Она и в будущем и в прошлом и в настоящем….

Следующим утром солнце Фонтейна оказалось обманчиво ласковым. Оно заливало тренировочные площадки позади Палас-Мермонии золотым светом, но тепло его не проникало сквозь кожу Итэра. Он стоял посреди пустого плаца, ощущая под ногами не мягкий песок арены, а холодный, отполированный тысячами шагов камень подземного зала. Клоринда появилась беззвучно, как всегда. Не так, как Скирк — та всегда предваряла своё появление сгущением тишины, ощущением падения давления, как перед бурей. Клоринда просто возникала, будто была частью этого утра, этого света. — Ты просил тренировки, — сказала она, её голос был ровным, профессиональным. Но в глубине тёмно-синих глаз Итэр уловил ту же тень беспокойства, что и вчера у Навии. — Готов? Он кивнул, не доверяя голосу. Готов ли он? Его тело, натренированное в Бездне, жаждало движения, разрядки, способа выплеснуть кипящую внутри сумятицу. Но душа цепенела. Они начали с разминки — плавных, отточенных движений. Клоринда демонстрировала упражнение, а он повторял. Её тело в практичном тренировочном костюме было воплощением функциональной грации: длинные линии, сильные, но не перекачанные мышцы, каждое движение экономное и точное.  Совершенно иное, чем у Скирк. Та двигалась как тень, как жидкость — её гибкость была почти противоестественной, а сила скрывалась до последнего момента, чтобы обрушиться сокрушительным ударом. Память нахлынула, не спрашивая разрешения. Он и Скирк в пещере, где сталактиты свисали, словно клыки древнего чудовища. Не разминка — сразу схватка. Её атаки были беспощадны, направлены на то, чтобы выявить малейшую слабость, малейшую брешь в обороне. Он падал, поднимался, снова падал. Его тело гудело от боли. — Боль — это просто сигнал, — говорила она, стоя над ним, её силуэт вырисовывался на фоне светящихся грибов. — Не враг. Прислушайся к нему. Пойми, что он пытается тебе сказать. И превзойди. Он превзошёл. В тот день, в ярости от бессилия, он впервые ощутил, как энергия Бездны не просто течёт сквозь него, а становится им. Он контратаковал с такой скоростью, что даже она не успела среагировать полностью, лишь отвела удар в сторону.  Их тела столкнулись, и они рухнули на каменный пол вместе. Она оказалась сверху, её серебряные волосы спадали на его лицо, а в глазах, расширенных от неожиданности, горело что-то дикое, восхищённое. — Вот так, — прошептала она, и её губы были так близко. — Вот кто ты есть. Не сдерживай этого. И она поцеловала его — нежно, вопреки всей только что бушевавшей жестокости. Это был поцелуй, смешанный с вкусом крови на его губах и озоном её силы. Это был поцелуй, который обещал, что в этой боли есть высший смысл, что они вместе на краю чего-то великого и страшного. — Итэр! Сосредоточься! Голос Клоринды вернул его в настоящее. Он стоял в неправильной стойке, его руки опустились. Она смотрела на него с лёгким frown, но в её взгляде не было раздражения Скирк. Была озабоченность. — Прости, — пробормотал он, поправляя стойку. — Не надо извинений, — сказала она мягко. — Но если мы здесь, будь здесь полностью. Иначе это бессмысленно и опасно. Она была права. Абсолютно права. Скирк никогда не говорила «опасно». Она говорила: «Смертельно. Выбирай: быть мёртвым или быть внимательным». Её уроки были квинтэссенцией напряжённости, где каждая ошибка могла стать последней, а поощрением за успех была сама возможность дышать дальше... и её мимолётное одобрение, которое значило больше, чем все сокровища поверхностного мира. — Давай попробуем спарринг, — предложила Клоринда, принимая боевую стойку. — Без оружия. Только тело и базовые элементы. Покажи, что помнишь. Он кивнул. Они сошлись. И это было... иное. Совершенно иное. Атаки Клоринды были быстрыми, точными, технически безупречными. Они исходили из классической школы фехтования и рукопашного боя Фонтейна. Предсказуемые в своей эффективности. Он парировал, уворачивался, контратаковал.  Его тело, вымуштрованное в хаосе Бездны, двигалось на автопилоте, находя бреши в её защите, которые были не ошибками, а сознательным выбором — она проверяла его, подставлялась, чтобы увидеть его реакцию. Скирк не «проверяла». Она искушала. Её стиль был непредсказуемым, жестоким, почти кинетической поэзией разрушения. Она не подставлялась — она создавала иллюзию открытости, которая оборачивалась смертельной ловушкой. С ней каждый спарринг был танцем на краю ножа, где партнёр мог в любой момент превратиться в убийцу, а поцелуй — смениться удушающим захватом. Он вспомнил её руки. Длинные пальцы, умеющие с нежностью поправить прядь его волос и с той же точностью нащупать болевую точку, чтобы вывести из строя. Он вспомнил, как однажды, после особенно изнурительного спарринга, она массировала его спазмированные мышцы.  Её прикосновения были твёрдыми, знающими каждое волокно, каждое сухожилие. От боли постепенно рождалось облегчение, а затем — что-то большее. Он лежал на холодном камне, а её руки скользили по его спине, и этот контраст — ледяная поверхность под ним и разогревающее тепло её ладоней — сводил с ума. Он перевернулся, поймал её взгляд. В её фиалковых глазах плясали огоньки — усталость, удовлетворение, голод.  Не сказав ни слова, она наклонилась и прикоснулась губами к его груди, прямо над сердцем, затем ниже, к прессу... Она изучала его тело как карту, и каждый её поцелуй, каждое прикосновение языка было и уроком анатомии, и актом обладания. — Довольно! Итэр отшатнулся, как от удара. Он стоял, тяжело дыша, а перед ним, отступив на шаг, была Клоринда. На её обычно бесстрастном лице читалось смятение. И понимание. Его рука была занесена для удара, который он не помнил, как начал. Удара, который был бы слишком жёстким, слишком... бездонным. Ударом Скирк. — Ты... ты был где-то далеко, — тихо сказала Клоринда, опуская руки. — И не здесь. Ты сражался с призраком. Стыд, острый и жгучий, залил его. Он опустил руку, чувствуя, как энергия, готовая вырваться, болезненно замирает в жилах. Он видел в её глазах не страх, а печаль. Печаль от того, что она видит битву внутри него и не может в ней участвовать. — Прости, — снова сказал он, и это слово звучало пусто. — Я... не справляюсь. Она подошла ближе, но не прикасалась к нему. Её синие глаза изучали его лицо, словно ища там того Итэра, которого знала. Того, что был до того, как треснули дамбы его памяти. — Со мной ты в безопасности, Итэр, — произнесла она с непривычной для неё мягкостью. — Ты можешь упасть. Можешь ошибиться. Я поймаю. Я не дам тебе разбиться. И в этот момент его сердце разорвалось окончательно. Потому что Скирк никогда не обещала безопасности. Она обещала истину. Даже если она ранит. Даже если убьёт. Падай, — говорила она. — Разбейся. И посмотри, из каких осколков ты соберёшь себя заново. Я буду ждать. Буду наблюдать. И если соберёшься правильно — мы продолжим. Если нет... значит, ты никогда и не был тем, кем я считала. Обещание Клоринды было любовью. Терпеливой, защищающей, человеческой. Обещание Скирк было... страстью. Безудержной, требовательной, божественной в своей жестокости. Она любила не того, кто он есть, а того, кем он мог бы стать — могущественного, равного, тёмного повелителя. Клоринда, казалось, любила его самого — сломленного, запутанного, опасного. — Я не знаю, кто я, — хрипло признался он, глядя на свои руки. Руки, которые могли нежно коснуться щеки Навии и в следующую секунду изрыгнуть уничтожающую всё энергию Бездны. — Я не знаю, чего хочу. От неё... или от тебя. Клоринда замерла. Ветер поиграл тёмной прядью её волос, выбившейся из строгой причёски. На долю секунды её броня бесстрастия дала трещину, и он увидел боль. Настоящую, глубокую боль. — Я не прошу тебя выбирать, — сказала она наконец, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь её клинков. — И не буду сравнивать себя с призраком из твоего прошлого. Я здесь. Сейчас. Я... — она запнулась, что было для неё невероятно редко. — Я забочусь о тебе. Таким, какой ты есть. Даже если часть этого «есть» всё ещё принадлежит ей. Он посмотрел на неё — на эту сильную, гордую, невероятно одинокую женщину, которая научилась скрывать своё сердце за мастерством дуэлянта. Она предлагала ему убежище. Спокойную гавань. Тепло, которое не обжигало, а согревало. А Скирк... Скирк предлагала шторм. Вечное падение. Холод, который проникал в самые глубины и заставлял чувствовать себя живым только на контрасте с ним. Она предлагала не убежище, а родной дом в самом сердце урагана. Грусть опустилась на него таким тяжелым, неподъёмным покрывалом, что он едва устоял на ногах. Это была грусть по невозможному выбору. Грусть по тому, что он не может быть двумя людьми одновременно.  Грусть по Скирк, по её глазам, в которых он видел отражение своей собственной тьмы, принятой и облагороженной. И грусть по Клоринде, по её тихой, не требующей ничего силе, по её теплу, которое он так отчаянно боялся осквернить своей внутренней бурей. — Она учила меня... не бояться себя, — прошептал он, глядя куда-то сквозь Клоринду, в прошлое. — Даже самого тёмного, самого ужасного. Она смотрела на это и говорила: Это тоже часть силы. Это тоже часть тебя. Прими. И используй. Клоринда слушала молча. Её лицо было каменной маской, но в уголках глаз собрались лучики морщинок от напряжения. — А я, — она сделала паузу, подбирая слова, — я хочу научить тебя... не бояться быть слабым. Хоть иногда. Хоть на мгновение. Показать уязвимость и не быть за это уничтоженным. Позволять другим... ловить тебя. Это были два разных языка. Две разных вселенных. Одна — где сила была высшей ценностью и единственной гарантией существования. Другая — где ценностью была связь, доверие, возможность опустить щит. — Я не знаю, смогу ли, — голос его сломался. — Моё тело... оно помнит её уроки. Помнит, что расслабление — это смерть. Что доверие — это слабость. Что любовь... — он замолчал. — Что любовь? — тихо спросила Клоринда. — Что любовь — это самое опасное оружие. Им можно убить. Или быть убитым. Тишина повисла между ними, напряжённая и горькая. Потом Клоринда сделала шаг вперёд. И ещё один. Она остановилась так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло, слышал её ровное дыхание. Она подняла руку и медленно, давая ему время отстраниться, коснулась его щеки. Её пальцы были тёплыми, слегка шершавыми от рукоятей оружия и тренировок. Совершенно не такими, как у Скирк. — Я не Скирк, — сказала она чётко, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было вызова. Была лишь спокойная, неумолимая правда. — Я не научу тебя владеть Бездной. Я не пойму твою тьму изнутри. Но если ты захочешь... я научу тебя жить с ней. Не как с господином или оружием. А как с частью себя, которую не нужно ни выставлять напоказ, ни стыдиться. Просто... частью. Её прикосновение, её слова, её тихая, непоколебимая уверенность стали тем самым стеклом, которое резало — но по-другому. Оно резало иллюзии. Резало надежду на то, что можно вернуться в прошлое. Резало своей простой, невыносимой человечностью. Итэр закрыл глаза. Перед ним пронеслись два образа: Скирк, целующая его в полумраке пещеры, её тело, холодное и податливое, прижимающееся к нему в обещании абсолютного, всепоглощающего единства. И Клоринда здесь, сейчас, её тёплая ладонь на его щеке, предлагающая не единство, а союз. Не слияние, а партнёрство. Кого выбрать? Ту, что сделала его сильным, но оставила шрамы, которые ноют при каждой перемене погоды в душе? Или ту, что предлагала залечить эти шрамы, даже если это означало никогда больше не чувствовать той божественной, опасной силы в полную меру? Он не знал. И в этом незнании была самая страшная мука. Он наклонился, прижавшись лбом к её плечу. Не в порыве страсти, как с Скирк, а в жесте бесконечной усталости и беспомощности. Клоринда не отстранилась. Её рука скользнула с его щеки на затылок, мягко удерживая его. Она не говорила «всё будет хорошо». Она не говорила ничего. Она просто стояла, крепкая и настоящая, как скала, о которую разбивались волны его тоски. И в этой тишине, в этом простом человеческом прикосновении, Итэр позволил грусти накрыть себя с головой. Он плакал. Беззвучно, сотрясаясь от рыданий, которые вылились наружу после стольких дней и ночей внутренней борьбы. Он плакал по Скирк, по потерянному раю в аду. По той части себя, что навсегда осталась с ней в темноте.  И плакал от страха перед этим новым, тёплым светом, который предлагала Клоринда — страха, что он его не заслуживает, что он его испачкает, что однажды ему снова придётся выбирать, и он причинит боль этой сильной, молчаливой женщине, что держала его сейчас. Клоринда не шевелилась, лишь её пальцы слегка перебирали его волосы. Её собственное дыхание было ровным, якорем в шторме его эмоций. Она принимала его слёзы, его боль, его раздвоенность — не как учитель или любовница, а как... союзник. Как человек, который решил, что он того стоит. Несмотря ни на что. Когда слёзы иссякли, он остался стоять, опустошённый, прислонившись к ней. Напряжённость никуда не делась — она была в самой ткани этого момента, в невысказанном выборе, в тени призрака, что наблюдала за ними с края его сознания. Но в этой напряжённости теперь было место и для чего-то ещё. Для хрупкого, нового понимания. Он не сделал выбор. Возможно, он не сможет сделать его ещё очень долго. Но он понял кое-что. С Скирк он чувствовал себя богом, заточённым в теле смертного. С Клориндой... он чувствовал себя просто человеком. Сломанным, запутанным, но человеком. И, возможно, именно этого ему сейчас и не хватало больше всего — права быть просто человеком. Со всеми своими осколками. Он медленно выпрямился, отстранился. Его глаза были красными, лицо мокрым, но внутри буря немного утихла, сменившись ледяным, ясным спокойствием опустошения. — Спасибо, — прошептал он, его голос был хриплым от слёз. Клоринда кивнула, убирая руку. Её лицо было серьёзным, но в уголках губ таилась тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не грусть в её глазах. — Мы закончили на сегодня, — сказала она деловым тоном, но в нём не было холодности. Была бережность. — Иди, отдохни. Солнце ещё высоко. Он кивнул и, повернувшись, побрёл прочь с плаца. Песок скрипел под ногами, солнце грело спину, но внутри по-прежнему стоял холод подземелья. Клоринда смотрела ему вслед, и её рука невольно поднялась, коснувшись того места на её щеке, где могли бы быть его слёзы, если бы она позволила себе такую слабость. Её сердце, обычно закованное в лёд дисциплины, ныло от сочувствия и от собственной, глубоко спрятанной боли. Она видела в нём ту же борьбу, что когда-то вела сама — борьбу между долгом и желанием, между силой и нежностью, между одиночеством вершины и уязвимостью связи. Жить без неё не могу...— услышала она эхо его невысказанных мыслей. А я, — подумала она, глядя на его удаляющуюся спину, — не знаю, смогу ли жить, если ты выберешь её. Но выбор... должен быть твоим. И она осталась стоять одна на залитом солнцем плацу, где тени от облаков бежали по песку, такие же изменчивые и неуловимые, как счастье, за которое они оба боялись ухватиться. А где-то в глубине, в тени её собственной души, шевелился холодный страх — страх, что никакие тренировки, никакая преданность и терпение не смогут конкурировать с магнетическим притяжением той, что познала все тайны его тьмы и приняла их без колебаний. Комната Итэра в Палас-Мермонии была тихой и просторной, залитой послеобеденным солнцем, которое золотистыми прямоугольниками ложилось на паркетный пол. Он лежал на спине на кровати, уставившись в потолок с лепниной — изящные завитки цветов и листьев, так непохожие на суровые, острые очертания сталактитов в его прежнем «доме». Тело его, уставшее после утреннего спарринга с Клориндой, было расслаблено, но разум метался, как пойманная птица. Прикосновение Клоринды все еще горело на его коже — теплое, реальное, пугающее своим спокойствием. Он поднял руку, глядя на пальцы, которые могли бы ответить на это прикосновение… но не сделали этого. Почему? Потому что где-то глубоко внутри мышечная память ждала другого — холодного прикосновения, которое не просто принимало, а требовало, захватывало, владело. Он вспомнил. Не тренировку. А момент после. В пещере, где капала вода, создавая эхо. Он лежал на разложенном спальном мешке, всё тело гудело от переутомления и микроразрывов. Скирк сидела рядом, её спина прислонилась к каменной стене. Она молчала, глядя в темноту за пределами их маленького круга света. Потом, не глядя на него, протянула руку. Её пальцы коснулись его брови, затем мягко провели по виску, смахнув влажные волосы. Это было прикосновение, лишенное всякой страсти или намерения. Оно было просто… фактом. Как будто она проверяла его реальность. Или свою. — Сегодня ты был почти совершенен, — сказала она тихо, и в её голосе не было привычной стальной ноты. Была усталость. Глубочайшая, космическая усталость. — И это почти… страшно. — Почему? — его собственный голос звучал хрипло. Она наконец посмотрела на него. В её фиалковых глазах плавало что-то неуловимое, почти человеческое. — Потому что когда ученик приближается к мастеру… мастеру больше нечего дать. И нечего скрывать. Она наклонилась. И поцеловала его. Но это не был поцелуй триумфа или обладания. Это был поцелуй прощания. Сладкий, медленный, полный горького предчувствия. В нём был вкус вечности и тлена. Её руки обняли его, прижали к себе с такой силой, словно она пыталась вдавить его в себя, сделать частью своей собственной плоти, чтобы никогда не терять. Он чувствовал биение её сердца — редкое, глухое, как удары молота о наковальню где-то в самых недрах мира. И своё сердце, бешено стучавшее в ответ, как бы умоляя: «Возьми. Сделай частью. Я не хочу ничего больше». В этой комнате, в Фонтейне, Итэр сглотнул комок, вставший в горле. Его рука опустилась на грудь, где до сих пор, ему казалось, остался отпечаток её тела. Грусть, которую он чувствовал тогда, рядом с ней, была иного рода. Это была грусть обречённых — тех, кто знает, что их прекрасный, уродливый рай не может длиться вечно. Что сам факт его существования уже является аномалией. А что он чувствовал сейчас, после утра с Клориндой? Грусть потери? Или грусть невозможности? Невозможности отдаться этому простому, тёплому свету полностью, потому что часть его души навсегда адаптировалась к темноте и тосковала по её специфическому, леденящему прикосновению. В дверь постучали. Тихо, но твёрдо. Он знал, кто это, ещё до того, как сказал:  —Войдите.. Клоринда вошла. Она уже переоделась из тренировочного костюма в свою обычную форму — элегантную, тёмную, с акцентами синего и золота. В руках она держала небольшой деревянный поднос с чайником и двумя фарфоровыми чашками. — Я подумала, тебе может быть нужно… что-то тёплое, — сказала она, поставив поднос на небольшой столик у окна. Её движения были точными, лишенными суеты. Она не смотрела на него прямо, давая ему пространство. — И… поговорить. Если захочешь. Он медленно сел на кровати. Поговорить. Со Скирк они редко разговаривали в привычном смысле. Они обменивались фразами, которые были больше похожи на заклинания или удары кинжалом. Они понимали друг друга на уровне инстинктов, на уровне энергии, вибрации тьмы. — О чём? — спросил он, и его голос прозвучал глухо. Клоринда налила чай. Аромат лаванды и чего-то древесного наполнил комнату. Успокаивающий, домашний. Скирк пила только ледяную воду из подземных источников. Иногда — горький отвар из местных грибов, который бодрил, но оставлял металлический привкус на языке. — О том, что происходит внутри тебя, — она повернулась к нему, чашка в её руке казалась невероятно хрупкой. — Ты сражаешься с тенью. И тень… побеждает. Не потому, что она сильнее. А потому, что ты отдаёшь ей свою энергию. Свою тоску. Она подошла и протянула ему чашку. Их пальцы едва коснулись. Он взял чашку, чувствуя исходящее от неё тепло. Оно обжигало, но приятно. — А что, если я не хочу перестать тосковать? — вырвалось у него, и он тут же пожалел о своих словах. Но они были правдой. Клоринда не ответила сразу. Она села в кресло напротив, держа свою чашку обеими руками, как бы согреваясь. Её взгляд был прикован к золотистой жидкости. — Тогда ты обречёшь себя на вечную пытку, — сказала она наконец, и в её голосе не было осуждения. Была печаль. Та же печаль, что была в её глазах на тренировочном плацу. — И обречёшь на боль тех, кто пытается дотянуться до тебя в этом мире. — Она тоже пыталась дотянуться, — прошептал он, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Только её способ… он был похож на захват. На усмирение дикого зверя. И это… работало. Я чувствовал себя понятым. Принятым. Даже в своём самом тёмном проявлении. Клоринда закрыла глаза на мгновение, будто собираясь с силами. — Я не могу принять твою тьму, Итэр, — сказала она тихо, открывая глаза. В них была невыносимая честность. — Я не понимаю её. Она пугает меня. Не потому, что она зла. А потому, что она чужая. Она из иного измерения, с иными правилами. — Она сделала паузу, её пальцы сжали чашку чуть сильнее. — Но я могу принять тебя. Человека, который несёт в себе эту тьму. Я могу стоять рядом с тобой, даже когда она вырывается наружу. Я могу… пытаться понять ту боль, что её породила. Не саму тьму, а боль. Это всё, что я могу предложить. И это, я знаю, ничто по сравнению с тем полным слиянием, что было у вас. Её слова ударили в самую сердцевину его раздвоенности. Да, Скирк предлагала слияние. Полное растворение границ. Она не принимала его тьму — она была её частью, а он — частью её. Это было всепоглощающе. Это было божественно. И невыносимо одиноко в конечном итоге, потому что в этом слиянии стирался он сам. Итэр. Оставалось только Мы. Мы — дети Бездны. А Клоринда… она предлагала разделение. Она — здесь, со своим светом, своими страхами, своей человечностью. Он — там, со своей тьмой. И между ними — мост. Хрупкий, наведённый усилием воли, доверием, которое нужно было выстраивать каждый день заново. Это было трудно. Это было утомительно. Но в этом была… возможность остаться собой. — Когда она касалась меня, — начал он, и слова текли сами, вырываясь из глубины, — это было как будто… она касалась не кожи, а самой души. Нет, даже глубже. Ядра моей силы. Она знала каждую трещинку, каждую вспышку. И в её прикосновениях не было страха. Было узнавание. Как будто она говорила: «А, это снова ты. Мой хаос. Мой порядок». Он посмотрел на Клоринду. На её лицо, которое обычно было таким непроницаемым. Сейчас оно было беззащитным перед его откровением. Он видел, как она сжимает губы, как глотает, как её собственные внутренние демоны шевелятся в глубине синих глаз. — А когда касаюсь я? — спросила она, и её голос едва не сорвался. Это был самый уязвимый вопрос, который он когда-либо слышал от неё. Он отставил чашку, встал и подошёл к окну. Город Фонтейн жил своей жизнью — элегантной, шумной, поверхностной. Миром, который он должен был защищать. Миром, который Скирк презирала как «игрушку смертных». — Когда касаешься ты… я чувствую кожу, — сказал он честно, глядя в окно. — Тепло. Живое, человеческое тепло. И я чувствую… разлом. Пропасть между тем, что на поверхности, и тем, что бушует внутри меня. Твоё прикосновение не проникает туда. Оно остаётся снаружи. Как будто ты гладишь стекло, за которым бушует шторм. За его спиной воцарилась тишина. Грубая, разбивающая сердце правда повисла в воздухе. Он слышал, как она медленно выдыхает. — Значит, я никогда не смогу дотянуться до тебя по-настоящему, — прошептала она. Это был не вопрос. Это был приговор. Он резко обернулся. — Но ты дотягиваешься до меня! — воскликнул он, и в его голосе впервые зазвучала страсть, отчаяние. — До той части, которая хочет быть здесь! Которая устала от вечного шторма! Которая хочет просто… тишины. Простого тепла. Ты дотягиваешься до человека, которым я мог бы стать, если бы… если бы не она. Он подошёл к ней, опустился на колени перед креслом, чтобы быть с ней на одном уровне. Он не смел прикасаться к ней. Но его глаза умоляли. — Она дотягивалась до монстра во мне. До силы. До чего-то древнего и страшного. И я любил её за это. Боже, как я любил её за это. Но этот монстр… он не может любить в ответ. Он может только обладать. Поглощать. А человек… человек может. Клоринда смотрела на него, и по её щеке скатилась единственная, идеальная слеза. Она не смахнула её. — Ты говоришь, как будто это два разных существа, — сказала она хрипло. — Монстр и человек. Но это ты, Итэр. И тот, и другой. Целое. И ты заставляешь меня выбирать, какую часть любить. А я… я не могу выбрать. Я вижу тебя всего. И это разрывает меня на части. Теперь это была её правда, высказанная вслух. Её боль. Она любила его — и свет, и тьму. Но её собственная натура, её собственная человечность отшатывалась от этой тьмы, не понимала её. Она была разорвана между чувством и инстинктом самосохранения. Между любовью к нему и страхом за него… и за себя. Итэр, наконец, поднял руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Он коснулся её щеки, поймал ту слезу подушечкой большого пальца. Её кожа была такой мягкой, такой живой под его пальцами. Такой хрупкой. — Я не хочу разрывать тебя, — прошептал он. — Я не хочу причинять тебе боль. Может быть… может быть, мне нужно уйти. Пока я не разобрался с этим. Пока я не смогу принести тебе целого себя, а не одни осколки. Её рука молниеносно накрыла его руку на её щеке, удерживая её там. Сила её хватки была удивительной. — Нет, — сказала она твёрдо, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь — огонь дуэлянта, который не отступает. — Ты не убежишь. И я не отпущу. Боль — это часть этого. Часть нас. Если ты научился принимать свою тьму, научись принимать и эту боль. Нашу боль. Она потянула его руку к своим губам и прижалась к его костяшкам. Её губы были тёплыми, мягкими, дрожащими. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-вызов. И в этот миг что-то в нём дрогнуло. Та самая стена, что отделяла «монстра» от «человека», дала трещину. Не потому, что её пробила сила, а потому, что её обошло… это простое, человеческое, упрямое чувство. Она не пыталась достучаться до его тьмы. Она достучалась до его одиночества. До того мальчика, который был так напуган своей собственной силой, что готов был принять любые условия, лишь бы его не отвергли. Он наклонился вперёд, и их лбы соприкоснулись. Он закрыл глаза, вдыхая её запах — кожи, ткани, чая, чего-то неуловимого, что было просто ею. Не озоном и ночными цветами. А чистым мылом, потом от тренировок и твёрдой решимостью. — Я боюсь, — признался он в пространство между ними, и это было самое страшное признание из всех. — Боюсь, что если я позволю себе… это… то, что между нами, то моя связь с ней окончательно умрёт. А я… я не знаю, кем буду без неё. Без этой боли. Без этого голода. — Тогда будь тем, кто ты есть с этой болью, но несмотря на неё, — прошептала она в ответ. Её дыхание смешивалось с его. — Не выбирай между нами. Просто… будь. Здесь. Со мной. Прямо сейчас. И пусть завтра наступит завтра. Это был не ответ. Это был путь. Не решение, а процесс. Мучительный, медленный, полный срывов и отступлений. Но путь. Он не знал, сможет ли он по нему идти. Не знал, хватит ли у него сил нести и тоску по Скирк, и эту новую, хрупкую надежду, что теплилась в груди рядом с Клориндой. Но впервые за долгое время он почувствовал, что у него есть выбор. Не между двумя женщинами, а между двумя способами существования. Между жизнью в прошлом и жизнью в настоящем, каким бы болезненным оно ни было. Он приоткрыл глаза. Их взгляды встретились на расстоянии в сантиметр. В её синих глазах он увидел отражение собственного страха, собственной неуверенности. Но также увидел и силу. Не бездонную, холодную силу Скирк, а другую — упрямую, человеческую, ту, что заставляла её вставать после каждого падения, защищать тех, кого она любила, даже ценой собственного сердца. И он поцеловал её. Медленно, неуверенно, как будто впервые. Это был поцелуй не слияния, а встречи. Двух одиноких островов, протягивающих друг другу мостки через бурный океан воспоминаний. В нём не было всепоглощающей страсти Скирк. В нём была нежность, смешанная с горечью, надежда, смешанная со страхом, и обещание попробовать. Просто попробовать. Когда они оторвались, в комнате стемнело — солнце скрылось за зданием напротив. Они сидели на полу, её в кресле, он на коленях перед ней, их руки сплетены. Грусть никуда не делась. Она висела в воздухе, густая и сладкая, как сироп. Грусть по тому, что было, и страх перед тем, что может никогда не наступить. Но в этой грусти теперь была точка тепла. Маленькая, дрожащая, но реальная. — Я не обещаю, что смогу забыть, — сказал он тихо. — Я и не прошу, — ответила она, её пальцы сжали его. — Просто… когда вспоминаешь, вспоминай и о том, что здесь есть кто-то, кто ждёт тебя в настоящем. Даже если это настоящее… режет по живому. Он прижал её руку к своей груди, туда, где билось сердце, всё ещё несущее в себе отголоски фиолетового пламени. — Оно и режет, — согласился он. — Но, кажется, это та боль, без которой… не бывает жизни. Настоящей жизни. За окном зажглись первые огни Фонтейна. Мир продолжался. И ему предстояло научиться жить в нём — не как беглецу из Бездны, не как ученику Скирк, а как Итэру. Человеку с разбитым сердцем, который, возможно, только начинал понимать, что самые глубокие раны — это не те, что наносят лезвия тьмы, а те, что оставляет любовь. И той, что была. И той, что есть.