Глава 21. танцующие королевы (и короли)

После ужина, когда дом немного стих, но окна всё ещё дышали светом, Джордж взял Нирэлль за руку и повёл в сторону одной из комнат наверху. Он не тащил, не торопил – просто шел рядом, крепко держа её, как будто ему было важно чувствовать, что она не исчезнет. — Тут хоть немного тише. — Он закрыл за ними дверь. — Удивительно, но даже когда в доме десяток человек, можно найти тишину... с тобой. Нирэлль села на старый диван под окном. Комната была простая, с мягкими пледами и видом на задний двор. Джордж присел рядом. Несколько секунд они просто молчали. А потом она сказала: — Я скучала. Простой, тихий голос, которым она никогда не говорила ни с кем другим. Только с ним. Только так – когда никто не слышит. Джордж чуть замер, как будто эти слова были волшебством. — Скажи ещё раз. — Он смотрел на неё, будто боялся, что это была иллюзия. — Я скучала. Очень. — она улыбнулась и опустила глаза. — И я рада быть здесь. Снова. Он не ответил сразу. Просто потянулся и обнял её, уткнувшись носом в её шею. Тепло, пряно пахло домом – чистыми простынями, деревом и яблочным пирогом. — Ты не представляешь, как я... — он замолчал. — Ладно, представляешь. Я просто очень рад, что ты здесь. — Джордж... — она тихо рассмеялась. — Знаешь, я решила. Это лето – моё. Без мадам Х, без планов. Я устала быть кем-то другим. Эти два месяца я просто Нирэлль. И я хочу провести их с тобой. — И с Фредом. — ухмыльнулся Джордж. — И с Амари. И с Тео, который, кстати, украл у меня последнюю булочку. — И с Гарри, который случайно разбудил портрет бабушки Блэк в три часа ночи, потому что хотел чай. — Нирэлль тихонько засмеялась. — Я долго не могла успокоиться после твоего письма с этой историей. Юнко решила, что я сумасшедшая. Он смотрел на неё, на её живое лицо, на голос, который он мог слышать лишь в эти редкие, закрытые моменты. — Да. С ними. Но главное – с тобой.

***

Лето шло тихо и тепло. В доме Блэков царила удивительная жизнь: пахло пирогами, скрипучими полами и пролитым сливочным пивом. Утром кто-то обязательно падал с лестницы – чаще всего Рон или Тео. Джинни бегала босиком, Гермиона всё время теряла перо, а Фред устраивал розыгрыши, которые разбудили бы даже полтергейста. Амари однажды поставила пластинку и начала танцевать прямо на кухне, утащив за собой Джорджа и Гарри. Рон мрачно жевал тост с джемом, пока Гермиона заставляла его повторять заклинания. Тео сидел у окна с книгой, но краем глаза следил, не выйдет ли Амари во двор. Нирэлль же чаще просто наблюдала. Наблюдала – и записывала в блокнот их имена, звуки, обрывки фраз. Но по вечерам, когда дом замирал – кто-то читал, кто-то мыл посуду, кто-то чесал кота, – Джордж подходил к ней, обнимал сзади и тихо говорил: — Ну что, пчёлка, скажешь мне сегодня хоть слово? И она, только ему, только в ответ, шептала: — Сколько угодно. Он усаживался рядом, они болтали – о детстве, о школе, о пирожках, о мечтах. О том, как когда-нибудь у них будет свой дом и магазин с вредилками. О том, как он откроет её дверь, и она скажет: «Добро пожаловать в сказку». И это лето было как раз такой сказкой. — Эй. — однажды сказал он, когда свет лампы отбрасывал на потолок золотые тени. — Ты ведь всё еще любишь меня, да? — Да. — улыбнулась она. — Всегда. И дом спал, а они – нет. Потому что пока другие спят, живут те, кто любят. И этим летом – они жили. Однажды, после бесконечных уговоров Близнецов и Джинни – с щенячьими глазами, уговором "ну мам, ну пап, пожалуйста!" – им наконец-то разрешили съездить на пляж. Настоящий пляж. Не магический водоём, не пруд с заклинаниями, а обычное, тёплое, живое море в двух часах езды от Лондона. Поездка началась громко и хаотично. Джордж и Фред наперебой спорили, кто будет сидеть у окна, пока Амари уже делала кучу фоток на камеру с Джинни. Тео упрямо пытался читать, несмотря на то, что ему дышали в ухо и подпевали какой-то старой маггловской песне, которую нашёл Гарри. Нирэлль сидела прислонившись к окну, наблюдая за пролетающими полями, пока Джордж, сидя рядом, подсовывал ей конфеты и шептал глупости. Когда они прибыли, берег будто встречал их объятиями. Песок был горячим и мягким, вода синей и почти небрежной. Солнце висело высоко, и всё вокруг выглядело будто нарисованным. Лай собак, крики чаек, детский смех, перекрикивающиеся семьи – всё сливалось в шумный, тёплый гул, в котором хотелось потеряться. — Кто первый в воду – тот не учит зельеварение весь следующий семестр! — заорал Фред, и тут же побежал. — Это не так работает! — крикнула Джинни, но уже сбрасывала обувь. — Так нечестно, у тебя ноги длиннее! — вопила Амари. Они бросались в воду, как будто входили в свободу: Гарри, Рон, Джинни, Амари, Фред и Джордж. Гермиона вначале надулась и осталась на берегу с полотенцем, но, как только Рон громко плюхнулся рядом с ней и окатил всех водой, она взвизгнула и, на удивление, тоже ринулась в море. Нирэлль встала у кромки воды. Волны лизали её пальцы, а волосы трепал ветер. Тео стоял рядом, щурясь на солнце. — Ты думаешь, нам тоже надо? — спросил он, лениво. Она посмотрела на него и одними руками показала: — Ты – нет. Я – да. – и побежала к воде, вдруг – резко, легко, как будто она стала частью ветра. И как раз в этот момент Джордж, заметив её приближение, с дьявольской ухмылкой набрал полную пригоршню воды и выплеснул ей в лицо. Она остановилась, вся блестящая, капли на ресницах. Мгновение – и она рванула за ним. — Джордж Уизли, берегись! — крикнула Амари со смехом. — Прости! Это было... актом дружбы! — отбивался Джордж, отступая в воду. Нирэлль, хоть и молчалива, не нуждалась в словах: она плеснула ему в грудь так, что он отшатнулся. Затем прыгнула ему на спину, что они оба нырнули под воду. Он захохотал, как и все остальные. — Всё, сдаюсь, сдаюсь! Но учти, война объявлена. На берегу Гарри лежал, откинувшись на полотенце, и смотрел, как Гермиона и Рон опять спорят, кто должен был нести сумку с едой. Голос Гермионы был острым и чётким, Рон сердито бурчал, Гарри закатил глаза. — Это же отпуск. — вздохнул он. — Хотя бы пять минут без сцены. Тео, натянув шляпу, лежал на боку и бросал камушки в ведро Хлои. Амари заплетала косу Джинни, а Джордж сел рядом с Нирэлль на мокрый песок. Она смотрела вдаль, в море. Его рука едва коснулась её, когда он написал пальцем на её ладони: "Счастлива?" Она ответила жестом: — Очень. День закончился с запахом солнцезащитного зелья, солёных волос и разбросанных полотенец. В фургоне почти никто не говорил – Гарри спал, прижавшись к окну, Рон клевал носом на плече Гермионы, Амари шептала что-то Тео, а Нирэлль положила голову на плечо Джорджа. Когда они вернулись в дом Блэка, всё казалось одновременно уютным и выжженным солнцем. Молли, увидев их состояние, только всплеснула руками: — Вы же как из войны вернулись! — Точно! — Фред рухнул на диван. — Но мы выжили. И вот они, растянувшись в гостиной: кто на подушках, кто прямо на полу. Джинни развязала мокрые волосы, Гермиона перебирала ракушки в банке, Гарри уже на половине пути ко сну. — Я больше не чувствую свои ноги, — простонал Рон, распластавшись поперёк кресла. — Я не чувствую вообще ничего, — подхватил Гарри. — О, сейчас почувствуете, — сказала Амари с озорной искрой в глазах. И она включила старенький маггловский плеер, нашла нужную песню, громко, с торжеством нажала кнопку. И заиграла "Dancing Queen" от ABBA. — You can dance, you can jive... — зазвучало по дому. — Having the time of your life! — подпела Амари, вытаскивая Джинни за руку. — Нет. — отозвался Тео с пола. — Даже не думай... — О да. — сказала она и уже тянула его за руку, пока Фред начал пританцовывать рядом. — Нет. — простонал Рон. — Только не опять. — Да-да-да! — вскрикнула Амари. — Это наш гимн лета! Через пару секунд в комнате уже кружилась Джинни, подпрыгивал Фред, Гарри делал вид, что не знает этих людей, но всё равно раскачивался в такт. Гермиона хлопала в ладоши, Рон отбивался подушкой. И вдруг Джордж, широко улыбаясь, потянул Нирэлль за руки. Она вздрогнула, но поднялась, и – в свете лампы, в пыльной, уютной гостиной, с ногами босыми, в тени от штор и звуках лета – они закружились. Тихо, мягко, нежно. Она не говорила, но Джордж чувствовал всё. В каждом её взгляде, в каждом шаге, в лёгком наклоне головы, в том, как её пальцы сомкнулись на его запястье. И в ту ночь, в доме, полном детей и тайн, с прошлого стирались краски боли. Оставалось только это: их лето. И оно было их. Той же ночью, Дом уже стих: где-то наверху посапывал Фред, Гермиона бормотала что-то во сне, в коридоре тихо хлопнула дверь ванной. В своей тайной комнате под лестницей, скрытой между заклинаниями и упрямством, Джордж и Нирэлль вновь спрятались от всего мира. Они устроились на мягком пледе у окна. Джордж сидел сзади, обнимая Нирэлль за плечи, подбородком опираясь на её макушку. Она не шевелилась, только ловила взглядом звёзды, водя пальцем по стеклу – как будто хотела дорисовать на небе ещё одну. Долгое молчание вдруг нарушилось её движением. Нирэлль повернулась к нему лицом, глаза в полутени блестели – и молча вытащила что-то из-под майки. Серебристая цепочка мягко скользнула по коже и легла между ними. В её ладонях была подвеска: старинные часы-кулон. Она аккуратно раскрыла их. Сначала – циферблат: стрелки двигались медленно, но уверенно, будто им тоже были дороги эти минуты. А потом – фотография на внутренней стороне крышки. Маленькая, совсем крохотная Нирэлль, с двумя смешными косичками, в объятиях мужчины, улыбка которого напоминала солнечный день. Он был светловолосым, с добрыми глазами – точь-в-точь, как у неё. Мужчина держал девочку на руках, а в её объятиях был плюшевый медведь – лохматый, потрёпанный, но явно любимый. — Это... — её голос дрогнул. — Подарил мне отец. Джордж замер. Это был первый раз, когда он видел Дэвида Питчера. Не через чужие рассказы, не сквозь шёпот взрослых. А прямо перед собой. И он узнал глаза. Не было сомнений – они были её. Тёплые, внимательные, живые. Её дыхание было тёплым, прерывистым, но она не плакала. Просто держала в ладонях кулон – как что-то хрупкое, что нельзя отпускать. — А медведь?.. — мягко спросил он. Она чуть усмехнулась. — Мама выбросила его. Но часы я успела спрятать. — Ты прятала их всё это время? Нирэлль кивнула. Прикусила губу, словно боялась, что от слов всё потеряет ценность. — Боялась, что она выкинет и их тоже? — тихо произнёс Джордж. — Да. Он не стал говорить, что с ней этого больше не случится. Что теперь всё будет иначе. Эти слова всегда казались ему фальшивыми – их не держали. Вместо этого он просто накрыл её ладони своими, замкнув их вместе вокруг кулона. — Они у тебя. — сказал он. — И ты – у меня. Этого никто не сможет выбросить. Нирэлль подняла взгляд. Медленно. Глаза её были влажными, но не от слёз – от всего, что в ней жило и что она больше не прятала. Она не говорила. И всё же Джордж слышал её лучше, чем если бы она выкрикнула это на весь дом. Он бережно поцеловал её в висок. Потом чуть ниже – в щёку. Затем прижался лбом к её лбу, а пальцы продолжали сжимать кулон, который звенел тихо, как сердце в тишине. Как то раз, когда к ним присоединилась Анджелина, они решили покататься на велосипедах. Солнце клонилось к закату, когда колёса велосипедов с шумом пронеслись по дороге. Пыль поднималась мелким облаком, жёлтая трава гнулась под порывами тёплого ветра, и в воздухе висел запах августа – лёгкий, сухой, пахнущий яблонями и солнечными досками. — ВЛЕВО! ВЛЕВО! — кричал Фред, как будто участвовал в погоне на мётлах. — Это не квиддич, гений! — отозвалась Амари, чуть не врезавшись в него. — Дай мне место! — Это экстремальное вождение, — поправил Джордж, оборачиваясь через плечо. — Нирэлль, ты в порядке? Нирэлль ехала сразу за ним – сосредоточенная, но с сияющими глазами. Щёки у неё покраснели, волосы выбились из-под повязки. Она показала большой палец вверх, а потом добавила жестом: — Вы все психи. — Переведи! — потребовала Анджелина, выруливая рядом. — Она говорит, что мы – психи, — с гордостью перевёл Тео. — А это, в нашем случае, комплимент. — Слушайте, — Амари тормознула резко и, подпрыгнув на месте, слезла с велосипеда. — Нам нужно фото. Ну срочно. Я чувствую, как воспоминание ускользает. — Фред, вытащи камеру! — скомандовал Джордж. — Я что, ваш хронограф? Тем не менее, Фред уже копался в рюкзаке, и спустя минуту они стояли в ряд: кто-то с поднятым велосипедом, кто-то на руле, кто-то с кривой гримасой. Джордж вытянул руку с камерой, пока Амари громко орала: — УЛЫБАЙСЯ, НИРЭЛЛЬ! Я ЗНАЮ, ТЫ МОЖЕШЬ! И Нирэлль действительно улыбалась. На её лице была та особая, редкая улыбка, когда человек не играет – когда просто есть, среди своих, на земле, которую знает наизусть. Щёлк. Вспышка. — Ну вот, теперь мы официально самые красивые люди этого района. — Амари забрала фотоаппарат. — Надо будет подарить Хагриду, он любит коллекционировать странные вещи. После фото они ещё долго катались, иногда в молчании, иногда переговариваясь через плечо. Иногда кто-то уезжал вперёд и ждал остальных на повороте. Они делали круги, заезжали в поле, катались вдоль водоема, и даже – против всех правил – переехали по мосту, на котором уже лет десять как было написано «проезд запрещён». В какой-то момент Джордж замедлил ход, и Нирэлль поравнялась с ним. Он наклонился ближе, словно между делом. — Тебе весело? — спросил он тихо. Она кивнула, а потом показала жест: — Это моё лето. Он понял. — И ты моё.

***

Конец августа.

В книжной лавке было тепло, пахло старой бумагой, новыми чернилами и тонкой пылью, которую рассеивал солнечный свет. Нирэлль стояла у полки с блокнотами, проводя пальцем по тиснёным обложкам. Её губы были слегка поджаты – сосредоточенность. Где-то неподалёку смеялась Амари, убеждая Гермиону купить ей ручку с блестящим наконечником, на что та возмущённо возражала: — Это же ни капли не практично, ты точно на ней испортишь всю контрольную! — Но она же светится, Гермиона. Ты вообще умеешь радоваться жизни? И вдруг... — Ну конечно. Я знала, что найду тебя именно здесь. — Голос был холодный, чёткий, режущий, как лезвие. Нирэлль вздрогнула. Медленно обернулась. Агата стояла за её спиной. В сером строгом платье, будто всегда собиралась на похороны. Лицо – каменное. Глаза – блестели от упрёка. Нирэлль вытянула руки и спросила жестами: — Что ты здесь делаешь? — Как что? — Агата сложила руки на груди. — Мои дети бегут от меня, я их ищу. Всё логично. Она опустила взгляд – прямо на цепочку у Нирэлль на груди. — Вижу, ты всё ещё носишь его часы. — Голос звучал с нажимом, с прицельной злобой. — Я думала, ты их выкинула. Как нормальная девочка, которая хочет забыть свои ошибки. Нирэлль выпрямилась, её жесты стали чётче: — Ты много думаешь. Я прятала их от тебя. Потому что знала, что ты выкинешь. — Она сделала особенный знак на «ты», обвела пальцем воздух, будто вычеркивая её из своей жизни. — Но больше не буду. Я буду носить их с гордостью. Агата прищурилась. — С гордостью? Ты даже не знаешь, кто он на самом деле был. Этот человек разрушил всё. — Он был моим отцом. — показывала Нирэлль, руки дрожали. — А ты... ты... Агата резко шагнула к ней. — Не смей. Но было поздно. Нирэлль подняла руку и показала чётко, без страха, глядя ей в глаза: — Ты – самая отвратительная женщина в моей жизни. Гермиона откуда-то сзади тихо ахнула. Агата сорвалась мгновенно. — Ах ты... — Она рванула цепочку с такой силой, что металл больно царапнул Нирэлль по ключице. — Посмотрим, как долго ты будешь этим гордиться! И прежде чем кто-то успел среагировать, Агата шагнула к распахнутому окну между книжными стеллажами и выбросила часы наружу. Секунда – и они исчезли в ярком солнечном воздухе. Металл блеснул, словно последний взгляд. — НЕТ! — мысленно закричала Нирэлль, и без колебаний бросилась к выходу. Она толкала двери, натыкалась на покупателей, выскочила на улицу – под раскалённое солнце, в шум толпы, в панике. Она смотрела по сторонам, не дышала. Асфальт, клумбы, ливнёвки, мостовая... Нигде. Слёзы застилали глаза. — Нирэлль! Это был Джордж. Он бежал из соседней лавки, увидев, как она выскочила, – запыхавшийся, встревоженный, с рыжими волосами, скомканной футболкой. Он остановился, глядя на неё, растерянно. — Эй. Что произошло? Почему ты... ты плачешь? Нирэлль показала судорожно, дрожащими руками: — Она... выкинула папины часы, Джордж! Он нахмурился: — Кто? Кто выкинул? Нирэлль взглянула в его глаза, в её пальцах всё ещё дрожала форма знаков: — Моя мать. На долю секунды он застыл. А потом – рывком обернулся. — Где? С какого окна? Она показала. Джордж сразу двинулся по улице вдоль здания, нагибаясь, поднимая всякую мелочь, заглядывая под скамейки, в траву, даже под тележку старика, который продавал мороженое. — Мы найдём, слышишь? — крикнул он ей, когда та снова всхлипнула. — Они не могли далеко упасть. Это не конец, Нирэлль. Амари и Гермиона подбежали через минуту – обе ошарашенные, но сразу подключились. — Они точно где-то здесь! — бормотала Гермиона, просматривая пространство заклинанием. — У часов металлическая основа. Если они целы – отзовутся! Амари присела на корточки: — Что мы ищем? Что-то маленькое и блестящее, да? Я прочёсываю клумбы. Прошло ещё несколько минут. И наконец – Джордж, перебирая траву у самого фундамента здания, вдруг резко замер. — Есть! Он выпрямился, сжав в ладони цепочку. На ней болтались часы – всё ещё целые, но... Циферблат был весь потресканный. Стекло лопнуло, сквозь трещины солнце отражалось искривлённым светом. Он подошёл к Нирэлль. — Я нашёл их... Он медленно разжал руку, положив часы ей на ладонь. — Но они... смотри... Нирэлль облегченно выдохнула и смотрела на них долго. Затем провела пальцем по трещинам. И только потом, дрожащей рукой, снова сделала жест: — Они всё ещё мои. Даже такими я буду их носить.

***

Поезд медленно покатился с платформы 9 и 3/4, мягко качнувшись. Внутри вагона стоял лёгкий гул: кто-то уже бегал по коридорам, кто-то спорил, чьи родители громче кричали «прощай», кто-то спал, прижавшись к стеклу. В их купе было уютно. На одной скамье – Фред, Анджелина и Амари. Напротив – Нирэлль, которая, как обычно, устроилась между Джорджем и Тео, полулёжа, с ногами под себя и блокнотом на коленях. За окном мелькали ещё не пожелтевшие деревья, поле, где паслись коровы, а дальше – река, сверкающая под утренним солнцем. — Я всё ещё в шоке, — выдохнула Анджелина, когда Джордж закончил рассказ. Он говорил отчасти за себя, отчасти за Нирэлль, вставляя её жестикуляцию между фразами, как будто это было совершенно естественно. — То есть... она вырвала у тебя часы? И выбросила в окно? Нирэлль кивнула и показала: — Сорвала. — А потом мы бегали по улицам и искали их! — добавила Амари, перебивая всех. — Я нырнула в какую-то клумбу, меня укусила пчела, но я думала, что это важнее моей жизни! — Ты всегда думаешь, что ты на войне, — хмыкнул Тео. — Это и была война, — драматично отозвалась она, указывая на Нирэлль. — Против самой настоящей ведьмы. И я горжусь этой девочкой. Нирэлль засмеялась беззвучно, уткнувшись в плечо Джорджа. — А потом Джордж нашёл часы, — продолжила Амари. — И даже несмотря на то, что стекло разбито, она всё равно носит их. — Потому что они папины, — сказал Джордж, глядя на неё. Нирэлль кивнула. — Сломанные вещи не хуже целых. Они просто честнее. — Вот за это я тебя люблю, — сказала Анджелина и вытянулась через столик, чтобы обнять её. — Ты – машина. Хрупкая, но непробиваемая, — добавил Фред, весело махнув кулаком. — Если моя мать ещё хоть раз скажет, что в семье Уизли не хватает приличных девчонок, я ей тебя принесу. Как кота. В корзине. — Эй! — возмутилась Амари. — Я тоже приличная девчонка! — Ты – гроза префектов, и мы тебя обожаем, но Нирэлль выглядит, как будто умеет молча благословлять младенцев, — ответил Фред. — Да-да, пока ты не посмотришь на её мать. — Окей, давайте сделаем официально: — Джордж поднял руку. — В этом году мы поддерживаем Нирэлль всеми силами. Она идёт по школе, как королева, и никто не смеет говорить ей, что у неё нет голоса. Потому что её голос – это всё, что она делает. — И всё, что она пишет, — добавил Тео. — И всё, как она смотрит, — сказал Фред. — И всё, как она машет мне, когда я на 10 метров от неё, — подмигнул Джордж. Нирэлль закатила глаза, но с улыбкой. — Давайте выпьем за это. — Амари вытащила из сумки шесть баночек сливочного пива. — Я не знаю, можно ли это вообще пить в поезде, но... мы же не правильные когтевранцы. Они пили из баночек, стучали ими друг об друга, как кубками, и кто-то начал хлопать в ладоши, когда Фред предложил устроить «экспресс-шоу талантов». Тео достал карточки с вызовами, и, смеясь, заставил Джорджа изображать тролля, а Амари – петь песню Селестины Уорбек, танцуя на сиденье. Нирэлль тихонько пританцовывала на месте, прижав часы к груди. Они были прохладные, неровные, с трещинами, но такие знакомые. И ей было хорошо. Она смотрела на всех – на Джорджа, который изредка ловил её взгляд и улыбался; на Амари, у которой были блёстки на щеках от ручки; на Тео, который читал какие-то жуткие стихи с каменным лицом; на Анджелину и Фреда, которые смеялись в унисон... И чувствовала, как поезд уносит их обратно туда, где всё началось. Поезд медленно остановился, выпуская изнутри волну тёплого воздуха, пахнущего бумагой, паром и шоколадом. Двери распахнулись, и ученики один за другим высыпали на платформу, перекрикивая друг друга, обнимаясь, ища багаж. — Станция «Хогвартс», друзья мои, добро пожаловать в новый учебный год, — торжественно произнёс Фред, вытаскивая свой чемодан. — Господи, ты каждый год это говоришь, — хмыкнула Анджелина. — И каждый раз эффектно! Амари с Тео уже вытащили свои вещи, Амари поправляла мантию и болтала с Гермионой где-то за спиной, а Джордж, заметив, как Нирэлль с трудом тянет чемодан на колёсиках, тут же метнулся к ней. — Эй, дай-ка я! — сказал он, уже протягивая руку к ручке. Но Нирэлль чуть отступила в сторону, не выпуская ручку чемодана. Потом строго посмотрела на него и показала быстрым, чётким жестом: — Не надо. Ты только мешаешь. Джордж приподнял брови и засмеялся. — Мешаю, да? Она кивнула. — А если я мешаю с особым шармом? Она скрестила руки и посмотрела на него исподлобья. — Ладно, ладно. Ты упрямая. — Она очень упрямая, — вмешался Тео, проходя мимо. — Ты с ней лучше не спорь. Я пробовал. Один раз. В апреле. Всё ещё помню. — У меня, между прочим, было сотрясение! — подхватила Амари. — Ну ладно, не сотрясение, но моральное потрясение точно! Нирэлль закатила глаза, но улыбнулась. — Ну что, все взяли всё? — громко спросил Фред. — Я не хочу, чтобы потом кто-нибудь вспоминал, что оставил сову или, не знаю, младшего брата. — Рон всё равно дойдёт, — фыркнула Гермиона. Они тронулись в сторону упряжек, идущих к замку. Фонарики качались в руках, шуршали мантии, кто-то смеялся, кто-то жаловался на вес чемодана, а кто-то – как Джордж – продолжал украдкой смотреть на Нирэлль, словно вспоминая всё их лето в каждом шаге рядом.

***

Большой зал, как всегда, сиял – своды были полны парящих свечей, звёздное небо под потолком отражало реальный вечер за окнами. Осенний ветер чуть скрипел в щелях, но внутри было тепло и шумно. Первокурсники столпились у входа, перепуганные и бледные, в то время как остальные ученики уже сидели по своим факультетам, переговариваясь и обмениваясь летними новостями. Слизеринский стол был, как обычно, самый холодно-ровный. Нирэлль сидела рядом с Тео, аккуратно перелистывая свой новый блокнот. Перьевая ручка с зелёным грифоном лежала на столе рядом с хлебной булочкой. Тео говорил что-то о новых правилах Зельеварения, но Нирэлль больше наблюдала. Наблюдала, как вдалеке, у гриффиндорского стола, Джордж и Фред вполголоса подкалывают Рона, а тот с набитым ртом что-то сердито бубнит в ответ. Анджелина, сидя между близнецами, пыталась сохранить серьёзный вид, но тоже едва сдерживала смех. Джордж на мгновение поймал её взгляд – и подмигнул. Амари же, вся сияющая, сидела за столом Пуффендуя, то и дело разворачиваясь, чтобы переглянуться с Тео. Она быстро перебрасывалась репликами с Закарией Смитом, но явно скучала по общей болтовне с Нирэлль и Тео. И тут, после приветствия Дамблдора, произошло то, что сбило с толку всех. — А теперь, перед началом пира, я прошу вас поприветствовать нового преподавателя по Защите от тёмных искусств, — сказал Дамблдор, отойдя в сторону. — Профессор Долорес Амбридж. В зале повисла тишина. Из-за преподавательского стола поднялась женщина в розовом жакете и с выражением недовольной кошки. На ней красовалась нелепая брошь в форме леденца, а голос... голос был визгливо-приторным. — Спасибо... хи-хи-хи... благодарю вас, директор Дамблдор. Как мило, как любезно... быть частью такой чудесной... хм... школы! У Нирэлль что-то сжалось внутри. Даже Тео чуть откинулся назад, нахмурившись. — Она, как будто, вышла из кукольного кошмара, — прошептал он. Амари закатила глаза, едва слышно пробормотав что-то в духе: — Только не это. Тем временем Амбридж всё говорила. И говорила. И говорила. Про «ценности министерства», «объединение образовательных стандартов», «стабильность» и «порядок». — По-моему, нам впаривают кота в мешке, — заметил Фред, держа вилку на весу. — Причём очень розового кота. — Это не кот. Это шапито в розовом кардигане, — прошептала Анджелина. Джордж облокотился на стол, наклонился к Фреду: — Дай ей неделю. Я ставлю на то, что к пятнице она попытается изменить устав школы. Нирэлль, хотя и не говорила, смотрела на Амбридж с такой тоской и напряжением, что Тео придвинулся ближе. — Ну не переживай. Мы все с тобой. И если что, у нас есть... — он оглянулся, понизил голос, — ...близнецы. Нирэлль впервые за ужин чуть улыбнулась. На столе перед ней она черканула одно слово на уголке салфетки и протянула Тео. Он прочёл: Война? — Всегда, — ответил он, с ухмылкой вернув салфетку. Дамблдор вновь подошел, чтобы обратиться к ученикам. — В этом году, мы должны быть сильными. Отважными. Умными и добрыми. К счастью, Нирэлль Нотт прирожденная волшебница, которая умна не по годам, — Директор подмигнул. — согласилась стать старостой школы в этом году. Давайте же поприветствуем и похлопаем ей! Все тут же обернулись на Нирэлль и захлопали. Она немного покраснела. Пир всё же начался, но в воздухе уже чувствовалось: этот год будет не как прежние. И где-то за столами, среди друзей, союзов, влюблённых взглядов и новых тайн, вновь родилось то, что ни один министр не мог уничтожить. Сопротивление.

***

«Добро пожаловать в ещё один год магии, безумия и министерской мерзости! Приветствую вас, мои любимые орлы, львы, барсуки и змейки, вернувшиеся в Хогвартс – и особенно новеньких, кто ещё не понял, куда именно попал. Успокойтесь: вы в безопасности. Ну, насколько это вообще возможно в школе, где преподаватели меняются быстрее, чем ваши настроения в первый понедельник месяца. Кто эта розовая женщина, и что она делает на месте профессора? Да, я о ней. Профессор Амбридж. Та самая, чей голос – это комбинация конфетного сиропа, фальшивой вежливости и министерского мракобесия. Вчера на пире она решила "обогатить" нашу жизнь речью о традициях, дисциплине и «улучшении образовательных стандартов». Ага. Мы все очень вдохновились. Новость для всех, кто ещё верит в волшебство: эта женщина – официальный представитель Министерства Магии в школе. И если вы думаете, что теперь у нас всё станет тише, спокойнее и безопаснее – то явно перепутали школу с приютом для котят. О вкусах и гадостях Факт: никто не слушал её до конца. Даже у Дамблдора было лицо, как будто кто-то налил уксуса в его сливочное пиво. Да и как можно воспринимать всерьёз человека, который вешает на стену кружевные кошачьи тарелки и запрещает веселье? Даю пять галлеонов, что вы еще не знали об этом. Но Мадам Х знает все. Спойлер: мадам Х будет веселиться. И вам тоже не мешает начать. Новенькие, держитесь крепче: Вас ждут: • Заколдованные коридоры, • Летающие пироги, • Мелкие семейные драмы в слизеринском крыле, • И, конечно же, взрывы в коридоре благодаря чьим-то не совсем одобренным изобретениям (да, Близнецы Уизли, я смотрю на вас). Гарри Поттер снова здесь. А значит, спокойного года не будет. Примета такая: если Поттер в Хогвартсе – забудьте про рутину. Год будет полный: интриг, скандалов, ночных побегов, запретных заклинаний и философских вопросов вроде: «А точно ли крыса – это крыса?» «А ты уверен, что этот профессор не носит тёмную метку под мантией?» «Почему Плакса Миртл теперь дежурит в ванной с фотоаппаратом?» Ваш голос – в ваших перьях. Запомните: мадам Х видит, слышит и читает. И если вам есть, что рассказать – пишите. Я знаю, как сделать даже самую маленькую историю громкой. Поверьте, правду в этой школе надо защищать не хуже, чем гриффиндорцы защищают свои безумные идеи. С любовью и хаосом, ваша мадам Х» – «Вся правда о вас» 2 сентября, 08:00