: панический холод мгновенно сменился раскалённой яростью. Он вцепился в край чужой кофты, словно в последнюю соломинку спасения, и вырвал под себя всю боль, всю ярость и страх в одном рывке. — Что, боишься? Неудачник хренов. — эта фраза вдруг рванула в него горячим камнем, обжигая и разрывая остатки страха. Дыхание моментально выровнялось, кровь закипела, страх мигом вытеснила злость. Лицо Мин Су растворилось перед ним во вспышках воспоминаний и ненависти. Хотелось столкнуть его сразу. Нам Гю вжал пальцы в собственный череп, они вцепились в волосы, будто пытались удержать в себе взрыв. Глубокий вдох — и в лёгких будто прорвавшая плотину волна вырвалась наружу, принося странное успокоение: боль обнажилась до костей, но стала осязаемой, понятной. Никто не мешает ему это сделать. Казалось, ещё мгновение назад сердце бешено колотилось от ужаса, но сейчас его кровь закипела, разлилась по жилам раскалённой лавой. Мин Су стоял перед ним, лицо каменное, губы плотно сжаты. Он был готов стереть Нам Гю с этой земли за одну лишь «чертовую стерву», за все те слова, что цепями стучали в сердце. Взгляд Мин Су был полон решимости и усталой жестокости, он нашёл ту самую точку, тот самый нерв, и давил на неё. Ясность прорезала туман в голове Нам Гю, и перед ним возникала одна простая истина — сопротивляться бессмысленно. Без предупреждения, тихо, словно столбом ветра подхваченный, он поддался порыву и толкнул Мин Су. Рывок вышел больше из животного инстинкта, чем из разума — и тот полетел назад. Время растянулось: в глазах у него застыло кадр за кадром — как парень, чьи мысли ещё не успели уследить за телом, носится вниз, в бездну холодной тьмы. В воздух ушёл короткий, будто детский вопль — мозг мальчишки ещё не успел понять, что происходит. Глухой удар. А что дальше? Он отряхнул от сознания мысль о том, что парень, занявший её место, уже мёртв. Мурашки катились по коже, но он заставил себя сделать шаг вперёд. Шагнул к кресту, покрытому плотным слоем крови. Сердце застучало в груди сильнее, чем когда-либо, похожее на барабанный бой в пустом зале. И что потом, он дойдёт до конца, и что? Пройдёт он моста, проголосует против продолжения, придёт её квартиру и выкупит её за любые деньги. Потом сделает ремонт, выпилит прогнившие доски на полу, избавится от соседских бычков, что сочится из его окна. Он закрасит каждое грубое ругательство, разрисованное в лифте, разбивая облупившуюся краску ярко-белой эмалью. В его жизни больше никогда не будет «404», больше никаких ошибок — кроме тех редких, что пока ещё казались ему умиротворяющими. Он сделал шаг и, словно во сне, перерыгнул через скакалку. Ноги вдруг подкосились, пульсирующие икры горели огнём, как будто вены наполнились раскалённой медью. Реальность до сего момента шла за ним с опозданием, но теперь она догнала и влилась в каждый нерв. Нам Гю прижал ладони к холодным рельсам моста, чувствуя под пальцами шероховатость металла. Сзади гулко перекатывались голоса игроков, где-то вдали звучала детская песенка, словно призрачный фон. А перед ним, едва различимый, маячил крест — такой чёткий, что хватило бы протянуть руку и взяться за его вершину. Тело нылило от усталости, страх вцепился когтями за лодыжки, стягивал икры, будто хищник, готовый рвануть за добычу. До середины моста осталось всего три решающих шага — и тонна сковывающей паники. Нам Гю пытался не думать, не слушать бешено колотящееся сердце. Два шага до него. Он не считал вдохи, потому что каждый из них отзывался в ушах раскатом грома. Один шаг. Рука скользнула, вспыхнув потом от чрезмерной влаги. Он боялся что когда дойдёт, то случайно ослабить хватку, выронит крест, словно этот обветшалый символ был единственной ниточкой, удерживающей его на грани. В суматохе он вытер ладони о колени, и взгляд невольно упал на него — холодный, тяжёлый, но единственная причина, по которой он окончательно не сдался и не поддался безмолвному зовущему голосу смерти. И снова её голос, пронзивший сознание ледяной стрелой: «Знаешь, а ты, оказывается, дешевле, чем я думала.» Слово «дешевле» эхом раскатилось в его сознании, отзываясь горькой пустотой: его слова действительно не стоили ни копейки. Ладони предательски дрожали, словно в них текла тонкая река холода, и он снова попытался схватить крест. Механизм скакалки совсем рядом снова заскрежетал. Он глубоко вдохнул и прыгнул ещё раз — движение было судорожным, полным боли и решимости. Сердце билось так громко, будто пыталось вырваться из груди, но вот он, крест, крышка с щелчком повернулся в нужное положение. Скрипнула задвижка, и перед ним медленно приоткрылась потайная дверь–ящик Пандоры. Пустое пространство внутри казалось бездонным колодцем тумана, бесформенный вакуум распахнул перед ним распрямившиеся объятия смерти. Холодные тени, словно живые щупальца, потянулись к нему, приглашая раствориться в безмолвии. Он втянул воздух полной грудью, вдохнув вместе с ним стальную горечь осознания. Лёгкие жгло, а в голове закружился тёмный вихрь мыслей. И вдруг — резкий, жгучий удар по щиколотке, как удар металлической кувалды: нога подкосилась, а в сознании мелькнуло — он даже не знал её адреса. — Игрок 124 выбыл.