Часть 7. Тень Элладоры и шепот на французском

      Замок Хогвартс в середине ноября напоминал промокшее чудовище, затаившееся среди серых туманов. В подземельях Слизерина сырость ощущалась особенно остро : она просачивалась сквозь камни, оседая каплями на холодных стенах коридоров.       Шарлотта Бёрк торопливо шла в сторону библиотеки, прижимая к груди охапку пергаментов, когда из-за угла, прямо ей навстречу, вылетел Барти Крауч-младший. Столкновение было неизбежным. Пергаменты разлетелись белыми птицами по грязному полу, а Шарлотта едва удержалась на ногах.       – Смотри, куда прешь, Бёрк! – Барти, не теряя своего привычного наглого вида, даже не подумал помочь ей собрать бумаги. – Или ты настолько ослепла от любви к своему гриффиндорскому идолу, что перестала замечать препятствия? Шарлотта вспыхнула, опускаясь на колени, чтобы собрать эссе по Чарам.       – Заткнись, Барти. Твои шутки с каждым годом становятся всё тупее. Как и ты сам.       Крауч присел рядом на корточки, подцепляя один из листков кончиком своей палочки. Его глаза, обычно искрящиеся безумным весельем, на мгновение стали серьезными.       – А помнишь, как в семь лет ты плакала в саду нашего поместья, потому что я сломал твою любимую куклу? – Он усмехнулся, но в голосе не было прежней язвительности. – Ты тогда обещала, что никогда больше не заговоришь со мной.       – Лучшее обещание в моей жизни, – отрезала Шарлотта, выхватывая пергамент. – Жаль, что в Хогвартсе его трудно сдержать.       – Ты изменилась, Лотти, – Барти поднялся, отряхивая мантию. – Стала холоднее. Наверное, общество младшей Блэк так влияет. Но за этим льдом всё та же девчонка, которая боится темноты и собственного отца.       Он ушел, не дожидаясь ответа, оставив Шарлотту одну в пустом коридоре. Она смотрела ему в спину, вспоминая их общее детство: балы в Министерстве, скучные обеды и ту самую куклу, которую Барти на самом деле не просто сломал, а пытался «оживить» с помощью отцовской палочки. Тогда он еще не был тем безумным шутом, каким казался сейчас. Или, возможно, он всегда им был, а она просто не хотела замечать.

***

      Эстелла Блэк тем временем находилась в самом дальнем углу школьной библиотеки, в секции, куда редко заглядывали даже самые прилежные когтевранцы. Перед ней лежал «Реестр чистокровных семейств Британии: утраченные ветви».       Её пальцы медленно скользили по пожелтевшим страницам. Она искала не просто имена, а закономерности. И нашла.       В 1890 году из рода Блэк была выжжена Элладора — не та, чье имя носила Эстелла официально, а её тезка. Причина: «Симпатии к магловскому искусству и отказ от участия в ритуалах крови». Но самое странное было не это. Рядом с выжженным пятном кто-то крошечными буквами приписал на латыни: *«Vindicta in sanguine manet»* — Месть остается в крови.       – Ищете подтверждение своим страхам, мисс Блэк?       Голос профессора Грея прозвучал прямо над её ухом. Эстелла вздрогнула, но не позволила себе обернуться слишком резко. Профессор стоял, прислонившись к книжному стеллажу, и его лицо в полумраке казалось маской из серого пергамента.       – Я ищу истину, профессор. Моя семья любит стирать то, что ей не нравится.       Грей подошел ближе, его взгляд упал на открытую страницу.       – Та Элладора была слишком живой для этого склепа, который вы называете семьей, – сказал он, и его интонация стала жуткой, почти мстительной. – Она видела красоту там, где ваши предки видели только грязь. И когда они лишили её имени, она лишила их покоя. Вы ведь чувствуете это, Эстелла? Тяжесть второго имени? Оно не было дано вам для красоты. Это метка. Напоминание о долге, который не был выплачен.       – О каком долге вы говорите? – Эстелла выпрямилась, её серые глаза сверкнули сталью.       Грей наклонился к ней, обдав запахом сандала и чего-то горького.       – О жизни за жизнь. О крови за кровь. Ваша мать думает, что Круциатус — это воспитание. Но настоящая боль придет не от палочки, а от осознания того, что вы — лишь сосуд для чужой ненависти. Элладора вернется, мисс Блэк. И она заберет своё через вас.       Он резко развернулся и исчез в лабиринте полок, прежде чем Эстелла успела задать следующий вопрос. Её руки дрожали. Она захлопнула книгу так громко, что мадам Пинс неодобрительно шикнула из другого конца зала.

***

      Вечер в спальне девочек Слизерина был необычайно уютным. Шарлотта, Пандора и Эстелла расположились на широкой кровати, окруженные подушками и коробками с шоколадными лягушками. Пандора увлеченно рассказывала о новом виде невидимых существ, которые, по её мнению, воровали носки у эльфов-домовиков.       – Честное слово, Регулус почти поверил мне! – смеялась Пандора. – У него был такой вид, будто он пытается вычислить траекторию полета носка в уме.       – Регги слишком серьезен для своего возраста, – заметила Шарлотта, перебирая карточки от шоколадок. – Ему бы побольше общаться с Сириусом, а не с этими занудами из дуэльного клуба.       При упоминании Сириуса в комнате на мгновение повисла тишина. Эстелла, сидевшая в углу кровати с книгой, даже не подняла головы.       – Сириус слишком занят тем, чтобы быть «не Блэком», – холодно бросила она. – Это требует много времени.       В дверь негромко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату проскользнул Эван Розье. Он выглядел расслабленным, его галстук был развязан, а в руках он держал бутылку сливочного пива.       – Дамы, вы не против мужской компании? – Он по-хозяйски устроился в ногах кровати Эстеллы. – Мой сосед по комнате заснул прямо над учебником по Истории магии, и его храп может пробудить Салазара из могилы.       – Мы как раз обсуждали твоего друга Крауча, – Пандора кинула в брата фантиком. – Он сегодня опять задирал Шарлотту.       Эван мельком взглянул на притихшую Бёрк и усмехнулся.       – Барти просто не знает, как выражать симпатию, не используя при этом оскорбления. Семейная черта, знаешь ли.       Он повернулся к Эстелле, которая продолжала делать вид, что увлечена чтением.       – *Tu as l'air si sérieuse, ma petite étoile,* – негромко произнес он на безупречном французском. – *Qu'est-ce qui te tracasse?* (Ты выглядишь такой серьезной, моя маленькая звезда. Что тебя тревожит?)       Эстелла медленно закрыла книгу. Французский был языком их детства, языком закрытых приемов и секретов, которые не должны были слышать слуги.       – *Rien de spécial, Evan,* – ответила она, и её голос смягчился. – *Juste des ombres du passé.* (Ничего особенного, Эван. Просто тени прошлого.)       – *Les ombres ne peuvent pas te blesser si tu refuses de les voir,* – он подался ближе, его взгляд стал изучающим. – *D'ailleurs, j'ai décidé de t'appeler "Étoile Noire". C'est parfait pour toi. Froide, lointaine, mais tellement brillante.* (Тени не могут ранить тебя, если ты отказываешься их видеть. Кстати, я решил называть тебя «Черная Звезда». Это идеально для тебя. Холодная, далекая, но такая яркая.)       – *Étoile Noire?* – Эстелла приподняла бровь. – Звучит как название какого-нибудь опасного артефакта.       – Ты и есть опасный артефакт, Стелла, – Эван перешел на английский, заметив любопытные взгляды подруг. – Только инструкции к тебе еще не написали.

***

      Ужин в Большом зале проходил в привычном шуме. Стол Гриффиндора, как всегда, был эпицентром хаоса. Сириус и Джеймс устроили соревнование по магическому поеданию горошка, заставляя овощи летать в воздухе и ловить их ртом. Лили Эванс неодобрительно качала голoвой, но в её глазах читался скрытый смех.       Эстелла сидела за столом Слизерина, методично разрезая кусок ростбифа. Она чувствовала на себе взгляд Сириуса: тяжелый, полный невысказанных слов. Он пытался привлечь её внимание весь ужин, но она оставалась безучастной.       – Смотри, Поттер сейчас подавится, – шепнул Барти, сидевший рядом с Эваном.       – Было бы славное завершение дня.       – Не дождешься, Крауч, – лениво отозвался Эван. – Поттеры слишком живучи.       Когда ужин подошел к концу, Эстелла встала, чтобы выйти из зала одной из первых. Но в дверях её нагнал Сириус.       – Стелла, подожди! – Он схватил её за локоть.       Она резко обернулась, и её взгляд был подобен удару хлыста.       – Убери руку, Сириус.       – Я просто хотел спросить... – Он замялся, его обычная уверенность куда-то исчезла. – Мать прислала письмо. Она пишет, что ты должна быть на приеме в Рождество. Ты поедешь?       – Это не твое дело.       – Это мое дело! – Его голос сорвался на шепот. – Стелла, не ходи туда. Беллатриса... она настраивает тебя против всех. Она сделает из тебя монстра, такого же, как она сама.       – Она делает из меня Блэк, Сириус, – Эстелла вырвала руку. – То, кем ты быть отказался. И если ты думаешь, что твои гриффиндорские проповеди на меня подействуют, ты ошибаешься. Ты для меня — пустое место. Тень на гобелене, которую скоро выжгут.       Она прошла мимо него, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, которую она не имела права показывать. В коридоре её ждал Эван. Он видел всю сцену, но не сказал ни слова. Он просто молча пошел рядом, и его присутствие было тем самым якорем, который не давал ей окончательно провалиться в бездну семейной ненависти.       – *Étoile Noire,* – тихо сказал он, когда они подошли к входу в гостиную. – Помни, что звезды светят только в темноте. Без этой тьмы ты была бы просто еще одной девчонкой. Эстелла посмотрела на него. В его серых глазах отражались зеленые огни подземелий.       – Иногда мне кажется, Эван, что эта темнота — всё, что у меня осталось.       – Тогда научись ею управлять, – он коснулся её щеки холодными пальцами. – Пока она не научилась управлять тобой.       Эстелла вошла в гостиную, чувствуя, как слова профессора Грея, язвительность Барти и ледяное спокойствие Эвана сплетаются в тугой узел. Рождество приближалось, и вместе с ним — та самая расплата, о которой шептало её второе имя. Она была Блэк. И она была готова к войне, даже если эта война должна была начаться в её собственном сердце.