«Приятные»Уроки бездны

Итэр проснулся…Память пришла к нему не как внезапный прорыв, а как медленное, неумолимое течение — подобно темным водам подземной реки, что когда-то омывали камни тренировочных залов Бездны. Итэр сидел на краю кровати, ладони впивались в колени, когда образы начали выплывать из тумана забвения, острые и болезненно живые. Первым пришло ощущение — мускульная память о напряжении, дрожь в руках от удержания силы, что рвалась наружу. Затем запах — холодный, влажный камень, смешанный с едва уловимым ароматом ее кожи, чем-то средним между ночным цветком и сталью. И он увидел ее. Скирк стояла перед ним в просторном подземном зале, освещенном лишь призрачным свечением грибов и кристаллов. Она была облачена в темные, облегающие тренировочные одежды, подчеркивающие каждую линию ее тела — стройного, гибкого, смертоносного. Ее серебристо-белые волосы были собраны в высокий хвост, открывая шею и острые черты лица. Сосредоточься, Итэр, — голос ее был низким, мелодичным, но в нем дребезжала сталь. — Бездна не прощает рассеянности. Она либо служит тебе, либо поглощает. Третьего не дано… Он помнил, как стоял тогда, молодой, полный страха и гордыни, пытаясь удержать фиолетовое пламя, клубящееся вокруг его ладоней. Оно вырывалось, обжигало стены, оставляя темные следы.Кости всмятку…Устал… Ты борешься с ней, — она подошла ближе, и ее холодная аура обволокла его. — Не надо бороться. Почувствуй ее как продолжение себя. Как дыхание. Ее пальцы коснулись его запястий — прикосновение было ледяным, но от него по телу разливалось странное тепло. Она направляла его руки, корректировала стойку, ее тело на мгновение прижималось к его спине, и он чувствовал каждую ее кривую, каждый мускул.Тело вновь скулит…Тело вновь болит.. .Вот так, — прошептала она прямо у его уха, и ее дыхание вызвало мурашки. — Теперь отпусти контроль. Позволь ей течь. И он отпустил. Сила хлынула, но уже не хаотично — направленным потоком, концентрированным лучом, что ударил в дальнюю мишень и рассыпался искрами. Первая победа. Первое истинное понимание. Хорошо, — в ее глазах, цветом напоминавших глубокий фиалковый сумеречный свет, мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Очень хорошо. Потом были долгие часы, сменявшиеся днями, а может, и неделями — в Бездне время текло иначе. Тренировки были изматывающими до слез, до дрожи в коленях, до темноты в глазах. Она не давала ему пощады, поднимая после каждого падения, ее слова бывали остры как лезвие. Слабость — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Встать. Еще раз. Но в перерывах, в редкие моменты затишья, когда он сидел, обессиленный, прислонившись к холодной стене, а она подходила и протягивала флягу с водой, — в эти моменты появлялась другая Скирк. Та, чьи пальцы могли столь же нежно вытереть пот с его виска, чей взгляд терял ледяную остроту, становясь задумчивым, почти... нежным. Он вспомнил первый поцелуй. Это было после особенно тяжелой сессии, когда он наконец смог создать стабильную сферу из энергии Бездны и удерживать ее десять долгих минут. Он стоял, тяжело дыша, сфера пульсировала у него в руках, а он смотрел на нее с изумлением. Она наблюдала молча, а потом подошла. Без слов. Ее ладонь легла на его щеку, повернула его лицо к себе. И она поцеловала его. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-утверждение, поцелуй-награда, полный властной нежности и обещания. В нем был вкус холодной воды и чего-то бесконечно темного, манящего. Его тело отозвалось мгновенным жаром, забыв об усталости, потянувшись к ней всем существом. Ты учишься, — сказала она, отдаляясь всего на сантиметр, их дыхание смешивалось. — И я рада. Тогда, в те дни, он жить без нее не мог. Она была и мукой, и бальзамом, и тренером, и искушением. Ее тело под тонкой тканью тренировочного костюма было картой, которую он жаждал изучить. Каждый случайный , каждое корректирующее прикосновение зажигало в нем огонь. Иногда, поздно, когда официальные тренировки заканчивались, она позволяла себе больше. Учила его читать язык тела — ее тела. Учила, где спрятаны уязвимые точки у существа из Бездны, и как до них дотронуться, чтобы вызвать не боль, а совсем другую реакцию. Он вспоминал ее глаза в полумраке их укрытия — они светились, как глаза хищной кошки, но в их глубине плясали искры, когда она смотрела на него. В этих глазах он видел не только учителя и повелительницу, но и женщину, одинокую и могучую, нашедшую в нем что-то родственное. Мы похожи, Итэр, — шептала она, ее губы скользили по линии его челюсти. — Осколки чего-то большего, затерянные в мирах, которые нас не понимают. Только здесь, в грани между светом и тьмой, мы настоящие. И он верил. Верил всем своим израненным, жаждущим силы сердцем. С ней он чувствовал себя цельным. Она не требовала от него быть «нормальным», не пыталась вытравить тьму. Она..Затачивала, как клинок. И в этой совместной работе, в этом танце силы и контроля, была странная, извращенная романтика. Они были союзниками по крови и тьме, любовниками в мире, где любовь всегда пахла опасностью и сталью. Но теперь, сидя в своей комнате в Фонтейне, с воспоминаниями, обрушившимися на него с новой силой, Итэр сжал кулаки до боли. Да, с ней было хорошо. Невыносимо, опасно, головокружительно хорошо. Его тело, пробуждаясь, все еще тянулось к призраку ее прикосновений. Его душа, эта растрепанная, раздвоенная сущность, кричала о потерянном единстве, которое она ему дарила. Я жить без нее не могу...— мысль пронеслась, ясная и пугающая. Но сразу же за ней поднялась волна сопротивления.Не хочу этого понимать. Потому что принять это — значит признать, что Клоринда со своим теплым, ясным светом — лишь временное убежище. Что выбор в пользу себя, который он с таким трудом провозгласил, может быть лишь иллюзией, если его душа по-прежнему в плену у ледяной королевы Бездны. Напряженность сжала его горло. Грусть, тяжелая и соленая, накатила на него. Он вспоминал не только поцелуи и прикосновения. Он вспоминал и боль. Боль от ее требований, от ее жестокой честности, от осознания, что ее путь — это путь вечного холода и одиночества на вершине власти. Та самая пустота, которую он видел в кошмарном видении. Он встал и снова подошел к окну. Фонтейн спал, мирный и неведающий о битвах, кипящих в душе одного человека. В стекле отражалось его лицо — уставшее, с тенью былой боли в глазах, но и с новой решимостью. Да, он вспомнил Скирк. Вспомнил всю — и учителя, и любовницу, и искусительницу. Вспомнил силу, которую она в него вложила, и цепи, которыми она его опутала. Он глубоко вздохнул, и в груди, где всего час назад бушевал конфликт, воцарилось странное, тревожное спокойствие. Принятие. Он не может жить без нее? Возможно. Но он не будет жить для нее. Не будет жить в ее тени, на ее условиях. Уроки Бездны, жесткие и сложные, данные тренером в лице Скирк, остались с ним. Умение управлять силой, чувствовать ее, быть ее хозяином — это был ее дар. И ее проклятие. Теперь ему предстояло сделать следующий шаг — использовать эти уроки не для того, чтобы стать ее принцем тьмы, а чтобы стать собой. Цельным. Со всей своей тьмой и всем своим светом. Он поймал свой отраженный взгляд в стекле и кивнул ему. Битва за душу не окончена. Но теперь у него было оружие. Память. И боль. И странная, горькая благодарность к той, что научила его выживать в самых темных глубинах. Спасибо, Скирк, — прошептал он в тишину комнаты. — И прощай. Но где-то в самом основании его существа, в той части, что навсегда отмечена фиолетовым пламенем, он знал — это не прощание. Это лишь отсрочка. Их пути снова пересекутся. И когда это случится, он будет готов. Не как ученик, и не как любовник. А как равный. Как Итэр. Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, упал на его руки. И на миг ему показалось, что вокруг пальцев пробежала легкая, почти невидимая фиолетовая дымка — эхо силы, эхо памяти, эхо той, чье имя навсегда было вписано в его душу. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, отсекая тихую пытку воспоминаний. В коридоре пахло воском для полов и прохладой каменных стен — запахи твердой, непоколебимой реальности Фонтейна. Однако внутри Итэра все еще бушевала бездна иного рода. Он двинулся вперед, но каждый шаг отдавался в его сознании не звуком каблука по плитам, а эхом далеких шагов по сырой пещерной породе. Призрак Скирк не отставал, плетясь за ним невидимой тенью. Он чувствовал на своей коже память ее прикосновений — то властных и корректирующих, то неожиданно нежных. Навстречу ему, окруженная ореолом мягкого света от канделябра, шла Навия. Увидев его, она ускорила шаг, и на ее лице расцвела привычная, солнечная улыбка. Но, вглядевшись, она замерла. Улыбка потухла, сменившись тревогой. — Итэр? Ты выглядишь так, будто видел призрака. Все в порядке? Ее голос, обычно такой звонкий и полный энергии, теперь звучал осторожно. Он был якорем в настоящем, и Итэр ухватился за него. — Просто... старые воспоминания, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим, слегка хриплым от внутренней бури. — Тренировки. Они были... интенсивными. Он прошел мимо, не в силах сейчас выдержать ее проницательный взгляд, полный участия и чего-то большего. Но Навия не отпустила так легко. Ее рука мягко коснулась его предплечья, заставив его остановиться. — Тренировки с ней? С той, из Бездны? — спросила она тихо. В ее голосе не было осуждения, только понимание и та боль, что возникает, когда видишь страдание близкого. — Они не оставляют тебя, да? Итэр закрыл глаза на мгновение. Перед ним снова всплыл образ: Скирк, ловящая его падающую руку во время изнурительного упражнения на контроль, ее пальцы, сплетающиеся с его пальцами на миг дольше, чем было необходимо. Сосредоточься. Я здесь. Никуда не денусь… — Нет, — выдохнул он, открывая глаза и встречая взгляд Навии. В ее синих глазах отражался его собственный смятенный образ. — Они часть меня. Как шрамы. — Некоторые шрамы болят, когда меняется погода, — мудро заметила она, не убирая руки. Ее тепло, живое и земное, было таким отличным от холодильной ауры Скирк. Оно не требовало, не испытывало. Оно просто было. И в этой простоте была своя, уязвимая сила. — Ты не должен оставаться с ними наедине. Мы... я здесь. Его сердце, разрываемое между прошлым и настоящим, сжалось. Он видел в Навии все, чего не было в Скирк — открытость, искренность, готовность любить без условий, связанных с силой или тьмой. Но именно это и пугало. Он боялся окрасить этот свет своей внутренней тенью. Боялся, что его тяга к холодной, всепоглощающей силе Бездны в итоге причинит боль этому живому, яркому пламени. — Я знаю, Навия, — голос его сорвался. — И это... это делает все сложнее. Он не смог объяснить, что имел в виду. Что сложнее — забыть уроки Скирк или принять безусловность Навии? Что сложнее — жажду власти или жажду простого человеческого тепла? Навия не стала настаивать. Она лишь слегка сжала его руку и отпустила. — Иди. Но помни, что ужин в восемь. И Фурина обещала испечь свой знаменитый яблочный пирог. Тебе нужно что-то... земное. — Она снова попыталась улыбнуться, и в этой улыбке была вся ее стойкость. Он кивнул, без слов благодаря ее за понимание, и пошел дальше, к выходу в сад. Ночь встретила его прохладой и густым ароматом ночных цветов. Воздух был чистым, без привкуса подземной сырости и статики темной энергии. Он запрокинул голову, глядя на звезды, такие далекие и безмятежные. И тут, в тишине, он снова услышал ее голос — не в ушах, а в самой глубине сознания, там, где была выжжена ее печать. Бегство в простые радости не изменит того, кто ты есть, Итэр. Ты можешь есть их пироги, наслаждаться их улыбками, но голод, который у тебя внутри... его утолит только сила. Только понимание. Только я… Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Это не было воспоминание. Это было... присутствие. Отзвук той связи, что никогда не разрывалась до конца. — Я не бегу, — прошептал он в ночь, звездам, призраку в своей голове. — Я выбираю. Каждый день заново. Но в его словах все еще звучала напряженность. Потому что выбор — это не разовое действие. Это постоянная битва. И тело его, научное ее касаниям, все еще помнило экстатическое освобождение, когда темная энергия лилась через него беспрепятственно, под ее одобряющим взглядом. Душа все еще тосковала по той странной, болезненной целостности, что он испытывал рядом с ней. Скамья в глубине сада показалась ему спасением. Он опустился на нее, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань одежды. Грусть, тихая и глубокая, как тот колодец в Бездне, где они впервые по-настоящему поговорили, накрыла его. Это была грусть по потерянному раю, который, возможно, и был адом. По человеку, которым он мог бы стать — всесильному, холодному, не знающему этих мучительных раздвоений. По женщине, которая понимала каждую частичку его тьмы, не моргнув глазом. Он вспомнил ее глаза в момент редкой, неприкрытой уязвимости, когда она, уставшая после схватки с чудовищем Бездны, позволила себе прислонить голову к его плечу. Всего на минуту. Тогда он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо — не из-за власти, а потому что был нужен. Был опорой для того, кто казался непоколебимым. Жить без нее не могу... — мысль вернулась, но теперь в ней было не отчаяние, а горькое прозрение. Возможно, так и есть. Часть его, высеченная в темных залах под землей, навсегда останется с ней. Но другая часть — та, что смеется за ужином с Навией, спорит о тактике с Клориндой, наслаждается тишиной в библиотеке с Фуриной — эта часть жива. И она борется. Напряжение между этими полюсами и было его настоящей жизнью. Не чистая тьма Скирк и не чистый свет Фонтейна, а этот мучительный, прекрасный переходный час — сумерки его души. Вдалеке послышался смех — легкий, серебристый, вероятно, Фурины. Звук настоящей, текущей жизни. Итэр поднял голову. Звезды больше не казались такими далекими. Они просто были. Как и он. Он не изгнал призрак Скирк. Он дал ему место в тени своих воспоминаний, признав его силу и боль. А сам сделал шаг из тени в лунный свет сада, где пахло землей, цветами и обещанием теплого, домашнего пирога. Его путь не был отречением. Он был балансом. И пока он дышал этим ночным воздухом, слушал далекий смех и чувствовал под ладонями шероховатость камня скамьи, он понимал — этот баланс, хрупкий и напряженный, и есть его настоящая сила. Сила выбора, который он делает снова и снова, не как ученик Бездны, а как Итэр. Тишина сада, казалось, сжалась вокруг Итэра, став не успокоением, а вакуумом, в который хлынули волны прошлого. Лунный свет, падавший сквозь листву, дробился на тысячи холодных бликов, и каждый стал осколком зеркала — тем самым «стеклом», что режет не кожу, а душу, оставляя невидимые, но жгучие раны воспоминаний. Он сидел на скамье, но внутренне падал. Падал обратно в ту бездну, где время текло иначе, а воздух был заряжен статикой нездешней силы и запахом её — Скирк. Она стояла перед ним, освещенная лишь тусклым, фосфоресцирующим светом пещерных кристаллов. Тренировка сегодня была не на силу, а на тонкость — умение сплетать энергию Бездны в призрачные, почти невесомые нити. — Ты мыслишь слишком грубо, — её голос был низким, в нём звучала не критика, а констатация факта. — Сила — это не только кулак. Это палец, прикосновение, взгляд. Мысль. Он пытался, на лбу выступил пот. Тёмно-фиолетовая энергия вихрилась у его пальцев, но ломалась, рассыпалась, как разбитое стекло. — Расслабься, — она подошла так близко, что он почувствовал холод, исходящий от её тела. Её руки легли поверх его, пальцы скользнули между его пальцами, сплетясь в странном, интимном жесте. — Чувствуешь? Это не внешний поток. Это ты сам. Твоё дыхание. Твой пульс. Её дыхание касалось его шеи. Тело Итэра отозвалось знакомым, мучительным притяжением — смесью благоговения, страха и всепоглощающего желания. С ней он всегда был на острие: между болью и экстазом, между поражением и триумфом, между тем, чтобы быть сломленным, и тем, чтобы стать сильнее. И он почувствовал. Энергия перестала бороться, подчинилась, превратившись в тонкую, сверкающую нить, послушную его мысленному приказу. Скирк не убрала руки. Она прижалась лбом к его спине, и это редкое, почти беспомощное проявление усталости от неё ранило его сильнее любого лезвия. — Видишь? — прошептала она, и в шёпоте прозвучала не гордость учителя, а глубокая, одинокая грусть. — Мы можем создавать и прекрасное. Даже из этой тьмы. Даже из нас. Потом был тот вечер. Вернее, то, что они считали вечером. После успеха она была странно молчалива. Они сидели у подземного озера, в котором отражались светящиеся споры. Она смотрела на воду, а он смотрел на неё. На изгиб её губ, обычно твёрдых, теперь расслабленных. На длинные серебряные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. На бледную кожу шеи, где пульсировала жила. — Знаешь, что самое страшное в понимании силы? — спросила она вдруг, не глядя на него. — Что? — Что однажды ты осознаешь, как хрупко всё остальное. Как стекло. Люди, их чувства, их миры... их тепло. К нему так легко потянуться. И так легко порезаться. Или разбить. Она повернулась к нему. В её фиалковых глазах стояла та самая хрупкость, о которой она говорила. Та самая уязвимость, которую она показывала лишь в такие редкие, украденные у Бездны мгновения.  — Я могу разорвать пространство, Итэр. Но я не знаю, как удержать то, что... греет, — её голос сорвался. И в этот миг она была не Повелительницей Бездны, а просто женщиной. Потерянной. Одинокой. Он потянулся. Прикоснулся к её щеке. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её кожа была прохладной, как мрамор, но под ней чувствовался живой трепет. Этот поцелуй был не как предыдущие. Не награда, не урок. Это было падение. Молчаливое признание в том, что они оба сломаны. Что они — осколки разных миров, и только вместе, прижимаясь острыми краями друг к другу, они могут создать хоть какую-то, пусть искажённую, картину целого.  В нём была горечь понимания, солёный привкус тоски по чему-то безвозвратно утерянному и безумная надежда, что в этом тёмном месте они могут быть этим «чем-то» друг для друга. Позже, когда она спала, доверчиво прижавшись к нему в редкие часы настоящего отдыха, он смотрел на неё и думал, что любовь, возможно, и есть самое опасное стекло. Прозрачное, позволяющее видеть душу другого. Острое, способное причинить невыносимую боль. И невероятно хрупкое. Резкий звук лопнувшей где-то вдалеке ветки вернул его в сад Фонтейна. Он вздрогнул. По щеке катилась слеза, холодная, как прикосновение тех подземных кристаллов. Он не сразу понял, чья она — его нынешнего, тоскующего по прошлому, или того, прошлого Итэра, который уже тогда предчувствовал эту боль. Грусть накрыла его тяжёлой, свинцовой волной. Это была не просто ностальгия. Это было оплакивание. Оплакивание того человека, которым он был с ней — более цельного в своей разрушенности, более сильного в своей зависимости. Оплакивание той женщины, что скрывалась за маской холодной наставницы — ранимой, одинокой, желавшей тепла, но знавшей лишь, как обращаться со льдом. «Как стекло...» — прошептал он. Он разбил этот хрупкий мир, что был у них? Или она? Или сама Бездна, что всегда была между ними третьей? Теперь у него были другие люди. Другие тепла. Но они были... иными. Более прочными, как камень, но и не такими... ослепительно-опасными. С Клориндой не было этой всепоглощающей, губительной страсти. С Навией — этой глубины молчаливого понимания тьмы. С Фуриной — этого союза двух одиноких душ на краю пропасти. Он чувствовал себя предателем. Предателем по отношению к той части себя, что навсегда осталась с ней в темноте. И предателем по отношению к тем, кто здесь, в свете, пытался дать ему новый дом, не зная, что сердце его всё ещё затянуто паутиной теней. Со стоном он наклонился, уронив голову в ладони. Воспоминания были не картинками. Они были призрачными ощущениями: холод её кожи под его пальцами, запах озона и ночных цветов в её волосах, вкус её губ — всегда с лёгкой горчинкой силы. Его тело, его душа по-прежнему тянулись к этому призраку с болезненной силой. «Жить без неё не могу...» — это было не желание, а диагноз. Констатация внутренней ампутации. Но вместе с тоской поднималась и другая эмоция — гнев. На себя. На неё. На эту невыносимую двойственность. Почему она показала ему это тепло, эту уязвимость, если их путь был обречён? Чтобы сделать прощание невыносимым? Чтобы он навсегда носил в себе этот осколок стекла, этот шип памяти? Он поднял голову. Глаза, полные невыплаканных слёз и внутренней бури, встретили отражение луны в далёкой луже. Разбитое, искажённое, состоящее из десятка дрожащих осколков. Таким он и чувствовал себя. Не цельным человеком, выбравшим путь, а мозаикой из разрозненных частей: Итэр-ученик Скирк, Итэр-союзник Фонтейна, Итэр, что тянется к Клоринде, Итэр, что боится сделать больно Навии... Внезапно сзади раздался мягкий, узнаваемый шорох платья. Не быстрый и энергичный, как у Навии, а тихий, осторожный. — Итэр? — голос Фурины был похож на звук колокольчика, но приглушённого печалью. — Я... видела, как ты вышел. И долго не возвращался. Он не обернулся, не в силах сейчас показать ей своё лицо. Она подошла и села рядом на скамью, сохраняя дистанцию, но само её присутствие было тёплым и плотным, как плед в холодную ночь. — Опять там? В тех воспоминаниях? — спросила она, и в её голосе не было ревности. Только понимание. Фурина, со своей тихой мечтательностью и скрытой глубиной, иногда видела больше, чем другие. Он кивнул, сжав горло. — Они... режут, — выдавил он. — Стеклом, — просто сказала она, как будто это было самое естественное сравнение в мире. Он наконец посмотрел на неё. В её огромных, светлых глазах он увидел не осуждение, а отражение собственной боли. Она тоже что-то потеряла. Что-то своё. И носила эту потерю тихо, как носят в сердце старый, дорогой медальон, края которого тоже могут поцарапать. — Я не знаю, как собрать себя воедино, — признался он с пугающей откровенностью. — Кажется, что самые важные части... остались там. С ней. Фурина медленно протянула руку и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. Её прикосновение было лёгким, как дуновение. — Возможно, собирать и не нужно, — прошептала она. — Возможно, нужно просто научиться жить с осколками. Аккуратно. Не забывая, какие из них острые. И помня, что даже из разбитого стекла, если поймать свет правильно, может получиться радуга. Её слова не изгнали боль. Не вернули ему целостность. Но они создали маленькое, тихое пространство, где эта боль могла просто быть. Где он не был обязан выбирать между прошлым и настоящим сию секунду. Он перевернул руку и сжал её пальцы, ища опоры в этом простом, человеческом контакте. Призрак Скирк отступил на шаг, но не исчез. Он знал, что вернётся. Снова и снова. Острыми осколками в сумерках его души. Но сейчас, в лунном свете, держа за руку ту, что понимала язык тихой грусти и разбитых вещей, он мог просто дышать. И в этом дыхании, смешанном с ароматом ночных цветов и запахом далёкого дождя, была своя, хрупкая и горькая, правда. —Скирк…