Глава 2. Танец на осколках

Щелчок замка отозвался в тишине кабинета не просто звуком, а физическим ударом по ребрам. Воздух, пропитанный запахом дорогой кожи и полировки дерева, мгновенно сгустился, стал тяжелым, невыносимым для дыхания. Его запах – алкоголь, острый мужской пот, что-то дикое, звериное – накрыл Лию волной тошноты. Она стояла спиной к массивному столу, вцепившись пальцами в его полированную кромку. Ногти, безупречно покрытые темно-бордовым лаком, впились в дерево, оставляя невидимые царапины. Ее лед был крепостью, но стены этой крепости трещали под напором адреналина и унижения. Хёнджин не бросился сразу. Он замер в двух шагах, изучая ее. Его темные глаза, еще минуту назад полные пьяной ярости и страха перед Чаном, теперь пылали иным огнем – концентрированной, хищной похотью. Он медленно провел языком по пересохшей нижней губе, взгляд скользил по ее лицу, шее, открытым плечам, задержался на глубоком вырезе платья, скрывающем и подчеркивающем одновременно. – Ну что, Ледяная Королева, – повторил он хрипло, голос был густым, как смола. – Посмотрим, как быстро ты растаешь подо мной. Он сделал шаг. Лия не отступила. Не дрогнула. Зеленые глаза, лишенные всякой теплоты, сверлили его, полные не страха, а презрения. Это, кажется, только раззадорило его. Он протянул руку – дрожащую, но целенаправленную – к ее волосам. К тому безупречному узлу, символу ее контроля. Его пальцы вцепились в каштановые пряди, шершавые от лака для волос. – Не смей, – прошипела Лия сквозь стиснутые зубы. Голос был тихим, но с лезвием внутри. Он засмеялся – коротко, нервно. – А что ты сделаешь? Позовешь Чана? – Он дернул. Заколка со звоном упала на паркет. Волосы тяжелой волной упали на ее плечи и спину. – Он сам отдал. Слышала? «Она твоя». – Хёнджин вдохнул запах ее волос, его глаза закатились от наслаждения. – Наконец-то. Его вторая рука впилась ей в плечо, резко притягивая к себе. Лия не сопротивлялась физически. Ее тело оставалось податливым, как у манекена, но внутри каждый мускул был напряжен до предела. Она знала правила этой игры. Открытое сопротивление Хёнджину в таком состоянии было самоубийством. А Чан… Чан дал приказ. Его «если на ней останется синяк…» было не заботой, а предупреждением о границах допустимого ущерба для своего имущества. Хёнджин прижал ее к себе, его тело было горячим, твердым, неустойчивым. Губы, пахнущие виски и чем-то горьким, прижались к ее шее, не целуя, а скорее кусая, обжигая кожу влажным жаром. Лия зажмурилась на долю секунды. *Москва. Снег за окном. Мамин смех. Другая жизнь.* Картинка вспыхнула и рассыпалась, как хрупкое стекло, под грубым прикосновением его рук, скользивших по ее спине, ищущих молнию платья. – Так холодно… – прошептал он ей в ухо, его дыхание обжигало. – Всегда такая холодная. Думаешь, ты лучше? Чище? – Зубья молнии со скрежетом поползли вниз. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи спины. – Ты такая же, как все здесь. Продажная. Грязная. Просто красивая упаковка. Платье сползло с плеч, обнажив бюстгальтер и тонкую талию. Лия стояла, не двигаясь, глядя поверх его плеча в темное окно, где отражалась их искаженная картина: его темная, агрессивная фигура и ее бледное, застывшее лицо с безучастными глазами. Ее разум отчаянно искал опору. Дисциплина. Контроль. Маска. Это просто задача. Как вынести пытку. Но его слова били по больным местам, которые она сама старательно замораживала годами. Он оттолкнул ее к столу. Тазом ударилась о твердый край. Боль пронзила, но она лишь глубже вцепилась пальцами в дерево. Хёнджин сбросил свою мятую рубашку, обнажив торс, покрытый татуировками – причудливыми, агрессивными узорами, сливающимися со старыми шрамами. Он был силен, мускулист, но в его движениях была пьяная неуклюжесть, опасная непредсказуемость. Его руки схватили ее за бедра, резко дернули вниз. Она упала на спину на холодную полировку стола. Зеркальный потолок отразил ее распростертое тело, его фигуру, нависшую над ней, как хищник над добычей. – Смотри, – хрипло прошептал он, заламывая ее руки над головой, одной своей огромной ладонью прижимая их к столу. Его вес придавил ее. – Смотри на себя. На нас. Вот кто ты. Вот чего ты стоишь. Его другая рука рванула вниз юбку платья и колготки одним грубым движением. Ткань порвалась с неприличным звуком. Холод стола обжег обнаженную кожу. Лия сглотнула ком в горле. Не показывай. Не давай ему этого. Она уставилась в свое отражение на потолке. Зеленые глаза в бледном лице. Пустые. Безжизненные. Маска держалась, но внутри что-то трещало и крошилось. Его прикосновения были не ласками, а вторжением. Грубым, поспешным, лишенным всякой нежности. Пальцы впивались в кожу, оставляя красные полосы. Губы и зубы оставляли влажные, болезненные отметины на ее шее, груди. Он не пытался ее возбудить – ему нужен был сам акт обладания, унижения, сброса той адской энергии, что клокотала в нем. Запах его пота, алкоголя, чего-то отчаянного и отчаявшегося смешивался в удушающую смесь. Когда он вошел в нее, это было похоже не на соединение, а на насильственный прорыв границы. Резкая боль заставила Лию вскрикнуть – коротко, невольно. Хёнджин застонал, но не от нежности, а от животной жажды. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в ту темноту, которую он пытался затопить этим насилием, этой властью над тем, что принадлежало Чану. Движения его были хаотичными, яростными, глубокими. Стол под ними скрипел и содрогался. Каждый толчок отдавался болью в спине, бедрах, в самой глубине. Лия закусила губу до крови, чтобы не кричать снова. Слезы предательски застилали глаза, но она не позволяла им скатиться. Она смотрела в потолок, в свое отражение. Видела, как ее тело дергается под его напором, как лицо искажается от боли и усилия сохранить контроль. Я не здесь. Это не со мной. Я – лед. Лед не чувствует. Но тело чувствовало. Оно помнило. Оно протестовало. Волны тошноты подкатывали с новой силой. Его тяжелое дыхание, хриплые стоны, скрежет стола – все сливалось в какофонию унижения. А где-то за дверью, в своем кабинете, сидел Бан Чан. И пил свой виски. И знал. Знал, что происходит. И это было самым страшным. Она была разменной монетой в его больной игре контроля над своим "оружием" – Хёнджином. Вдруг Хёнджин замер, глубоко внутри нее. Его тело напряглось, как тетива. Он издал звук, похожий на рычание смешанное со стоном, и резко вжал ее бедра в холодное дерево стола, прижимая всем весом. Волна горячего влажного спазма прокатилась внутри Лии. Он не отрывался, тяжело дыша, его лоб уткнулся ей в плечо. Пот стекал с его висков на ее кожу. Тишина. Зловещая, гнетущая. Только их прерывистое дыхание нарушало ее. Запах секса, пота и насилия висел в воздухе, густой и тошнотворный. Лия лежала неподвижно. Ее руки он отпустил, но они оставались закинутыми за голову, онемевшими. Она чувствовала его вес, его жар, липкость его кожи на своей. Чувствовала, как что-то теплое и вязкое стекает по внутренней стороне бедра. Еще один слой унижения, еще одна грань ее ничтожности в этой схеме. Хёнджин медленно поднял голову. Его глаза были мутными, пустыми. Похмелье, адреналин, выброс – все смешалось в кашу. Он отстранился, его движение было неуверенным, он едва не упал. Отстраняясь, он посмотрел на нее. На ее тело, раскинутое на столе, на порванное платье, на бледную кожу, уже начинающую покрываться багровыми пятнами от его пальцев и зубов. На ее лицо. И в ее глазах – тех самых, которые он хотел растопить – он не увидел ни слез, ни страха. Он увидел лед. Глубокий, непроницаемый, мертвенный лед. И что-то в этом взгляде, полном абсолютного, безмолвного презрения, пронзило его пьяный туман. Он попятился, споткнулся о свою же рубашку. Лицо его исказилось – не похотливой усмешкой, а внезапным, диким испугом, почти отвращением. К ней? К себе? К тому, что он только что сделал? – Ты… – он попытался что-то сказать, голос сорвался. – Ты просто… ледышка. Мертвая. – Он выругался сквозь зубы, резко повернулся, натягивая штаны. Он не смотрел на нее больше, торопливо собирая свою одежду, как будто хотел сбежать от того, что увидел в ее глазах, от того, что почувствовал в своей душе в момент опустошения. Лия медленно села на краю стола. Каждое движение отдавалось болью. Она не пыталась прикрыться. Что толку? Она смотрела, как он, бормоча что-то невнятное под нос, подбирает свою рубашку, не глядя на нее. Его спина была напряжена, плечи сгорблены. В нем не осталось и следа той хищной уверенности, что была минуту назад. Осталась только сломанная, испуганная тень. Он оделся наспех, не застегивая рубашку до конца. Подошел к двери, повернул ключ. Перед тем как выйти, он на мгновение обернулся. Его взгляд скользнул по ней – по синякам, по порванной одежде, по лицу – и в его глазах промелькнуло что-то сложное, невыносимое. Неловкость? Стыд? Жажда повторить, чтобы стереть этот стыд новой волной насилия? Он резко дернул дверь и вышел, не закрывая ее за собой. Лия осталась сидеть на холодном столе в полуразрушенном кабинете. Дверь в коридор зияла черным прямоугольником. Где-то далеко хлопнула другая дверь – кабинет Чана? Или Хёнджин ушел? Тишина обрушилась на нее, давящая, звонкая. И только теперь, когда он ушел, когда угроза миновала, маска дала трещину. Руки задрожали. Дыхание перехватило. Она поднесла ладонь к лицу – пальцы тряслись так, что она не могла их сжать. Глубокий вдох. Выдох. Не сейчас. Не здесь. Она сползла со стола, едва удерживаясь на ногах. Ноги подкашивались. Боль внизу живота, в бедрах, на шее, где он кусал – все заговорило разом. Она подошла к огромному зеркалу в резной раме. Отражение заставило ее содрогнуться. Волосы – темная, растрепанная грива. Тушь размазана под глазами, придавая лицу жалкий, растерянный вид. Губа распухла и кровоточила. На шее, груди, плечах – красные пятна, следы пальцев, багровеющие укусы. Платье висело лохмотьями. Колготки сползли до колен, порваны. Она выглядела… опустошенной. Оскверненной. *«Если на ней останется синяк, который нельзя скрыть косметикой…»* Слова Чана прозвучали в голове с ледяной ясностью. Это не была забота. Это был техзаказ. Привести себя в порядок. Стереть следы. Вернуться к работе. Быть «Ледяной Лилией». Всегда. Лия повернулась от зеркала. Ее глаза упали на роскошный диван в углу кабинета. На нем лежал аккуратно сложенный шелковый халат – часть антуража для важных гостей. Она подошла, накинула его на плечи. Шелк был холодным, но он прикрывал наготу. Затем она двинулась к скрытой двери, ведущей в небольшой санузел, примыкавший к переговорным кабинетам. Включила свет. Яркий, безжалостный. В аптечке первой помощи, спрятанной за зеркалом, нашла влажные салфетки, антисептик, тональный крем с плотным покрытием, консилер. Механика движений вернула ей крупицу контроля. Она умылась ледяной водой. Стиснула зубы, обрабатывая антисептиком укусы и царапины. Каждое прикосновение было болезненным напоминанием. Она смотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Зеленые глаза, еще влажные, но уже снова затягивающиеся ледяной пленкой. Растаять? Нет, Хёнджин. Ты лишь обжег поверхность. Глубже – вечная мерзлота. Она нанесла тональный крем, тщательно маскируя каждый синяк, каждое покраснение. Консилером замазала разбитую губу. Расчесала волосы, собрав их в тугой, безупречный хвост – оружие, а не украшение. Шелковый халат скрывал порванное платье. Со стороны – просто уставшая женщина после долгого вечера. Только она знала, что скрыто под этим слоем маскирующей грязи и шелка. Лия выключила свет в санузле и вышла в кабинет. Взгляд упал на темное пятно на краю стола, где она лежала. Что-то липкое. Она отвернулась. Подошла к двери, ведущей в коридор. Ей нужно было пройти к своему маленькому кабинету, где был запас одежды. А потом… потом спуститься в клуб. Убедиться, что все под контролем. Что «Onyx» живет своей порочной жизнью, как ни в чем не бывало. Как будто ничего не произошло. Она сделала шаг в коридор. Тихий, пустой. Шаги ее босых ног по холодному полу были едва слышны. Она прошла мимо двери кабинета Бан Чана. Свет под ней говорил, что он там. Ждет? Контролирует? Или просто пьет, стирая из памяти звуки из соседней комнаты? Лия не остановилась. Не постучала. Она шла дальше, к своей клетке внутри клетки. Шелковый халат шелестел. Каждая мышца ныла. Каждый скрытый синяк горел под слоем косметики. А в глубине души, под вечной мерзлотой, что-то новое, опасное и отвратительное начало шевелиться. Не страх. Не ненависть даже. А щемящее, невыносимое понимание. Понимание того, что в глазах Хёнджина, в момент его опустошения и последующего страха, она увидела не просто зверя. Она увидела сломанное зеркало. И свое отражение в нем было не таким уж незнакомым.