Глава 6. Метки принадлежности

Рука врача, наложившего тугую, профессиональную повязку на рваную рану предплечья, казалась Хёнджину чужим прикосновением. Боль от уколов анестетика и наложения швов была тупой, далекой, по сравнению с огненной пульсацией в висках и ледяной пустотой внутри. Он сидел на том же ящике в подвале, глядя в бетонную стену, не видя ничего, кроме вспышек ночи: темноты фабрики, криков Пак Кёнду, липкой теплоты крови на руке, не только своей... и холодного веса "эмблемы" в кармане. Задание выполнено. Он доказал. Себе? Чану? Ей? Его мысли, как назойливые мухи, возвращались к тому мигу в подвале, когда она стояла и смотрела на него. Не на инструмент, а на него, Хван Хёнджина, окровавленного и опустошенного. И в ее глазах... в ее глазах было что-то, что не было презрением. Что-то мимолетное, едва уловимое, что пронзило его пустоту острее ножа. А потом Чан увел ее. Схватил, как вещь, и потащил прочь. И выражение лица Чана... Хёнджин видел это. Холодную, смертоносную ярость собственника. Врач закончил, что-то пробормотав про антибиотики и покой. Хёнджин кивнул, не вникая. Охранники рассеялись. Подвал опустел, остался только гул вентиляции и запах антисептика, перебивающий металлический дух крови. Он поднялся, тело ныло, но рана была надежно затянута. Ему нужно было... что? Выпить? Забыться? Увидеть ее? Убедиться, что с ней все в порядке после того, как Чан увел ее в свой кабинет с таким лицом? Он поднялся наверх, в служебную зону. Клуб гудел, но здесь, за кулисами роскоши, было относительно тихо. Он двигался на автопилоте, не зная, куда идти, пока не оказался у двери ее маленького кабинета рядом с архивом. Свет под дверью горел. Он замер. Зачем? Что он скажет? "Ты в порядке?" После всего? После фабрики? После подвала? После... того? Дверь внезапно открылась. Лия вышла, держа в руках папку с бумагами. Она шла быстро, взгляд устремлен в пол, погруженная в мысли. Она почти врезалась в него. – Осторожно! – он инстинктивно схватил ее за плечи, чтобы удержать от падения. И в этот миг, когда ее голова резко поднялась, а взгляд, полный привычной ледяной отстраненности, встретился с его, он увидел. Высокий воротник черного платья чуть сполз, открыв боковую часть шеи. И там, на бледной, обычно безупречной коже, отчетливо виднелись темные, свежие синяки. Отчетливые отпечатки пальцев. Грубые, жестокие, как метка. Они были слишком большими. И слишком... знакомыми по стилю. Чан. Это были пальцы Чана. Время остановилось. Гул клуба, запахи, боль в руке – все исчезло. Остались только эти синяки на ее шее и ее глаза. Зеленые, огромные, в которых лед вдруг дал катастрофическую трещину. Он увидел в них не боль, не страх перед ним, Хёнджином. Он увидел стыд. Жгучий, унизительный стыд, что он это увидел. Что кто-то увидел следы того, что сделал с ней другой мужчина. Его хозяин. – Лия... – имя сорвалось с его губ хриплым шепотом, полным чего-то дикого – шока, ярости, невероятной боли. Она дернулась, как от удара током, вырвалась из его ослабевшей хватки. Ее рука вскинулась, чтобы поправить воротник, скрыть порочащие улики. Но было поздно. Он видел. Видел следы насилия, нанесенного тем, кто считал ее своей собственностью. Тем, кто "успокоил" ее после его собственного варварства. – Не трогай меня! – ее голос прозвучал резко, но не холодно. С надрывом. С той самой трещиной. – Уйди, Хёнджин. Просто... уйди. Она попыталась пройти мимо, отгородившись папкой, как щитом. Но он преградил ей путь. Не агрессивно. Просто встал. Его раненую руку он инстинктивно прижимал к груди, но взгляд был прикован к ее шее, к этим синякам. – Он... – Хёнджин сглотнул ком в горле. Ярость, черная и всепоглощающая, смешивалась с леденящим ужасом и невероятным чувством вины. Это он был причиной. Его выходка в подвале, его взгляд, его... существование. Он спровоцировал гнев Чана, и гнев этот обрушился на нее. – Он сделал это? Потому что... потому что я? Потому что ты посмотрела на меня? Лия замерла. Она не смотрела на него. Ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту коридора. Но он видел, как сжались ее губы, как дрогнула нижняя. Видел, как на глазах, этих всегда сухих, ледяных глазах, выступили слезы. Они не скатились. Просто нависли на ресницах, делая зеленую глубину невыносимо хрупкой и живой. Это было страшнее любого крика. Страшнее ее ярости в темном коридоре. Это было крушением последних укреплений. – Что тебе от меня нужно, Хёнджин? – ее голос был тихим, сдавленным, почти шепотом. В нем не было прежней силы, только бесконечная усталость и горечь. – Унизить еще больше? Убедиться, что я полностью сломана? И тобой, и им? – Она наконец посмотрела на него. И в этом взгляде, мокром от непролитых слез, была такая боль и обреченность, что ему стало физически плохо. – Ты добился своего. Теперь отойди. Она попыталась обойти его снова. На этот раз он не удержал ее физически. Но его слова остановили ее как стена. – Я убью его. Он произнес это тихо. Спокойно. Без истерики, без пьяной бравады. С ледяной, абсолютной убежденностью. Как констатацию факта. Он смотрел не на нее, а сквозь нее, в какую-то точку в будущем, где Бан Чан уже был трупом. Лия обернулась медленно. Слезы исчезли, смытые волной шока. Лед вернулся, но это был другой лед – треснувший, опасный. – Ты сумасшедший, – прошептала она. – Он сломает тебя. Убьет. Или бросит в холодную комнату навечно. – Может быть, – Хёнджин пожал плечами, и это движение отозвалось болью в раненой руке, но он даже не поморщился. Его глаза вернулись к ней, и в них горел тот самый хаос, но теперь направленный, как лазер. – Но я увижу его мертвым. За то, что он сделал с тобой. За то, что он делает с нами. За все. – Он сделал шаг к ней, но не для прикосновения. Чтобы его слова достигли до самого дна. – И когда это случится... ты будешь свободна. От него. От всего этого ада. Он не стал ждать ответа. Не стал смотреть на синяки снова. Он развернулся и зашагал прочь по коридору, его фигура, даже раненная, излучала смертоносную решимость. Он оставил ее стоять одной с папкой в дрожащих руках, с синяками на шее под сползшим воротником и с его словами, висящими в воздухе как приговор и обещание: «Я убью его.» Свобода? После смерти Чана? Мысль была одновременно пугающей и... ослепительной. Как луч света в кромешной тьме ее персональной клетки. Но цена... цена была его жизнью. Жизнью этого сломленного, яростного, одержимого хаоса, который вдруг поклялся стать ее мстителем. Лия прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Синяки на шее горели. Слова Хёнджина горели в ушах. А в глубине души, под толщей льда и страха, что-то маленькое и запретное шевельнулось: надежда. Страшная, опасная, самоубийственная надежда. И понимание, что игра вышла на новый, смертельный уровень. И она, хотела она того или нет, была в самом центре.

***

Воздух в VIP-зале «Onyx» вибрировал от приглушенных разговоров, смеха и звона хрусталя. Налитые кровью глаза дочери нефтяного магната соседствовали с холодной расчетливостью банкира, обсуждавшего шестизначные ставки на предстоящий подпольный бой. Лия скользила между столиками, ее чёрный костюм – второй кожей, каблуки – оружием. Зеленые глаза, скрытые под маской безупречного макияжа, сканировали зал: пересохший бокал у важного клиента, слишком навязчивый взгляд новичка у стойки, легкий крен в походке у дочери магната – сигнал для официанта разбавить коктейль соком. Каждое движение – точное, выверенное. Каждое слово персоналу – тихое, неоспоримое. «Ледяная Лилия». Не просто прозвище. Это был титул, заслуженный годами. Титул, который нужно было постоянно подтверждать. – Мэм, – голос Сеок Мина, ее самого надежного охранника, был тише шепота, но резал гул зала как лезвие. Он появился у ее плеча, едва заметно кивнув в сторону служебного лифта. – Готово. В «холодной». Лия не изменилась в лице. Легкий кивок. Она закончила фразу с улыбающимся банкиром, извинилась с безупречной вежливостью и пошла к лифту. Ее походка оставалась плавной, но внутри все сжалось. Не страх. Не отвращение. Холодная концентрация. Работа. Служебный лифт умчал ее вниз, в подвал, но не к клетке для боев. Дальше. В глубь бетонной громады здания. Здесь царила гробовая тишина, нарушаемая только гулом систем жизнеобеспечения клуба и капающей где-то водой. Воздух был сырым, холодным, пахнущим плесенью, ржавчиной и страхом. «Холодная комната». Не метафора. Подземные камеры, изолированные от звука и тепла. Инструмент для добычи информации или наказания. Сегодня – для первого. Сеок Мин открыл тяжелую, обитую сталью дверь. Внутри было почти темно, освещалось лишь одной тусклой лампочкой под потолком. Посреди голого бетонного пола, прикованный к металлическому стулу, сидел мужчина. Ким Тхэсок. Бывший бухгалтер Чана, попытавшийся слить информацию конкурентам. Его лицо было бледным, покрытым испариной, несмотря на холод. Глаза, дикие от ужаса, уставились на вошедшую Лию. – Ну что, Тхэсок-сси, – голос Лии прозвучал в камере чистым, холодным колокольчиком, контрастируя с мраком. Она сняла пиджак, аккуратно повесив его на крючок у двери. Под ним – простой черный топ, обнажавший стройные, но сильные руки. – Надеюсь, время в одиночестве помогло вам вспомнить нужные имена? Или вам нужны… дополнительные стимулы? Она подошла к столику, где под яркой лампой лежали инструменты. Не ножи или щипцы. Электрошокер. Пакеты со льдом. Шприцы с прозрачной жидкостью. И длинная, тонкая стальная спица. Лия взяла спицу, ее пальцы обхватили холодный металл с профессиональной уверенностью. Она повернулась к Киму. В ее глазах не было ни злорадства, ни жалости. Только пустота. Ледяная, бездонная пустота. – П-пожалуйста, – захрипел Ким, дергая наручники. – Я все рассказал! Я… – Вы рассказали три имени, – перебила Лия, подходя ближе. Ее каблуки четко стучали по бетону. – Нам известно о пяти. Два имени, Ким-сси. Имена тех, кто вас завербовал. – Она остановилась перед ним, спица легла ему на колено. Не давя. Просто лежала. Холодная. Неумолимая. – Где они сейчас? – Я не знаю! Клянусь! Они… они вышли на связь сами! Я… – Врете, – спокойно констатировала Лия. Она медленно провела кончиком спицы по его бедру, чуть выше колена. Легко. Почти нежно. – Вы знаете. И я знаю, что вы знаете. – Она наклонилась чуть ниже, ее зеленые глаза, лишенные всякой теплоты, смотрели прямо в его переполненные ужасом. – Видите ли, Ким-сси, человеческое тело – удивительная вещь. Есть места… – она слегка надавила спицей в определенную точку на внутренней стороне бедра, – …где нервные окончания сходятся особенно густо. Одна маленькая игла… в нужном месте… может создать ощущение, будто вас режут изнутри раскаленным ножом. Без единой капли крови. – Она чуть усилила давление. Ким завыл, дернулся, но наручники удержали. – Имена. Сейчас. Процесс занял время. Лия была терпелива. Методична. Холодна. Она использовала спицу, лед, прижимая пакет к чувствительным местам до онемения и жгучей боли, угрозы шприцем. Ее голос оставался ровным, спокойным, почти гипнотическим. Она не кричала. Не угрожала громко. Она просто… работала. И с каждым новым прикосновением спицы, с каждой новой волной адской боли, Ким ломался все больше, выплевывая обрывки информации, имена, явки. Лия запоминала все, не делая заметок. Ее лицо оставалось каменным. Только когда Ким, сдав все и окончательно сломавшись, разрыдался, уткнувшись лицом в свои скованные руки, в ее глазах мелькнуло что-то – не удовлетворение, а… усталое презрение к слабости. К слабости, которую она давно похоронила в себе. – Уберите его, – тихо сказала она Сеок Мину, стоявшему у двери как статуя. – Передайте информацию боссу. – Она вытерла спицу стерильной салфеткой, аккуратно положила ее на столик. Надела пиджак. Ни капли крови. Ни следа борьбы. Только холодная эффективность и запах страха, въевшийся в кожу. «Ледяная Лилия». Теперь все знали, почему.

***

Поздно. Гораздо позже закрытия. Лия стояла под ледяным душем в своей современной, но безличной квартире с видом на ночной Сеул. Она терла кожу мочалкой, пытаясь смыть невидимую грязь «холодной комнаты», запах страха Кима, тяжелый дух «Onyx». Но холод воды лишь подчеркивал холод внутри. Пустоту. Она вышла, завернулась в жесткий белый халат. Выпила бокал ледяной воды, глядя в темное окно. Отражение – красивая женщина с пустыми глазами. Машина. Инструмент. Тихой стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Не звонок. Стук. Настойчивый, но негромкий. Она подошла, посмотрела в глазок. Сердце упало, потом бешено заколотилось. Хёнджин. Он стоял в полумраке коридора. Без куртки, в черной футболке, под которой угадывалась повязка на предплечье. Лицо осунувшееся, глаза – темные бездны боли, ярости и чего-то невыносимо голодного. Лия колебалась секунду. Вечность. Рука сама потянулась к замку. Щелчок. Дверь приоткрылась. Он вошел, не спрашивая. Захлопнул дверь за спиной. Замок щелкнул. Воздух в прихожей сгустился, наполнившись его присутствием – запахом дыма, пота, лекарств и дикого, неукротимого напряжения. Его взгляд, как радар, прошелся по ее мокрым волосам, халату, босым ногам, остановился на ее лице. Искал что-то. Правду. Огонь. Жизнь. – Ты… – он начал, голос хриплый. Она не дала ему договорить. Вид его, его боль, его вторжение в ее последнее убежище – все это сорвало последний клапан. Ярость, холодная и всепоглощающая, захлестнула ее. Не к нему. К миру. К Чану. К себе. К его невыносимому, жгучему присутствию. – Чего ты хочешь?! – вырвалось у нее, голос сорвался на крик. Она толкнула его в грудь. – Пришел напомнить? Пришел посмотреть на жалкую, сломанную вещь?! Или снова «выпустить пар»?! Он не отступил. Поймал ее запястья. Его пальцы – горячие тиски на ее холодной коже. – Я пришел, потому что видел! – зарычал он в ответ, его дыхание обжигало ее лицо. – Видел синяки! Видел, как он тебя тащил! Видел твои глаза потом! Ты думаешь, я могу забыть?! Ты думаешь, я могу просто…?! Она вырвалась не силой, а яростью. Ее ладонь со всей силы рванулась к его лицу. Он поймал ее на лету, прижал к своей груди. Их тела столкнулись. Грудь к груди. Безумие к безумию. Зеленый огонь в ее глазах встретился с черной бурей в его. – Ненавижу! – выдохнула она, пытаясь вырваться, но его руки уже скользили по ее спине под халатом, впиваясь в кожу. – Ненавижу тебя! Ненавижу его! Ненавижу все это! – Знаю! – его губы нашли ее шею не для ласки, а для укуса. Грубо. Больно. Но боль была искрой в пороховой бочке. – Так покажи! Покажи мне ненависть, Лия! Не прячь ее подо льдом! Гори со мной! Его руки рванули пояс халата. Ткань распахнулась, обнажив мокрое от душа тело под тонкой майкой. Он сорвал майку одним движением. Его губы, зубы скользили по ее плечам, груди, оставляя новые метки поверх старых синяков. Лия вскрикнула, но не оттолкнула. Она вцепилась в него. Ногти впились в его спину, сквозь футболку, нащупав повязку на ране. Он застонал – не от боли, а от яростного удовольствия. Она рванула его футболку вверх, обнажая торс, покрытый татуировками и белой повязкой. Ее губы прижались к повязке – не для поцелуя, а для укуса. Он вскрикнул, его руки схватили ее за бедра, приподняли, прижали к холодной стене прихожей. Никаких слов больше не было. Только хрипы, стоны, звуки рвущейся ткани. Грубо. Жестко. Без прелюдий. Только животная потребность сломать границы, слиться в этом хаосе, найти дно, чтобы оттолкнуться. Он вошел в нее резко, глубоко, прислоняя ее к стене. Боль пронзила, но она встретила ее движением бедер навстречу, вырвав у него хриплый стон. Это был не секс. Это было сражение. Взаимное разрушение. Каждый толчок был вызовом, каждый стон – ответом. Он кусал ее плечо, она царапала его спину, впиваясь ногтями в татуировки. Она чувствовала его рану под пальцами, чувствовала, как он напрягается от боли, но не останавливается. Наоборот, боль, казалось, подстегивала его, делая движения еще более яростными, глубокими. Он нашел ее губы – не для нежности, а для того, чтобы заглушить ее стон в своем рту, чтобы разделить с ней этот адский коктейль из боли, гнева и невероятного, запретного возбуждения. Он поднял ее выше, сменив угол, входя еще глубже. Лия вскрикнула, обвила его ногами за спиной, вцепилась руками в его волосы, дергая. Их взгляды встретились – зеленое пламя против черного урагана. В них не было любви. Было признание. Признание того, что они – два сломленных существа, нашедших друг в друге единственный способ почувствовать себя живыми. Через боль. Через ярость. Через этот разрушительный, всепоглощающий огонь. – Да! – хрипел Хёнджин, его дыхание срывалось, движения стали хаотичными, неистовыми. Волна накатила внезапно, сокрушительно. Ее тело выгнулось дугой, вцепившись в него, как в единственную опору в шторме, вырвав долгий, прерывистый стон, больше похожий на рыдание. Это было падением. Освобождением. Стиранием всего – льда, масок, «Onyx», Чана. Его стон, животный, рычащий прозвучал почти одновременно. Он прижал ее к себе с последним, мощным толчком, замирая глубоко внутри, извергая в нее семя, еще один акт взаимного разрушения и пометки. Лия держалась за него, дрожащая, опустошенная, спокойная. Ярость ушла. И на её место пришло понимание: лед растаял. Полностью. Осталась только голая, уязвимая, сгоревшая земля. Хёнджин медленно опустил ее. Ее ноги подкосились. Она сползла по стене на пол прихожей, не в силах стоять. Он опустился перед ней на колени, его дыхание все еще частое. Его руки дрожали, когда он попытался прикоснуться к ее лицу, смахнуть мокрую прядь волос. Она не отстранилась. Не могла. Она смотрела на него. Зеленые глаза, обычно скрытые подо льдом, теперь были огромными, влажными, полными невыносимой усталости и… чего-то еще. Нежности? Сожаления? Понимания? Он увидел это. Увидел настоящую Лию. Без масок. Без «Ледяной Лилии». Сломанную. Уязвимую. Прекрасную в своем разрушении. Его собственное лицо исказилось. Не от боли в ране. От чего-то более глубокого. От осознания того, что он сделал. Что они сделали друг с другом. И что назад пути нет. – Лия… – его голос сорвался. Она не ответила. Она закрыла глаза, откинув голову на холодную стену. По ее щеке скатилась единственная, предательская слеза. Не от боли. От освобождения. От страха перед тем, что будет завтра. От невозможности вернуть лед. От понимания, что этот огонь между ними – единственное настоящее, что у них есть, и он же – их погибель. Он не пытался утешить словами. Он просто сидел перед ней на коленях, дыша с ней в такт, разделяя гнетущую тишину и тяжесть того, что они натворили. Игра была окончена. Оставалась только неизбежная расплата. Или падение в пропасть вместе.