Сцена после титров

Когда Баки постучал в её дверь, он всё же не был готов к тому, что увидит. Лили открыла почти сразу — без шаблонного: «Секунду, я ещё не готова», — и стояла на пороге своей квартиры в чёрном вечернем платье. Платье мягко облегало её фигуру, ткань ловила свет, будто шёлк, а глубокий оттенок подчёркивал её светлую кожу и каштаново-медные пряди, собранные в небрежный пучок с несколькими локонами, спадающими к ключицам. Баки задержался взглядом на тонких бретелях, но тут же отвёл глаза — почти автоматически. Не потому, что не хотел смотреть. А потому, что привык прятать свои слабости. — Ты принёс мне… цветы? — Лили приподняла брови, взгляд скользнул от букета к его лицу, и в уголках губ появилась теплая, искренняя улыбка. — Вроде бы да, — сказал Баки, чуть поёживаясь. — Мне казалось, так полагается перед танцами. — Это мило. Прямо-таки старомодно. — А ты ожидала чего-то другого? — слабо усмехнулся он. Она пригласила его войти. Пока Лили ушла на кухню искать вазу, Баки остался в прихожей и, не удержавшись, посмотрел на фотографии, расставленные на тумбе. На одном снимке — Лили и мальчик, чуть старше, оба в грязной одежде и с ободранными коленками, но с широкими счастливыми улыбками. Видимо, Крис. На другом — Лили с мамой и большим розовым тортом, над которым весело дымятся шесть свечек. Рядом — Лили постарше, держащая на руках щенка с огромными ушами, поджатыми от страха. Фото было поцарапано, но Баки почему-то особенно долго смотрел именно на него. Когда Лили вернулась, он взглянул на неё — и вдруг увидел не только девушку, стоящую перед ним в красивом платье, а ещё и ту, что на фото: с щенком, с братом, с мамой. Он вдруг понял, как много в ней разных Лили, и каждая — настоящая, живая. — Ты очень похожа на свою маму, — сказал он негромко, кивая на фото. Лили задержалась на секунду, и улыбка у неё стала чуть печальной. — Я тоже это вижу. Иногда… это больно. Но чаще — приятно. Словно часть её всё ещё со мной. Баки только кивнул. Он понимал больше, чем мог сказать. ——— Танцевальный зал оказался камерным и немного старомодным — с деревянным паркетом, медленно вращающимися огнями на потолке и живым джаз-бэндом в углу. Музыка — мягкая, как шелест страниц в старой книге. Лили слегка нервничала. Она сидела за столом, с бокалом воды в руках, поглаживая подол платья. Ткань приятно холодила пальцы, но сердце стучало так, будто собиралось пробить рёбра. Баки встал и, не сказав ни слова, просто протянул руку. Она вложила свою — и почти сразу почувствовала, как его пальцы уверенно обхватили её талию, направили, повели. Ей казалось, что ноги подкашиваются, но ритм был медленный, спокойный. Его движения — точные и привычные. Как будто он танцует каждый вечер. Или как будто запомнил это ещё до войны. — Ты танцуешь, как будто родился вальсировать, — сказала она с лёгкой усмешкой. — В сороковые по-другому было нельзя, — ответил он, не отпуская. Она смотрела на его лицо, на сосредоточенные глаза, на напряжённую челюсть. И вдруг поняла, что её сердце бьётся уже не от тревоги, а от чего-то другого. Она сделала шаг вперёд — и поцеловала его. Баки замер на полсекунды. А потом ответил — мягко, но глубоко, будто наконец позволил себе то, что сдерживал слишком долго. Музыка не закончилась. Люди продолжали танцевать рядом. Но для них двоих всё исчезло.