Инструкции по выживанию, когда на тебе Елена

      Сторожевая башня. Поздний вечер. Свет приглушённый, воздух тёплый, как будто даже системы жизнеобеспечения решили не мешать — всем и так хреново.       На диване в позе усталого моржа развалился Алексей. Он уже третий час спит, укрывшись кем-то забытой курткой с чужой нашивкой и ворча что-то про борщ во сне.       На другом конце комнаты — Джон Уокер. Напряжённый, как натянутая струна, только вместо боевого настроя — злость и протеиновый батончик, который он третий раз со злостью кидает в стену. — Она. Снова. Это. Сделала.       Молчание. Даже Алексей перестаёт храпеть на секунду. — Кто «она» и что «это»? — невозмутимо интересуется Елена, даже не поднимая головы от чашки. Кофе давно остыл, но она продолжает пить — назло. Себе. Вселенной. Эйве. — Призрак. В душе. Снова. Через стену. Я там, значит, стою, пою себе, не трогаю никого, и тут — морда из кафеля. Ты знаешь, что бывает, когда ты видишь отражение, а оно двигается отдельно от тебя? — Это называется «травма», — подаёт голос Боб, не поднимая глаз от аптечки. Он уже минут двадцать сортирует таблетки по цвету, форме и моральной усталости. — Это называется «стиральный порошок на твоём лбу», — вставляет Алексей, не открывая глаз. — Джон, может, ты просто сам себе не нравишься? — Да она через шкаф прошла, когда я переодевался! — не унимается Джон. — Прямо через полку с носками! Сказала: «О, прости, не знала, что ты тут». Да КАК? — Как Призрак. У неё, типа, есть лицензия на телесное проникновение, — фыркнула Елена. — Хотя лично я бы забрала у неё эту лицензию. Или хотя бы выдала штраф за моральный ущерб.       Она смотрит в потолок, как будто надеется, что Вселенная подыграет и шлёт ей табличку с надписью: «Ты на испытательном сроке. Ещё немного — и обратно в ад.» — Она у меня через потолок фазировала, — тихо добавляет Боб, как будто рассказывает о погоде. — С чаем. Сказала, что чувствовала мою бессонницу.       Пауза. Очень долгая. — Бессонницу она чувствует, а чужую голую спину — нет? — приподнимает бровь Баки, материализуясь в проёме двери с лицом «я вас всех похороню, но сначала накормлю».       Он держит в руках планшет и непочатую бутылку воды, потому что теперь он — отец команды. Не по своей воле. Не по призванию. А по несчастному жребию. — У тебя хоть вода. У меня она фазировала в окно, когда я переодевалась, — с нажимом говорит Елена. — Спросила, «ты это сама себе или кому-то?». Я сказала, что если она не исчезнет за три секунды, я покажу, КОМУ.       Баки тихо усмехается. Джон снова пинает батончик. Алексей уже не спит — он наблюдает за происходящим с интересом, как за сериалом, где всё равно никого не любит. — Слушайте, — говорит Боб, нервно сдвигая таблетки в ряд. — Может, просто повесим табличку… ну, «частная жизнь» или «не фазировать без стука»? Я могу нарисовать. Красиво. — Ага, — Елена встала, потянулась, и её футболка чуть приподнялась, открывая полосу кожи. — И приклеим её ей на лоб. Чтоб фейзила через стены и чувствовала стыд кожей.       Баки скрещивает руки на груди. — Она же, вроде как, не специально. Просто привыкла, что ей ничего не стоит проходить сквозь преграды. Это… — …тупо, — отрезает Елена. — Некоторые преграды — не для прохождения. Некоторые преграды — это личные границы. А ещё — простыни, Боже мой, дайте людям возможность не делиться простынями с посторонними глазами! — Это звучит так, будто ты что-то задумала, — медленно говорит Баки.       Елена пожимает плечами, поправляя волосы. — Просто говорю, что иногда людям нужно обучение через опыт. Вот увидит она однажды… такое, что сама табличку повесит. И клей сама принесёт.       Боб тихо хмыкает, а в уголках его рта появляется редкая, почти мимолётная улыбка.       Он уже догадывается, что этот «опыт» не за горами.

***

      Один короткий взгляд. Боб смотрит на нее с обожанием, а в голове все еще не укладывается то, что она выбрала его. Он слушает ее голос и словно погружается в гипноз. Манящий тембр, переливающийся тёплой медью. Свет в её глазах — почти невыносимо яркий. А улыбка… Боже, эта улыбка разоружала, как весенний ветер в затхлой комнате одиночества.       Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как они сблизились, но за это время между ними возникла невидимая нить. Не натянутая — наоборот, тёплая, упругая, податливая. Теперь они могли прикасаться друг к другу без неловкости. Объятия стали привычными. Поцелуи — ожидаемыми. Но каждый из них, даже спустя время, всё ещё сводил его с ума.       Сначала всё было неловко, как в подростковых попытках понять, как правильно прикасаться губами к чьим-то чужим губам. Но теперь Боб смелел. Иногда даже перехватывал инициативу, пугая самого себя этой храбростью.       Елена сидела в кресле, читающая и безмятежная, как картина. Её взгляд бегал по строчкам книги, между бровей легла сосредоточенная морщинка. Он смотрел на неё, затаив дыхание. Как будто снова стоял у края высокой скалы, готовый прыгнуть, но не в воду — в неё. Он осторожно подошел к ней и посмотрел сверху вниз. — Боб? — она оторвалась от чтения и удивленно уставилась на него.       Неожиданно для себя, впрочем, и для Елены, он опустился на колени и аккуратно взял из рук книгу, убирая ее на пол. Её насторожённый взгляд прожигал кожу, но он не отступил. Их пальцы встретились и переплелись. Он бережно, почти благоговейно, поцеловал её ладонь. — Боб, может ты уже скажешь что-нибудь? — Елена, мягко говоря, была в растерянности.       С трепещущим сердцем затаив дыхание, она наблюдала за его действиями. В его глазах плескалась нежность напополам с заботой, словно она была чем-то хрупким, что можно повредить одним неосторожным движением. Своими теплыми пальцами он ласково коснулся ее челюсти и притянул к себе. — Мне просто не верится, что такая женщина могла выбрать… меня, — прошептал он ей в губы. Слова сорвались с дыханием, хриплым, обожжённым чувством. — Так позволь, я заставлю поверить, — она улыбнулась и неряшливо мазнула губами по подбородку, заставляя его прикрыть глаза.       Прикосновение. Невесомое, но будоражащее душу, вынуждающее покрыться мурашками все тело. Ее губы мягкие, приятные и слишком манящие. На вкус — солоноватые, как карамель с оттенком кожи.       Елена рвано вздохнула и отстранилась, попутно поднимаясь с кресла. Она легко коснулась его плеч и усадила в кресло. Сегодня ведет она.       Она села к нему на колени — грациозно, уверенно. Словно занимала своё место. Снова поцелуй. На этот раз более развязный и глубокий, с пошлым причмокивающим звуком, что Бобу на миг становится стыдно. Но всякий стыд испаряется, когда она касается его за самое сокровенное.       Он прикрыл глаза и вздрогнул, ощущая сносящие крышу прикосновения. Его руки неосознанно опустились на ее бедра и горячо обхватили их. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, не узнавая своего голоса. Он едва касался её, будто боялся, что она исчезнет, если надавит слишком сильно.       Пальцы дрожали, когда он поддел ткань её футболки, приподнимая её. Его ладонь коснулась горячей кожи живота. Бархатистая, гладкая, с лёгкими дрожащими мышцами под поверхностью. Он поглаживал её, будто пытался запомнить на ощупь каждую линию, каждый изгиб.       А она — только смотрела на него. Как на дар, как на чудо, как на мужчину, которого действительно хотела. Дыхание становилось прерывистым, жаждущим новых прикосновений и воздуха, того, что затаился между их телами. Елена небрежно скинула с себя мешающую футболку и с ухмылкой прильнула к его телу.       Боб успел лишь вздохнуть, казалось, температура изменилась, и неясно — это он случайно повысил или и вправду сам перегрелся. Она была слишком близко. И в то же время — всё ещё не рядом.       Он чувствовал, как от неё пахнет тёплым железом, солнцем и каким-то упрямым мятным лосьоном, который она ненавидела, но всё равно использовала.       Елена мягко провела пальцами по его волосам. Медленно, почти задумчиво. Он не пошевелился. Боялся спугнуть прикосновение. — Всё хорошо? — прошептала она. Голос — низкий, ласковый, почти неузнаваемый. Не дразнящий. Настоящий.       Он кивнул. Горло сжалось. На языке вертелось сто фраз, и все — неподходящие. Поэтому он просто обнял её.       Обнял так, будто она могла исчезнуть. Обнял, как тонущий хватает воздух. Как будто всё, что было до этой минуты — неважно. Только сейчас.       Её грудь прижалась к его груди, их дыхание смешалось, и это было… чересчур. Слишком. Слишком хорошо.       Она смотрела ему в глаза. Долго. Без фраз, без ухмылок. И он понял — она не шутит. Она здесь. Она с ним.       Не из жалости. Не от скуки. Просто — хочет. — Я… — начал он, но не закончил.       Потому что её губы коснулись его. Мягко. Уверенно. Спокойно. Без порыва — с нежностью, которую он не знал, как держать. Он ответил — неловко, но с жадностью. Его пальцы сжались на её талии, будто тело само поняло, как должно быть.       Она не торопилась. Не требовала. Целовала его как будто бы это ритуал. Как будто бы он — хрупкий сосуд, и каждое прикосновение должно быть выверено. Он чувствовал, как её губы двигаются, как в уголках её рта рождается слабая, трепетная улыбка.       Он коснулся её щёки — и затаил дыхание. Тёплая, нежная, словно внутри неё пульсировала весна. Он погладил кожу под пальцами и почувствовал, как она чуть прижалась к его руке. — Мне кажется, — прошептал он, — ты во сне приходила ко мне. — Я и сейчас не уверена, что это не сон, — ответила она, не отрываясь от его губ.       Он усмехнулся. Грустно. Счастливо. Странно. — Даже если и сон, — тихо сказал он, — не хочу просыпаться.       Елена тихо вздохнула и скользнула ладонью по его груди. Медленно. Лёгкими кругами, как будто рисовала что-то под кожей. Он закрыл глаза. Не от возбуждения. От чувства. От переполненности. От того, что вот она — рядом — и он может любить её не в уме, не в кошмаре, не на расстоянии. А сейчас. Здесь.       Она поцеловала его снова. Глубже. Он затаил дыхание. Мир стал мягким, как ткань под пальцами. Всё исчезло. Только она. Только её тепло. Её дыхание. Её сердце, отбивающее ритм в унисон его.       Он дрожал. Но не от страха. Он просто не верил, что может быть так… правильно.       Ловкие пальцы Елены забрались под его водолазку, и, не торопясь, мягко стянули её с головы. Ткань зашуршала по коже, как шелест ветра сквозь траву. Воздух показался особенно прохладным — будто комната затаила дыхание вместе с ним.       Боб вздрогнул. Не от холода.       От того, как трепетно её пальцы касались его тела — будто не просто прикасались, а настраивали его, как хрупкий музыкальный инструмент. Каждый мускул отзывался на прикосновение вибрацией под кожей. Щекоткой. Электричеством.       Она скользила по его торсу кончиками пальцев — едва-едва, как будто дразнила воздух. Он судорожно втянул дыхание. Нервы стали тонкими проводами, по которым пробегал ток — с шеи на ключицы, с плеч на грудную клетку. Её пальцы рисовали что-то невидимое, но несомненно важное.       И вдруг — вжух.       Звук расстёгивающейся молнии. В голове у Боба как будто оборвались сразу все мысли. Он резко выпрямился в кресле, дёрнулся от неожиданности — и оттого, что накатившее возбуждение оказалось почти физически ощутимым.       Елена съехала с его колен, её нос чуть не столкнулся с его губами. В какой-то безумной синхронности они оба замерли, слишком близко, слишком наэлектризованные. Их дыхание спуталось в воздухе. Тонкие токи пробегали по коже, как от прикосновения шерсти. Он смотрел в её глаза — тёплые, опасные. Взгляд, от которого пробивает дрожь.       И она улыбнулась. Беззаботно. Невинно. Почти по-детски.       Но руки её — совсем не были невинными.       Её ладони скользнули вниз — и брюки с него будто упали сами. Всё произошло так быстро, что у него не хватило времени ни на стыд, ни на протест. Только жаркий стыдливый трепет, мурашки по спине и кадык, который предательски дёрнулся, выдавая всё.       Она разглядывала его — неторопливо, со вкусом. Словно сканировала: где надавить, чтобы сорвать стон. Где коснуться, чтобы он взорвался. Он чувствовал это даже на расстоянии — внимание её пальцев, ещё до прикосновения. Он стал не телом, а катушкой напряжения. — Знаешь, — хрипло начал он, — мне иногда становится страшно, когда ты так смотришь. — Не бойся, я тебя не съем, — усмехнулась она и одним движением сбросила с себя лишнее. И в следующее мгновение — оседлала его, как будто вернулась туда, где должна быть. — Может… совсем чуть-чуть.       В подтверждение её губы прижались к его шее — сначала мягко, потом чуть болезненно. Укусы. Лёгкие, но оставляющие след. Боб не сдержался — судорожный вздох, хриплый, рваный. Тело само пошло навстречу — ближе, крепче, сильнее. Он обнял её, как будто она могла испариться, исчезнуть.       И когда она, медленно, с мрачной сосредоточенностью, начала опускаться на него — земля под ним сместилась.       Сначала — просто горячо. Потом — влажно, тесно, невыносимо живо. Он закрыл глаза, потому что смотреть было слишком. Слишком реально. Слишком чувствительно. Слишком сильно.       Она застонала первой. Прикусила губу, но не до конца. Уткнулась лбом в его плечо, и он услышал, как сбился её ритм дыхания. Его руки обвили её талию. Инстинктивно. Словно они родились для этого движения.       Когда она двинулась — всё затрещало. Не вслух — внутри. Тело заискрило от каждого её движения. Глубоко, медленно, с тягучим трением, которое не оставляло ни одного нерва незадетым. Боб тихо застонал, зажмурился, запрокинул голову. Ему казалось, он не выдержит.       Она двигалась будто в танце. Медленно. Задерживая дыхание. Как будто хотела выстроить его удовольствие по нотам — и сорвать последнюю. Смотрела на него как художник, уверенный в финальном мазке.       Елена задвигалась быстрее, и у Боба будто щёлкнул рубильник. Дыхание соскользнуло с ритма, грудь сжалась. Он прижал её крепче, уткнулся носом в висок и оставил смазанный, горячий поцелуй в уголке её губ.       Она тихо простонала и тут же притянула его лицо, требовательно, жадно — и губы встретились вновь. Но этот поцелуй был уже другим. Глубже. Грязнее. Жаднее.       Он пах страстью и доверием, солью и жаром. Он был соткан из всего, что они сдерживали — недосказанных слов, прикосновений, тишины между ударами сердца.       Её губы распахнулись под натиском его. Язык скользнул внутрь, мягко, но уверенно, и она содрогнулась — всем телом, каждой клеткой. Её руки вцепились в его плечи, ногти царапнули кожу. Тонкая дрожь прошла по спине. Она сжалась на нём, тёплая, пульсирующая, невыносимо настоящая.       Из её груди сорвался глубокий, захлёбывающийся стон — будто волна прокатилась сквозь неё, вырвав дыхание.       Боб прикрыл глаза. Голова запрокинулась, пальцы крепче вжались в её бёдра. Всё тело словно вспыхнуло изнутри — как электрическая вспышка под кожей. Он больше не чувствовал землю под собой. Только её. Только жар, мягкость, шелест её дыхания.              Каждое её движение было как удар сердца. Каждый звук — как искра, бегущая по нервам. — Лена… — выдохнул он, голос сорвался на хрип, будто его горло дрожало вместе с телом. Он не знал, как долго сможет терпеть. Да и не хотел. Она была слишком хороша, слишком настоящая, слишком живая в его объятиях.       Она вновь опустилась — глубже, с тем самым томным, вязким трением, от которого мир сужается до одной точки. До одного звука. До последнего толчка. — Я… — хотел сказать он. — Я знаю, — прошептала она ему в губы. — Дыши.       И он вдохнул. Глубоко. Последний раз. Потом всё распалось. Внутри — будто звёзды взорвались. Всё тело свело в жаркой вспышке, будто кто-то провёл огнём по нервам. Он судорожно обнял её, сжал, вжал в себя, захлебнувшись в пике.       Её имя вырвалось из него, как мольба. Она тоже дрожала. Согнулась, зарылась лбом в его плечо. Один, другой, ещё один толчок — и она застонала, чуть глухо, всхлипывая, будто выдыхала свою душу в его тело.       Тишина.       Тёплая. Глубокая. Безмолвная.       Только сердца, грохочущие в унисон.       Она не сразу подняла голову. Он не сразу ослабил хватку.       И именно в эту тишину, в это блаженное послесвечение — ввалилось чужое присутствие.       Потрескивание.       И… вибрация.       Прохладный поток воздуха прошёлся по полу. Из стены вынырнула рука. Потом — плечо. Потом — испуганное лицо Эйвы Старр, которая буквально вышла из гипсокартона, как крот из своей норы, и замерла на полпути.       На мгновение в комнате установилось абсолютное безмолвие. Елена застыла в обнимку с Бобом, прижавшись к нему лбом.       Боб смотрел на Эйву с таким выражением, как будто его поймали не то что с поличным — а как будто его душу вынули и повесили на крючок рядом с халатом. — …я… — выдохнула Эйва. — Я думала, здесь… никого… Я просто хотела… зарядку… для планшета… — Ты хочешь зарядку, а я — новый мозг, — отозвалась Елена мёртвым голосом, даже не двигаясь. — Я… я… я… — Эйва начала пятиться. Фазироваться назад ей не хватило духу. Она просто прошла мимо, закрывая лицо ладонями, протиснулась боком в стену, как будто можно было просто сделать вид, что ничего не было. — Прекрасно, — сказал Боб после долгой паузы. — Я теперь… не смогу… ни пить воду, ни есть, ни жить. — Ну, зато она теперь точно перестанет фазироваться без предупреждения, — пробормотала Елена и чмокнула его в висок, всё ещё не слезая с него. — Это, знаешь ли, был воспитательный секс.       Боб захихикал. Но это был такой смех, как у человека, который понял, что он умер, но ему уже всё равно.