Глава 5. Кровь и Отражения

Слова Хёнджина висели в воздухе бетонного коридора, как ядовитый туман. «И ты тоже. Глубоко внутри. Иначе бы ты давно сбежала от него.» Они вонзились глубже, чем его пальцы в запястье, глубже, чем боль от синяков. Лия стояла, прислонившись к холодной стене, слушая рев толпы за дверью подвала – рев, который теперь казался отражением хаоса в ее собственной душе. Боль в запястье, где он сжал ее поверх старого синяка, пульсировала, сливаясь с ноющей болью по всему телу и с новой, жгучей яростью, которая уже не умещалась подо льдом. Она не пошла проверять гостей. Не вернулась к Чану. Она двинулась наобум, ноги сами несли ее по лабиринту служебных коридоров «Onyx», подальше от глаз, от контроля, от этой невыносимой игры. Ее дыхание было прерывистым, руки дрожали. Маска треснула окончательно. Перед глазами стояли его глаза – темные, безумные, полные невыносимой правды и вызова. Он увидел. Увидел тот огонь, который она так тщательно хоронила десятилетиями. И вместо того чтобы испугаться, он принял его. Бросил ему вызов. Она свернула в узкий, редко используемый коридор, ведущий к запасному выходу и кладовым для инвентаря. Там было тихо, полутемно, пахло пылью и чистящими средствами. И именно здесь она наткнулась на него. Хёнджин стоял, опершись лбом о холодную металлическую дверь запасного выхода. Его плечи напряжены, кулаки сжаты. Он дышал тяжело, как загнанный зверь. Услышав шаги, он резко обернулся. В полумраке его лицо было искажено не яростью, а мукой. Страданием того, кто увидел свою собственную пропасть и не нашел в себе сил отшатнуться. – Чего тебе? – выдохнул он хрипло. – Пришла добить? Напомнить, какой я мусор? – В его голосе не было прежней наглости. Была усталость. Отчаяние. И все та же неистовая жажда. Лия остановилась в нескольких шагах. Зеленые глаза, лишенные привычного льда, пылали в темноте. Ярость, копившаяся годами – против Чана, против этой жизни, против себя, против него – вырвалась наружу. Она больше не могла сдерживаться. Не хотела. – Ты прав, – прошипела она, ее голос был низким, опасным, как рычаг взведенного курка. – Я не сбежала. Потому что я такая же. Сломанная. Грязная. Продажная. – Она сделала шаг к нему. – Ты думаешь, ты единственный, кто может сеять хаос? Ты думаешь, ты видел меня? Ты видел лишь тень! Она бросилась на него. Не для объятий. Для атаки. Ее ладони врезались ему в грудь, отбрасывая его спиной к металлической двери с глухим стуком. Никакого расчета. Только чистая, неконтролируемая ярость. Ярость жертвы, превращающаяся в ярость хищника. – Ты использовал меня! Как вещь! Как тряпку, чтобы вытереть свою грязь! – Она била его кулаками в грудь, в плечи, не обращая внимания на боль в собственных костяшках. – И ты посмел говорить мне о правде? О моем огне? Хёнджин не сопротивлялся сначала. Он принял первый удар, второй, лишь закрывая лицо. Но ее слова, ее ярость, ее близость – все это подожгло фитиль внутри него. Страх сменился ответной волной адреналина и дикой, необузданной реакции. Он не оттолкнул ее. Он схватил. Его руки обхватили ее талию, резко прижали к себе. Грубо. Жестко. Их тела столкнулись в яростном объятии, которое было больше похоже на борьбу. Он поймал ее запястья, скрутил за спину, прижимая ее грудью к своей. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось – горячее, прерывистое, пахнущее гневом и чем-то первобытным. – Да! – прохрипел он ей в губы, его глаза горели тем же безумием, что и в ней. – Я использовал! Потому что он дал! Потому что ты приняла! Потому что подо льдом… – он рванул ее к себе еще сильнее, их бедра сошлись в жестком контакте, – …я чувствовал огонь! Твой огонь! Ты ненавидела меня? Прекрасно! Ненавидь! Но не притворяйся мертвой! Не для меня! Он отпустил ее запястья, но лишь для того, чтобы вцепиться руками в ее волосы у затылка и резко запрокинуть ее голову. Его губы обрушились на ее шею не с поцелуями, а с укусами, жадными, болезненными, оставляющими новые метки поверх старых. Лия вскрикнула, но не от боли. От невыносимого накала чувств – гнева, ненависти, и вдруг прорвавшейся, запретной, дикой волны возбуждения. Она не оттолкнула его. Она вцепилась в него. Ее руки рвали его черную футболку, ногти впивались в кожу его спины сквозь ткань, оставляя кровавые полосы. Она отвечала укусами на его укусы, ее зубы впились ему в мышцу плеча, заставляя его застонать – не от боли, а от яростного удовольствия. Это не было любовью. Это было сражением. Взаимным разрушением. Выпуском всего накопленного ада. – Ненавижу! – выдохнула она ему в губы, когда он поднял ее лицо, их взгляды сцепились – зеленое пламя против темного урагана. – Ненавижу тебя! Ненавижу его! Ненавижу себя! – Знаю! – рычал он в ответ, его руки скользнули вниз, к ее бедрам, подхватили ее. Он развернулся, прижал ее спиной к холодной металлической двери запасного выхода. – Так покажи! Покажи мне свою ненависть! Покажи огонь, Ледяная Королева! Растопи меня или сожги дотла! Его руки были повелительными, грубыми. Он стащил с нее черные колготки одним резким движением. Порвал тонкое белье. Его собственные джинсы упали на пол. Никакой нежности. Никаких прелюдий. Только неистовое требование и ответная ярость. Когда он вошел в нее, это было резко, глубоко, с силой, которая заставила ее выгнуться и вскрикнуть. Но на этот раз в крике не было только боли. Было нечто большее. Признание. Капитуляция перед бурей. Вызов. Он двигался с жестокой, неистовой силой, вбивая ее в холодный металл двери. Каждый толчок был вызовом, каждый стон – ответом. Лия обвила его ногами за спиной, впилась пальцами в его плечи, в волосы. Она отвечала ему движением бедер, подчиняясь не ему, а собственному, вырвавшемуся на свободу демону. Она кусала его губы, когда он пытался их захватить, царапала спину, стонала ему в рот – не сладкие стоны удовольствия, а хриплые звуки ярости и неконтролируемого, запретного наслаждения от самого акта разрушения и отдачи. Зеркало на противоположной стене, покрытое пылью, смутно отражало их сплетенные фигуры: его мощную спину, покрытую царапинами, ее ноги, обхватившие его, ее запрокинутую голову, каштановые волосы растрепаны, лицо искажено гримасой, в которой смешались боль, ярость и экстаз освобождения. Не было «Ледяной Лилии». Была Лия. Настоящая. Сломанная. Яростная. Горящая. Он не закрывал глаза. Смотрел на нее. Впитывал каждую ее гримасу, каждый стон, каждое проявление того самого огня, который он разжег и который теперь пожирал их обоих. Его движения стали еще более хаотичными, глубокими. Он искал не только свое удовлетворение, но и ее падение в эту бездну вместе с ним. – Да! – хрипел он, его дыхание срывалось. – Вот ты какая! Настоящая! Гори со мной! Она не могла ответить словами. Ее тело ответило за нее. Волна нарастающего, неистового, совершенно неожиданного удовольствия накрыла ее с головой, вырвав долгий, прерывистый стон, больше похожий на крик. Это был не оргазм нежности, а катарсис разрушения. Взрыв, сметающий все – лед, контроль, разум. Она кончила, вцепившись в него как в якорь в шторме, ее тело содрогалось в конвульсиях ярости и освобождения. Его собственный крик, хриплый, животный, последовал почти сразу. Он вогнал ее в дверь последним, мощным толчком, замирая глубоко внутри, его тело напряглось в спазме, извергая в нее семя – горячее, влажное, еще одно напоминание об их грехе, об их взаимной токсичности. Незащищенный. Слово мелькнуло где-то на краю сознания, но было сметено волной опустошения. Он не отпускал ее сразу. Прижал лбом к холодному металлу двери рядом с ее головой, его тяжелое дыхание было горячим у ее виска. Лия висела на нем, обмякшая, дрожащая, опустошенная до дна. Ярость ушла. Осталась только оглушающая тишина и тяжесть содеянного. И странное, леденящее спокойствие. Она выпустила пар. Весь. И теперь внутри была только пустота и понимание необратимости. Хёнджин медленно опустил ее. Ее ноги едва держали. Она прислонилась к двери, глядя на него. Он стоял перед ней, полураздетый, в царапинах, с дикими глазами, в которых бушевал ураган – удовлетворения, ужаса, одержимости и страха. Он протянул руку, как бы желая прикоснуться к ее лицу, но замер. – Лия… – его голос был хриплым, надтреснутым. Она не дала ему договорить. Она оттолкнулась от двери. Подобрала свои порванные колготки, остатки белья. Натянула платье, поправила волосы дрожащими руками. Ее движения были механическими. Она встретила его взгляд. Зеленые глаза были пусты. Не льдом. Пустотой после пожара. В них не было ни ненависти, ни страсти. Только осознание пропасти, в которую они шагнули. – Ни слова, – прошептала она. Голос был безжизненным. – Никогда. Ни слова об этом. Она развернулась и пошла прочь по темному коридору, не оглядываясь. Ее шаги были неуверенными, но целеустремленными. Прочь от него. Прочь от места их взаимного падения. Хёнджин остался стоять у холодной металлической двери, глядя ей вслед. Его рука все еще была протянута в пустоту. Внезапная, всепоглощающая волна страха и невыносимой потери накрыла его. Он добился своего. Он увидел ее огонь. Он заставил ее гореть. Но то, что он увидел в ее глазах в конце… это была не победа. Это был конец. Или начало чего-то гораздо более страшного? Он сжал протянутую руку в кулак, его ногти впились в ладонь, но эта боль была ничтожной по сравнению с ледяной пустотой, оставшейся после ее ухода. Он выпустил демона. И теперь не знал, как его загнать обратно. Или стоит ли?

***

Неделя после того темного столкновения в служебном коридоре прошла в гнетущем, звенящем напряжении. Лия стала еще холоднее, еще недоступнее. Ее безупречный контроль над клубом был железным, но глаза, всегда такие острые и живые (пусть и скрытые подо льдом), теперь казались потухшими. Пустыми. Она избегала Хёнджина с ледяной методичностью, а он… он метался. Его взгляд, когда он осмеливался смотреть на нее, был смесью одержимости, стыда и немого вопроса, на который она не давала ответа. Ни слова. Как она и сказала. Чан наблюдал. Всегда наблюдал. Его черные глаза, как радары, сканировали пространство между ними, улавливая каждый невольный взгляд, каждую задержку дыхания. Игра усложнялась, и ему это не нравилось. Нужно было перезагрузить доску. Вечером, когда «Onyx» только начинал наполняться предвкушающей толпой, Чан вызвал Хёнджина в кабинет. Лия стояла рядом с баром, сверяя инвентаризацию на планшете, но каждым нервом чувствовала это движение. Она видела, как Хёнджин, сжав челюсти, направился к черной двери. Видела, как он исчез за ней. Сердце, вопреки всему, сжалось в предчувствии. Чан сидел за столом, разбирая патроны для компактного, но смертоносного пистолета. Методично, почти медитативно. – Пак Кёнду, – произнес он, не глядя на вошедшего Хёнджина. Голос был ровным, деловым. – Помнишь? Тот самый, что пытался переманить наших поставщиков «голубого» на южные доки. И чуть не сорвал сделку с китайцами. Хёнджин кивнул, остановившись перед столом. В его позе была привычная готовность к действию, но глаза выдавали напряжение. Он знал Пак Кёнду. Знавал. – Он вышел из тени, – продолжил Чан, наконец подняв взгляд. В его глазах не было гнева. Только холодная необходимость. – Обосновался на старой фабрике текстиля в Инчхоне. Чувствует себя в безопасности. Слишком безопасно. – Он аккуратно вставил последний патрон в обойму. Щелчок прозвучал громко в тишине кабинета. – Наведи порядок, Хёнджин. Убери этот мусор. Окончательно. И принеси мне его… эмблему. В качестве подтверждения. «Эмблема». Код для отрезанного пальца с печаткой или части уха с характерной татуировкой. Подтверждение смерти. Задание было ясным, жестоким и идеально подходящим для уникальных «талантов» Хёнджина. Хаос, направленный на врага. То, что он умел лучше всего. Хёнджин не колебался. В его глазах вспыхнул знакомый огонек – не безумия, а сосредоточенной ярости. Выход для пара, санкционированный хозяином. Способ доказать свою полезность. Себе. Чану. Может быть… ей. – Будет сделано, босс, – отрывисто бросил он, развернулся и вышел. Быстро, целеустремленно. Дверь закрылась за ним. Лия, стоявшая у бара, видела, как он выходит из кабинета. Видела это выражение на его лице – знакомую, хищную решимость. Она знала, что это значит. Значение слов «навести порядок» в их словаре. Ее пальцы непроизвольно сжали планшет. Не ее дело. Он инструмент. Как и я. Но холод внутри вдруг показался слишком пронзительным. Прошло несколько часов. Музыка гремела, толпа веселилась, не подозревая о тенях, скользящих за кулисами. Лия проверяла отчеты в своем крошечном кабинете, пытаясь сосредоточиться на цифрах, а не на гнетущем ожидании. Вдруг дверь распахнулась. Охранник, Сеок Мин, его лицо было бледным, дыхание сбившимся. – Мэм… Хёнджин-сси… Он вернулся. В подвале. Он… Лия вскочила. Она не побежала, но ее шаги были быстрыми, резкими. Она спустилась в подвал не через лифт, а по служебной лестнице. Воздух здесь был пропитан запахом пота, крови и адреналина – вечерний бой только закончился. Но внимание немногих оставшихся охранников и медбрата было приковано не к клетке. Хёнджин сидел на ящике с оборудованием у дальней стены. Он дышал тяжело, прерывисто. Весь его правый рукав черной рубашки был темным, мокрым от крови, которая капала с кончиков пальцев на бетонный пол, образуя небольшую, зловещую лужу. На лице – глубокая царапина от виска до подбородка. Но самое страшное было в его глазах. Пустота. Та же пустота, что была у нее после коридора. Пустота после совершенного насилия. В одной руке он сжимал окровавленный охотничий нож, в другой – небольшой, темный, мокрый предмет, завернутый в клочок грязной ткани. «Эмблема». Задание выполнено. Медбрат осторожно приближался с аптечкой, но Хёнджин отмахнулся грубым движением, заставив его отпрянуть. Он просто сидел, глядя в пустоту, кровь медленно сочилась из раны на руке. Лия замерла в нескольких шагах. Ее ледяная маска, этот непроницаемый щит, который она оттачивала годами, на миг дрогнула. Совсем чуть-чуть. Мышцы лица напряглись, сдерживая что-то. Взгляд, скользнувший по его окровавленной руке, по лицу с царапиной, по этой пугающей пустоте в его глазах, выдал нечто большее, чем профессиональная оценка ущерба. Мгновенная, неуловимая тень… жалости? Тревоги? Осознания цены, которую он заплатил за свою «полезность»? Она не произнесла ни слова, не сделала ни шага к нему. Но этого мига хватило. – Доволен? – голос Чана, тихий и ледяной, прозвучал прямо у нее за ухом. Она даже не услышала, как он подошел. Он стоял позади нее, наблюдая за сценой: за окровавленным Хёнджином, за ней, застывшей с едва дрогнувшей маской. Лия резко обернулась, маска мгновенно вернулась на место, став еще жестче, холоднее. – Задание выполнено, босс, – произнесла она ровно, глядя поверх его плеча. – Но ему нужен врач. Он потеряет руку, если артерия… – Мне плевать на его руку! – Чан перебил ее, его голос оставался тихим, но в нем звенела сталь. Его пальцы вцепились ей в локоть с такой силой, что боль пронзила до кости. – Что это было, Лия? – Он наклонился ближе, его губы почти коснулись ее уха. – Этот взгляд? Неужели тебе его жаль? После всего, что он сделал? После того, как он взял тебя по моему приказу? После того, как использовал? Он не ждал ответа. Его хватка стала железной, он резко развернул ее и потащил за собой, прочь из подвала, мимо ошалевших охранников, мимо Хёнджина, который поднял на них тусклый, ничего не выражающий взгляд. Лия не сопротивлялась. Она знала, что сопротивление бесполезно и только усугубит ситуацию. Она шла, почти спотыкаясь, зажатая в его тисках, по служебным коридорам, обратно к его кабинету. Он втолкнул ее внутрь, захлопнул дверь и повернул ключ. Звук щелчка замка прозвучал как приговор. Кабинет был погружен в полумрак, только огни Сеула за окном освещали контуры мебели. – Отвечай! – Чан толкнул ее к массивному столу. Она ударилась бедром о край, едва удержав равновесие. – Неужели этот сломанный, грязный хаос вызывает в тебе жалость? – Он подошел вплотную, его тело излучало опасное, холодное бешенство. Не ревность в романтическом смысле. Ярость собственника, увидевшего трещину в своем самом ценном инструменте. – Или… что-то большее? Лия выпрямилась, глядя ему в глаза. Страх горел комом в горле, но лед не таял. – Ничего, босс, – ее голос был ровным, хотя дыхание сбилось. – Я просто оценивала ущерб. Он бесполезен с одной рукой. Это плохо для бизнеса. Чан засмеялся. Звук был сухим, безрадостным. – Врешь, – прошипел он. – Я видел твои глаза. Ты смотрела на него не как на инструмент. Ты смотрела… как на человека. На раненого человека. – Он схватил ее за подбородок, резко запрокинув ее голову. Его пальцы впивались в челюсть. – После всего, что он тебе сделал? После того унижения? Ты жалеешь его? Его слова били по больному. Они будили воспоминания о той ночи на холодном столе, о боли, о чувстве осквернения. Но они же будили и другое… мимолетный образ его пустых глаз сейчас, в подвале, и того, что было после, в темном коридоре – не только насилия, но и взаимного падения, выпуска пара. – Нет, – выдохнула она, пытаясь вырваться, но его хватка была мертвой. – Я не жалею его. Я презираю его. Как и тебя. Последние слова сорвались с губ неосознанно. Ярость, которую она сдерживала годами, прорвалась наружу. Глаза Чана сузились до щелочек. Опасные, черные щели. – Презираешь? – Он усмехнулся. – Хорошо. Покажи мне свое презрение, Лия. Покажи мне, что он для тебя – ничто. Меньше, чем ничто. Он не стал тратить время на прелюдии. Его руки были грубыми, повелительными. Он развернул ее к столу, прижал грудью к полированной поверхности, сбивая бумаги и дорогую ручку на пол. Его ладонь легла ей на затылок, прижимая лицо к холодному дереву. Другая рука рванула вверх юбку ее строгого платья, порвала тонкие колготки и белье. Никакой нежности. Только утверждение власти. Наказание за миг слабости. За ту тень жалости, которую он уловил. – Вот кто ты! – прошипел он ей в ухо, его дыхание обжигало. – Моя! Только моя! И если я скажу, что ты будешь жалеть его – ты будешь! Если я скажу, что ты возненавидишь его еще больше – ты возненавидишь! Твое презрение, твоя ненависть, твое тело – все принадлежит мне! Всегда! Он вошел в нее резко, без подготовки, вызывая резкую боль. Лия вскрикнула в дерево стола, ее пальцы впились в полировку. Это не было сексом. Это было актом доминирования. Насилием во имя насилия. Чтобы стереть любой след другого мужчины. Чтобы напомнить ей, кто ее хозяин. Он двигался с жестокой, методичной силой, каждый толчок был ударом, каждое слово – кнутом. – Он ничего! – рычал Чан, вбивая ее в стол. – Пыль! Мусор! И ты – мой инструмент! Моя собственность! Забудь его! Выбрось из головы! Или я выброшу его в ту реку, где оставил Пак Кёнду! Ты поняла?! Лия не отвечала. Она стиснула зубы, сдерживая стоны боли и унижения. Слезы горели на глазах, но не скатывались. Она смотрела в темное отражение в полировке стола – свое искаженное лицо, его фигуру, нависшую над ней. В этом отражении она видела не себя, а орудие. Вещь. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и гнева, шевелилось леденящее понимание: Чан был прав. Она принадлежала ему. Ее лед, ее огонь, ее ненависть, ее тело – все было его инструментом в больной игре за власть. И Хёнджин… Хёнджин был лишь еще одной пешкой, которую он использовал, чтобы проверить ее лояльность, чтобы сломать ее еще сильнее. И он выиграл этот раунд. Снова. Когда он кончил, резко и молча, прижимая ее всем весом, она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты и боли. Он отошел, поправил одежду, его дыхание быстро пришло в норму. Он подошел к бару, налил виски. Выпил залпом. Лия медленно сползла со стола, едва удерживаясь на ногах. Она поправила разорванную одежду, собрала волосы дрожащими руками. Не глядя на него. – Уберись, – бросил Чан через плечо, глядя в окно на огни города. – И пришли ко мне врача. Для Хёнджина. Чтобы рука не отсохла. Он еще полезен. Его слова были последним унижением. Забота о своем «инструменте» после того, как он использовал ее, чтобы сломать ее дух. Лия кивнула, не в силах произнести ни слова. Она вышла из кабинета, ее шаги были неуверенными. В зеркале в коридоре она мельком увидела свое отражение: бледное лицо, заплаканные, но уже затягивающиеся льдом глаза, следы его пальцев на шее. И глубоко в этих зеленых глубинах – не жалость к Хёнджину, а новая, всепоглощающая ненависть. К Чану. К себе. К этому миру, который требовал от нее быть всегда только льдом или только пламенем по чужой указке. И страх. Страх перед тем, что Хёнджин, этот сломленный хаос, стал ее слабостью. А слабость в их мире каралась смертью. Его. Или ее.