Глава 3. Пепел и искры

Тишина ее маленького кабинета, спрятанного за потайной дверью рядом с архивом, была гулкой, как после взрыва. Лия стояла перед зеркалом в полный рост, уже переодетая. Простое черное платье с высоким воротом, скрывающим следы на шее. Рукава, маскирующие синяки на запястьях. Макияж – безупречная броня: тональный крем, консилер, темные тени, подчеркивающие зеленую глубину глаз, и ярко-красная помада, как вызов. Ничто не выдавало ночь, проведенную на холодном столе под телом Хёнджина. Ничто, кроме тяжести в каждом движении, ноющей боли внизу живота и ледяной пустоты, затянувшей душу плотнее любого тонального крема. Она надела туфли – новые «Louboutin», такие же острые и опасные, как и предыдущие. Каблук уперся в пол твердо. Ледяная Лилия. Всегда. Но внутри что-то трещало. Трещины, идущие от самого центра, от того места, куда вонзился унизительный приказ и грубое насилие. Ей нужен был выход. Выплеск. Иначе этот лед рассыплется, обнажив ту самую кричащую от боли девчонку из Москвы. Ее ноги сами понесли ее по знакомому маршруту. Мимо шумящего, но уже притихающего клуба, мимо испуганных взглядов персонала, успевшего наверняка нашептаться о ночном инциденте с Хёнджином в подвале. К тяжелой двери из черного дерева. Кабинет Бан Чана. Она не постучала. Просто вошла. Как имела право. Как раньше всегда входила. Чан сидел за своим массивным столом. Рассвет только начинал золотить горизонт за панорамным окном, окрашивая город в холодные, серо-розовые тона. На столе стоял пустой бокал и почти опустевшая бутылка дорогого виски. Он был без пиджака, рубашка мятая, волосы в беспорядке. Но его глаза, когда он поднял их на вошедшую Лию, были ясными, пронзительно острыми. Усталыми, но абсолютно трезвыми. Он изучал ее – с ног до головы, как оценивает состояние инструмента после тяжелой работы. Лия остановилась перед столом. Не садясь. Ее поза была прямой, гордой, но напряжение чувствовалось в каждой линии тела. Она встретила его взгляд. Зеленый лед против черной стали. В воздухе повисло невысказанное, густое и тягучее, как кровь. – Доволен? – Ее голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая тишину. В нем не было ни капли сомнения, ни тени мольбы. Только холодный, как бритва, вопрос. Доволен ли результатом своего приказа? Доволен ли тем, как твой "инструмент" справился с твоей "проблемой"? Чан не ответил сразу. Он медленно встал, вышел из-за стола. Подошел к ней вплотную. Его движения были плавными, хищными. Он поднял руку. Лия не отпрянула, не дрогнула. Его пальцы, сильные и теплые, коснулись ее щеки, чуть ниже виска, где под слоем косметики скрывался едва различимый след от грубого прикосновения. Погладил. Жест казался нежным, почти ласковым. Но Лия знала. Знала этот обманчивый шелк его прикосновений, за которым всегда скрывалась сталь. – Он спит, – произнес Чан тихо, его взгляд не отрывался от ее лица. Голос был низким, убедительным. – Мертвецким сном. Выпустил пар. Наутро будет послушен, как щенок. – Его большой палец провел по ее скуле, остановился у уголка плотно сжатых губ. – Только это могло его угомонить, Лия. Только это. Ты видела его. Он был на грани. Готов был сжечь все дотла, включая себя. – В его глазах не было сожаления. Только холодная констатация факта. Прагматизм, возведенный в абсолют. – Ты сильная. Ты справилась. Как всегда. Его слова падали на ее лед, как горячие угли. Справилась. Как будто это была просто еще одна задача. Переговоры с поставщиком. Устранение неполадки. Не акт насилия, не унижение. Не предательство десяти лет лояльности. Ярость, которую она сдерживала всю ночь, всю утреннюю подготовку, закипела в ней с новой силой. Она не была сильной. Она была сломленной. И он это знал. Он должен был знать. Его рука скользнула в ее волосы, срывая безупречный хвост. Каштановые пряди рассыпались по плечам. Его пальцы впились в корни, притягивая ее лицо к своему. Не поцелуй. Вызов. Проверка на прочность. – А ты? – прошептал он, его дыхание, пахнущее виски и властью, обожгло ее губы. – В тебе пар тоже клокочет. Я вижу. Вижу этот огонь подо льдом. – Его другая рука схватила ее за бедро, резко прижала к себе. Боль от синяков пронзила ее, но она не вскрикнула. Закусила губу. – Ты тоже хочешь выпустить его. Или заморозить до следующего раза? Он был прав. Ужасно прав. Боль, гнев, унижение – все смешалось в единый клубок, требовавший выхода. Физического, грубого, разрушительного. И он, Бан Чан, ее якорь и ее палач, был единственным, кто понимал этот язык. Единственным, с кем она могла позволить себе быть не «Ледяной Лилией», а сломленной, яростной Лией. Их секс всегда был битвой. Сплавом страсти, гнева и взаимного использования. Способом выжить в аду, который они создали. Она не ответила. Ответом было ее действие. Она вцепилась пальцами в его мятую рубашку на груди и резко рванула на себя. Пуговицы со звоном отлетели, скатились по черному мрамору пола. В ее зеленых глазах вспыхнул тот самый огонь, который он разглядел. Не страсть. Ярость. Жажда ответной боли. Он зарычал, низко, по-звериному, и схватил ее за шею. Не душа, а утверждая контроль. Его губы нашли ее губы не для поцелуя, для укуса. Грубо, больно, заставляя ее вскрикнуть в его рот. Это был сигнал. Начало их знакомого, разрушительного танца. Он развернул ее и толкнул к столу. Тот самый стол, символ его власти. Лия упала грудью на холодное дерево, сбивая стопку бумаг на пол. Никакой нежности. Никаких прелюдий. Только животная необходимость сломать, подчинить, выплеснуть ад внутри наружу. Его руки были грубыми, пальцы впивались в ее бедра, оставляя новые синяки поверх старых. Одежда рвалась под его напором. Он вошел в нее резко, глубоко, вызывая смесь боли и запретного, извращенного облегчения. Это не было соединением. Это было наказанием. Ответным ударом. Использованием друг друга как инструментов для высвобождения демонов. Он говорил ей гадости на ухо, хриплым шепотом – о ее холодности, о ее роли, о том, что она его, только его, и всегда будет. Она отвечала укусами в его предплечье, царапая спину, пока он двигался с жестокой, методичной силой, выбивая из нее стон за стоном – не удовольствия, а катарсиса. Зеркальный потолок отражал их сплетенные фигуры, искаженные гримасой ярости и взаимной ненависти, приправленной десятилетием странной, токсичной зависимости. Это было отвратительно. Это было единственным, что могло заглушить крик души после Хёнджина. Когда он кончил, вонзившись в нее до предела и издав низкий стон, больше похожий на рычание, он не отпустил ее сразу. Прижал всем весом, его дыхание было горячим и частым у нее на шее. Лия лежала под ним, дрожа всем телом, покрытая потом, болью и странным, опустошающим спокойствием. Ярость ушла. Осталась только знакомая пустота и усталость до костей. Он медленно отстранился. Отошел к бару, налил два бокала виски. Протянул один ей, молча. Она взяла бокал дрожащими пальцами. Отпила. Огонь спирта обжег горло, но это был реальный, понятный огонь. Она не смотрела на него. Смотрела на рассвет, заливающий Сеул. На город, который больше не был мечтой, а стал тюрьмой с позолоченными решетками.

* * *

Хёнджин пришел в себя с ощущением, что его череп раскалывается изнутри тупым топором. Сухость во рту была невыносимой, каждая клетка тела ныла и протестовала. Он лежал в своей квартире – дорогой, безвкусной, стерильно-пустой бетонной коробке с панорамными окнами, которую Чан считал достаточной наградой за верную службу. Солнечный свет резал глаза. Он сел на кровати, схватившись за голову. Обрывки воспоминаний вонзались в сознание, как осколки стекла. Подвал. Кровь. Ярость. Чан… его кабинет… «Она твоя. На ночь.» Лия. Ее зеленые глаза, полные льда и презрения. Холодный стол. Ее тело под ним… Грубость. Боль, которую он причинял… Ее крик… А потом… Потом ее взгляд. Когда все кончилось. Этот абсолютный, безмолвный лед. Этот ужасающий холод презрения, проникший глубже любого удара. "Ты просто… ледышка. Мертвая". Он вскочил, добежал до ванной и его вырвало – желчью, остатками алкоголя и самоотвращением. Он стоял на коленях, трясясь, опираясь лбом о холодный фаянс унитаза. Что он наделал? Нет, он знал что. Он всегда хотел ее. Хотел сломать этот ее лед, доказать, что она такая же грязная, как и все. Но то, что он сделал… Это было не обладание. Это было осквернение. И самое страшное – он помнил это. Помнил каждую деталь. Каждый момент ее молчаливого страдания, который лишь подстегивал его ярость. А ее взгляд в конце… Он преследовал его. Страх сменился новой волной ярости. На себя. На Чана, который отдал ее, как вещь. На Лию, за этот ее вечный, бросающий вызов холод. Он встал под ледяной душ, пытаясь смыть с себя это ощущение грязи, но оно въелось под кожу. Он натянул первые попавшиеся черные джинсы и черную футболку. Ему нужен был выхлоп. Нужно было заглушить этот внутренний вой. Алкоголь. Драка. Что угодно. Он схватил ключи от своего мощного, агрессивного внедорожника и вылетел из квартиры, даже не приглядевшись к новым синякам на костяшках пальцев.

* * *

Вечер в «Onyx» снова набирал обороты. Музыка пульсировала, свет играл на хрустале, воздух густел от смеси ароматов. Лия стояла у барной стойки в VIP-зале, отдавая распоряжения бармену. Она была безупречна: новое платье, безукоризненный макияж, прямая спина. Только самые внимательные могли заметить едва уловимую скованность в движениях и чуть более глубокую тень в зеленых глазах. Чан сидел в своем привычном полускрытом ложе, наблюдая за залом. Он выглядел свежим, собранным, в безупречном темно-синем костюме. Ничто не выдавало бурю прошлой ночи или утреннего катарсиса. Хёнджин вошел, как ураган. Он прошел мимо охраны, даже не взглянув на них, его шаги были резкими, неровными. Он был трезв, но напряжение исходило от него волнами. Его взгляд метнулся по залу, мгновенно нашел Лию у барной стойки. И Чана – в ложе. Что-то в его груди сжалось. Стыд. Ярость. Невыносимое желание… чего? Извиниться? Убежать? Схватить ее снова и доказать… что? Он направился к ложу Чана, не обращая внимания на любопытные взгляды. Лия почувствовала его приближение раньше, чем увидела. Спина ее напряглась инстинктивно. Она медленно повернулась, встречая его взгляд. Зеленый лед. Без тени вчерашнего ужаса. Только холодное презрение и… пустота. Такой взгляд обжег его сильнее любого крика. Хёнджин подошел к ложу. Чан поднял на него глаза. Взгляд Чана был спокойным, оценивающим. Как хозяин, оценивающий питомца после наказания. – Босс, – хрипло произнес Хёнджин, кивая. Голос был чужим. – Хёнджин, – Чан кивнул в ответ. Его взгляд скользнул к Лие, которая подошла, заняв позицию чуть позади и сбоку от кресла Чана. Стандартная позиция правой руки. – Выглядишь… отдохнувшим. Хёнджин почувствовал, как кровь ударяет в лицо. Он сжал кулаки. – Да. Спасибо, – выдавил он. Его взгляд снова метнулся к Лие. Она смотрела поверх него, на танцпол, ее лицо было бесстрастной маской. Как будто его не существует. Как будто прошлой ночи не было. Это бесило. Чан заметил этот взгляд. Тонкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. Он медленно поднял руку. Не к Хёнджину. К Лие. Его пальцы, сильные и уверенные, коснулись ее запястья. Легко. Почти нежно. Но властно. Он провел большим пальцем по чувствительной коже на внутренней стороне, прямо над тем местом, где под тканью платья скрывались синяки от его пальцев. Жест был интимным. Собственническим. Демонстративным. – Лия, дорогая, – сказал Чан мягко, но так, чтобы слышал Хёнджин, его взгляд не отрывался от лица праведной руки. – Принеси нам бутылку того ямайского рома. Хёнджин, кажется, оценит. Лия не дрогнула. Не отвела руку. Она лишь чуть наклонила голову, подтверждая приказ. – Сейчас, босс. Хёнджин замер. Он видел, как пальцы Чана лежат на ее запястье. Видел абсолютное подчинение в ее позе. Видел, как ее глаза, когда она на мгновение мельком взглянула на Чана, отразили не любовь, а… сложную смесь привычки, зависимости и чего-то сломленного. Это было хуже, чем если бы она ненавидела Чана. Это было признанием его власти. И это напомнило Хёнджину, что он – лишь орудие в руках Чана. Что Лия, даже после того, что он сделал, все равно принадлежала ему. Бан Чану. Ярость, смешанная с жгучей ревностью и всепоглощающим стыдом, накатила на Хёнджина новой волной. Он не мог вынести этого зрелища. Не мог вынести ее ледяного безразличия и его спокойного владения. – Я… я пойду проверю подвал, – пробормотал он, отводя взгляд. Его голос дрогнул. – Перед вечерним боем. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и почти побежал прочь, в сторону служебного лифта, стремясь скрыться в знакомом хаосе подземелья, подальше от их ледяного спокойствия и от собственных, разрывающих душу мыслей. Он знал одно: этот взгляд Лии, этот жест Чана – они не закончились. Они будут гореть в нем, как раскаленные угли, подпитывая его демонов, до следующего взрыва. Лия, почувствовав, как пальцы Чана наконец отпускают ее запястье, медленно выдохнула. Она повернулась к бару, выполняя приказ. Но в глубине ее ледяных глаз, когда она бросила быстрый взгляд вслед убегающему Хёнджину, промелькнуло нечто неуловимое. Не страх. Не ненависть. А предчувствие. Предчувствие новой бури, которую этот сломленный хаос уже нес в себе. И она знала, что снова окажется на его пути. Или на холодном столе. По приказу.