Глава I

      — Нет-нет и еще раз — нет! — повторяла Сакура со злым отчаянием, упрямо сбрасывая с плеча руку Мэзео.       — Да ты послушай!..       — Нет! — воскликнула она, замотав головой и, окончательно взбешенная чужой хваткой, вдруг обернулась, обдала брата винящим взглядом. — Ты понимаешь, о чем просишь!?       Мэзео скривился. Захрипел похмельным голосом:       — Не ори...       — Дурак! Бестолочь! Зачем ты только связался с этими головорезами!?       Поморщив избитое, с вишнево-синими подтеками лицо, брат без сил опустился на койку, прошелся по волосам огрубелыми пальцами сбитой в кровь руки. Сакура проводила неловкое движение строгим взглядом и, постояв сверху, поняла, что расплескала всю злобу, опустилась рядом. Чувствуя на глазах слезы жалости и к себе, и к брату, тихо сглотнула, прикрыла набухшие от бессонницы веки.       «Отчего у нас такая тяжелая, паршивая судьба?» — вяло пронеслось у нее в голове. И вовсе не без причины: с самого детства они с Мэзео были обречены на богатую горестями и бедную радостями жизнь. Отец их, работавший столяром, часто пил и буянил, щедро раздавая удары домашним. Мать была скрипачкой, имела неплохую родословную, но вышла замуж по девичьей дурости наперекор родителям, о чем после горько сожалела и лила слезы. В этой несчастной, неправильной семье, едва сводившей концы с концами, родилось двое детей, обреченных брать от нелегкой жизни всё, что было им уготовано.       Отец умер, когда Сакуре стукнуло двенадцать, и смерть его была ничтожной, жалкой, подстать прожитой им жизни — он попросту спился. Их осталось трое: перенявший отцовское ремесло Мэзео трудился в мастерской, мать давала уроки музыки, а Сакура, пойдя по её стопам, посещала консерваторию. Так и плелась их однообразная, скудная жизнь, пока год назад мать не слегла с болезнью: прикрыв воспаленные веки, она часами лежала без движения, и только иссохшие, тонкие пальцы её скребли простынь. На пятый день мучительной агонии она совсем не узнавала родных детей, и сколько бы они её ни ласкали, как бы нежно ни звали, оставалась безмолвна, предаваясь отрывкам пролетавшей перед глазами короткой, бессмысленной жизни. К седьмой ночи она, улыбаясь обветренными, искусанными губами, в последний раз вытянулась на постели, тихонько застонала и с этим жалобным, горьким стоном наконец выпорхнула из замученного болезнью тела.       После смерти матери развернулась совсем паршивая жизнь: оставшись один на один, брат с сестрой вдруг поняли, что выросли чужими друг другу, разными по характеру. Мэзео походил на отца, рос без догляда, как в лесу дикая крапива. За свой строптивый, взрывной нрав он часто попадал в передряги, из которых возвращался с расквашенным лицом, вдобавок ко всему пробуя дома ремня. Мать долго пыталась перетрясти его непокорный характер, но без толку. Улыбчивая и мягкая Сакура была слеплена из совсем другого теста, держала чувства в узде и, как умела, старалась их обуздать, пускай не всегда удачно. В ней самой сидела какая-то тайная бесноватость, злость на судьбу, но всё это было запрятано так глубоко, что захочешь — а не разглядишь.       Мэзео обвинял её в слабохарактерности и гордыне, с её мнением не считался, и она мало знала о его жизни. Ей не оставалось ничего, кроме смирения: брат был единственным кормильцем и, несмотря на точившую их бедноту, выделял деньги на её учебу. Музыка, по его мнению, была бесполезнейшим занятием, лишний раз привязывавшим её, Сакуру, к нищете, и он твердил ей об этом при каждом разговоре, а ей не оставалось ничего, кроме как натягивать на лицо покорное выражение.       Стекали месяцы, за которые они сошлись, как умели, смирившись с установившейся между ними холодностью. Сакура жила свою молодую, горько-сладкую жизнь: училась, подрабатывала репетиторством, гуляла с хохотливыми, шумными подружками, принимала неумелые ухаживания ровесников. Мэзео же был охвачен иными страстями — его тяготила непосильная работа и нищета, напиравшая изо всех углов. А ещё долги, бесконечная вереница долгов, превращавших его в раба. Он желал большего, нежели быть обыкновенной букашкой под чужим каблуком, но в их паршивом городе власть принадлежала зубастым кланам, строившим свою дикую систему, и жизнь вне системы скидывала человека в клоаку, к другим бесправным существам. Когда по его душу явился вышибала одного из таких кланов и потребовал у него уплату долга (сломав в назидание два пальца), Мэзео не придумал ничего лучше, чем попросить защиты у другого, более влиятельного гегемона, и так попал в кабалу к семье Учиха. Поначалу обходился мелкими поручениями, вытрясал деньги со всякой швали, а после отдал в распоряжение клана мастерскую, где, под видом столярных работ, велась активная продажа оружия. Наконец к нему пришло то, о чем он грезил — деньги и власть. В пьяном порыве щедрости он даже купил сестре модное платье, но она, вопреки ожиданиям, приняла его с осторожным осуждением, за что впервые получила от брата оплеуху.       Наступившие перемены пугали Сакуру, томили неопределенностью: всё чаще Мэзео пропадал в неизвестных местах, из которых возвращался покрытый синяками и пьяным смрадом, он обзавелся пистолетом и парочкой друзей-мордоворотов, которые, рассиживаясь у них дома, лобзали Сакуру оголёнными похотливыми глазами.       И вот, в очередной раз улизнув в ночь без слов, брат вернулся пьяный и избитый, как никогда прежде. С обезображенного подтеками лица горел один только зелёный глаз, второй распух, превратившись в узкую щель. Из разорванного уха стекала на рубашку кровь. Уже в постели Мэзео, заплетавшимся языком, объяснил сестре, что по пути домой его подстерегли люди, с которых он неделю назад содрал причитавшиеся Учиха деньги. Он бормотал фамилии, но Сакура не слушала, дрожащими пальцами утирая с распухших губ запекшуюся кровь. Она не сомкнула глаз до рассвета, сидела у чужой постели, вслушиваясь в тишину ночи, боясь, что избившие Мэзео явятся в их дом закончить начатое.       А на следующий день, жадно напиваясь водой из поднесённой ему кружки, брат ошарашил её своим поручением — отправиться за него к «начальству» и передать им причитавшуюся дань, точно она была его гонцом в чужом, опасном королевстве.       — Меня не должны увидеть таким, иначе решат, будто я слабак. А слабакам в нашем деле не место.       — А мне!? — взвилась Сакура. — Мне — место!?       — Тебя не тронут.       — Они сволочи, палачи! Захотят — с костями съедят и не подавятся.       Повисла прозрачная тишина, и только где-то у окна одиноко жужжала муха.       — Я боюсь их, Мэзео, — осторожно призналась Сакура. — И тебя боюсь, такой ты стал далекий и чужой. У тебя от этой бандитской жизни совсем огрубело сердце... Ну зачем ты с ними возишься?..       — Не лезь, — грубо огрызнулся брат. — Не доросла ещё советы раздавать. Делай, как велю.       — Не пойду! Сам шагай к своему «начальству», глядишь, доковыряют тебе лицо! — обижено огрызнулась она, и уже было норовилась подскочить, как вдруг чужая рука удавкой скрутилась вокруг шеи, рванула и повалила на постель. С обезображенного гневом лица сверкал на хрипевшую Сакуру уцелевший глаз.       — Дура малолетняя! Растеряла остатки мозгов, пока пиликала на своей блядской скрипке? Сказано идти — значит пойдёшь, нет, полетишь, как срань под веником! Сегодня же полетишь, если не хочешь, чтоб к нам нагрянули «гости» и как следует набили тебе морду, а перед тем расстелили на полу, ясно, принцесса херова!? — рука надавила сильнее, и Сакура закашлялась. — Что вылупила гляделки!? Ясно!?       Она кивнула и, получив желанную свободу, ветром бросилась из комнаты. Сердце грохотало в груди от ужаса и обиды. Заблестела сбежавшая по щеке одинокая слеза. Некуда было сбежать, не к кому прислониться.       Через час она уже ехала на автобусе по указанному адресу. В бережно прижатой к груди сумке лежали злополучные деньги, и Сакура то и дело осторожно озиралась по сторонам, ждала подозрительного шороха, но тишина салона нарушалась лишь редким сморканием какого-то пассажира.       Нужный офис располагался в центре города и, вопреки ожиданиям Сакуры, оказался не вонючей затхлой дырой, а приличным с виду зданием, истинное назначение которого выдавали лишь зыркавшие по сторонам охранники-громилы.       — Заблудилась? — бросил ей один из них.       — Мне нужен Обито Учиха.       — Обито? Что, обрюхатил и ушел в закат?       — Мне нужен господин Учиха, — повторила она, краснея.       Охранник оскалил в улыбке щербатый рот.       — Валяй. Только выверни сумку, без проверки не положено.       Заглянув на дно старенькой вещицы, где лежали деньги, охранник посмотрел на нее другими глазами и, быстро облапав за бедра в поисках припрятанного нагана, наконец позволил пройти. Поднявшись по мраморной лестнице, Сакура наткнулась на милую секретаршу, которой слово в слово повторила надиктованные ей Мэзео слова.       — Господин Обито не в офисе, но скоро прибудет. Прошу, располагайтесь, — улыбнулась та, и Сакура покорно опустилась в предложенное кресло.       Стекали минуты. Сновавшие мимо люди (а ими были только мужчины) бросали на нее любопытные взгляды, и она невольно сжималась, стараясь лишний раз не глазеть по сторонам и даже не шевелиться, дабы, выполнив навязанное поручение, навсегда забыть про гадкое место, где, вопреки чинному убранству, витала сухая, хищная атмосфера. Она задумчиво ковыряла пуговку на ручке кресла, когда все вокруг вдруг заметались, точно мыши в горящем амбаре, и ей сразу стало ясно, что прибыла какая-то важная по бандитским меркам особа. Общее волнение передалось и Сакуре: ходуном заплясало под узкой кофточкой сердце, билось, будто рябчик в силке.       По лестнице поднялись люди, человек десять, в костюмах и звероватые на вид. Она отвернулась, не желая привлекать внимание, сидела, слушая, как тарахтевшие на весь этаж шаги становились все ближе и вдруг стихли.       — Кто это? — произнес чей-то низкий звучный голос.       Сакура нерешительно вскинула глаза.       Перед ней стоял мужчина, за спиной которого немыми тенями столпились люди. Это был высокий бледный человек, что производил солидное впечатление, держался высокомерно, явно демонстрируя свою властность. Взлохмаченные в беспорядке волосы придавали ему диковатый вид. Он в упор щурил на Сакуру удлиненные в разрезе черные глаза, и она, растерянная таким пугающим напором, недоуменно заморгала ресницами.       — Госпожа Харуно, — мигом залепетала секретарша, попутно раскланиваясь. — Она ожидает приема у господина Обито, Мадара-сама.       Стряхнув с себя оцепенение, Сакура упругим движением вскочила с кресла, поклонилась.       — Харуно? Родственница Мэзео? — уточнил другой мужчина с уродливым шрамом, перепахивавшим половину лица.       — Да, господин. Я его младшая сестра.       — Не похожа на братца. Тот рожей не вышел.       — Кто бы говорил! — заржал в толпе чей-то голос.       — Пусть зайдет ко мне, — вдруг пробасил Мадара и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше широким, быстрым шагом.       С послушной торопливостью ее проводили до нужного кабинета.       Господин Учиха сидел за тяжелым дубовым столом и, вертя в пальцах тлевшую сигарету, смотрел на нее таким звериным и ждущим взглядом, что Сакура внезапно покраснела.       — Как тебя зовут?       — Я… — она сглотнула, досадливо поворочала пересохшим от волнения языком. — Сакура.       Он иронично взметнул иссиня-черные брови.       — Лучше не придумать.       Не найдя ответа, она, в попытке поскорее убраться вон, сказала:       — Брат велел мне передать Обито-саме сумку…       — Обито — тот шрамированный уродец, говоривший с тобой в коридоре.       — Оу… — растерянно пролепетала Сакура.       Облокотившись о стол, придерживая крупным, сухим кулаком подбородок, Мадара сощурил черные, как смолой налитые, глаза:       — Отчего брат не явился сам?       — Болен, — живо ответила она, удивляясь натуральности своего голоса: — Сильно болен.       — И не нашел другого гонца, кроме желторотой соплюхи?       Сакура покорно снесла оскорбление.       — Он не доверяет дела чужакам…       Мадара презрительно хмыкнул, наводняя комнату синим сигаретным дымом.       — Мудак твой братец. Был бы мужчиной, не погнал бы сестру через весь город к сволочам вроде нас.       С холодным страхом она взметнула зеленые глаза. Прошептала:       — Он сказал, меня не тронут...       Мадара молчал, не сводя с нее открытого взгляда.       — Не тронут, — прозвучало наконец таким густым, серьезным тоном, что Сакура сглотнула. По телу побежали колючие мурашки.       — Сколько тебе лет?       — Девятнадцать.       — Студентка?       — Да, — кивнула она, досадуя на чужое любопытство. — Я учусь в консерватории... на скрипке, — и, предвосхищая возможный вопрос, быстро спросила: — Могу я... передать вам сумку?       — Передашь секретарше, — ответил он, лениво поднявшись из кресла, и вдруг неспешно зашагал к ней. Спрятанные в брюках руки придавали ему страшно вальяжный вид.       Сакура попятилась назад, двигалась, словно завороженная, пока не ткнулась спиной в дверную ручку. Объятые дрожью пальцы прижали к груди сумку, да так крепко, что побелели. Мадара приблизился к ней вплотную. Нюх защекотал едкий запах сигареты и какого-то незнакомого, дурно-пьяного аромата.       — Вы... вы что..? — заикаясь, прошептала она в волнении.       Мадара молчал, внимательно всматривался в покрытое пунцовыми пятнами лицо. Смотрел долгим, текучим взглядом. И вдруг ухватил за подбородок одним крепким движением сильных загрубелых пальцев, да так ловко, что Сакура на миг растерялась, послушно завертела головой в разные стороны.       — Нечего сказать — хороша, — произнес он со странной досадой.       Она нахмурилась, и уже не страхом, а гневом блеснули зеленые глаза. Сжав зубы, она вдруг, без мысли, звонко хлопнула по чужой руке и тут же опомнилась, пришла в ужас. Но этот короткий протест словно позабавил Мадару.       — С виду ромашка, а все же колишься.       Она с досадой напомнила:       — Вы обещали, что меня не тронут.       — Ты для того нарядилась в мышиные тряпки? — кивнул он глазами. — Чтоб не тронули?       Чувствуя нараставшую в груди панику, Сакура звякнула фальшивым смехом:       — Да кто на меня позавидует? Я самая обыкновенная, к тому же нескладная на язык. Со мной уныло, как в могиле.       Наступило короткое молчание. Секундное веселье в черных глазах сменилось холодом, равнодушным спокойствием. Мазнув по девичьему лицу очередным острым взглядом, Мадара вдруг произнес задумчиво:       — Зря ты пришла. Жила бы своей беспечной, птичьей жизнью, и я бы тебя не узнал. Теперь — поздно.       И словно бы в ответ гулко дрогнуло сердце Сакуры. Она сглотнула, не находя нужных слов.       — Иди, — указали на дверь чужие глаза. — И передай брату, что если пошлет тебя снова, то разучится ходить.       Ей не пришлось повторять дважды: она бегом бросилась прочь, едва не забыв скинуть на стол секретарше злополучную сумку. Мадара из окна кабинета глядел, как она, не оборачиваясь, летела по улице, придерживая надувшуюся от ветра юбку.       — Что ты ей наболтал? — весело кинул ему появившийся в кабинете Обито. — Неслась по лестнице, ну чисто летучая мышь.       Мадара молчал. Думал о своем и лишь спустя время, моргнув, обернулся, подвинулся от окна к столу.       — Кто этот Харуно? — спросил он с бесстрастным лицом.       Племянник неопределенно пожал плечами.       — Братец ее? Да так, мелкая вошка. Набрал в свое время долгов, а как понял, что нечем отдавать, попросился под крышу. Теперь сам вышибает с других что положено, рожа бандитская.       — Ясно.       — А сестра у него хороша. Жаль только, что мала, не девка, а так, сопля!       — Разузнай о ней, — вдруг приказал Мадара.       Обито взглянул на него с удивлением. В косых черных глазах мешались недоумение и усмешка.       — Понравилась чтоли? — спросил он, дергая в улыбке изуродованной губой.       Но Мадара глянул так грозно, что смешливое настроение вмиг растворилось в воздухе.       — Что узнать? — произнес Обито уже сухим, собранным голосом.       — Все.       Он кивнул, в душе поразившись несвойственному дяде поведению.       И пока в офисе клана Учиха привычным, нерушимым порядком текла жизнь, дома у Сакуры творилась суетня — брат, снедаемый любопытством, подробно расспрашивал о ее встрече, пока она собирала на стол, и когда прозвучало в рассказе имя Мадары, вдруг выкатил на сестру глаза:       — Учиха Мадара? Ты с ним говорила!?       Она стрельнула в брата ненавидящим взглядом, в душе переживая свою большую, горькую обиду.       — Говорила.       Мэзео едва не разлепил от удивления прижмуренный фингалом глаз.       — Да ты хоть знаешь, кто он, дура!? Это ж глава клана! Под его каблуком полгорода пляшет!       — Радость-то какая, — кисло буркнула Сакура, зачерпнув ложкой суп, и охнула, когда брат вдруг перехватил ее руку.       — Что он тебе сказал?       — Пусти! — рявкнула она, дернувшись, но чужая хватка была крепкой.       — Ну!?       — Спросил, сколько мне лет, где учусь! Это был минутный разговор и только!       Мэзео смотрел на нее неотрывно, плетя в пустой голове свои предположения. И вдруг спросил с такой циничной откровенностью, такой надеждой, что Сакура задохнулась от гнева:       — Ты ему понравилась?       Все напускное спокойствие, сдержанность — все покинуло ее в этот момент, и она, не в силах бороться с трепавшей ее обидой, лютой злобой, рванулась из хватки, точно дикая кошка.       — Ты... да ты!.. Ты — не мужчина! Недоделок проклятый! Как тебе не стыдно!? Послал меня туда, к этим гадам, для которых перекусить девчонку — что раз плюнуть! А теперь еще и спрашиваешь такое!? Чтоб ты знал, твой всесильный Мадара просил передать: пошлешь меня снова — ноги тебе переломает!       Но, вопреки ожиданиям, Мэзео понял ее яростные слова по-своему:       — Значит, понравилась...       Осыпанная пятнами злого румянца, Сакура вышла из комнаты.       С того дня она почти не говорила с братом, отвечала на вопросы сухо, по делу, и он, взбешенный показной презрительной отрешенностью, пару раз грозился ее поколотить, но почему-то не спешил воплощать обещанное в реальность. Первое время, выходя из дома, она еще настороженно озиралась по сторонам, словно поджидала чьего-то внимательного, цепкого взгляда, но прошла неделя, и уже шла на убыль вторая, а ничего не происходило. Жизнь шла своим привычным ходом, и Сакура расслабила разыгравшееся сознание.       Досадовала на себя и накрутившего ее брата: с чего бы ей приглянуться матерому бандиту? Да, она была хороша. Молчаливая, строгая ее красота привлекала сбивавшихся у аудитории студентов, случайных прохожих и даже соседей. Но то были простые обыватели, чей незамыленный удовольствиями взгляд мигом прилипал к любому светлому, чистому пятну. Таким пятном была Сакура для них, но явно не для Мадары, в угоду которому крутили телами порочно, вызывающе красивые женщины. Так с чего бы ему растрачивать себя на желторотую неумеху, к тому же нищую? Нет, невозможно, решила для себя Сакура, и, махнув мысленно рукой, стала жить без страха.       Трижды в неделю она учительствовала на дому у пары девочек-подростков, иногда помогала брату в мастерской, смутно догадываясь, какие он проворачивал там по вечерам подпольные махинации, а в остальное время занималась, готовясь к грядущему концерту. Со временем и Мэзео, изнывавший нездоровым любопытством, перестал с надеждой расспрашивать сестру о ее делах. Сакура почти простила ему незаслуженную обиду и даже пригласила на грядущее выступление, но брат лишь буркнул «поглядим», чему она, впрочем, не расстроилась.       В глубине души пленила ее одна единственная мечта — добить учебу и навсегда убраться из их паршивого, плесневевшего в разбоях, насилии, грязи города. Она была хороша в своем ремесле, лучшей в классе и надеялась, по-юношески наивно, на блестящую сольную карьеру, где зал рукоплескал бы ей, восходящей звезде. Она репетировала чаще других, прогоняла программу по второму, третьему, пятому кругу, нота за нотой одолевая сложные композиции, и подруги по классу дивились ее чудаковатому упорству, не понимали такого фанатизма. Но их ждали дома родители, а ее — заигравшийся в гангстера брат, и этим все было сказано.       К концу месяца пришло время классного концерта. В городе заметно потеплело, стучалась в окна ранняя весна, чирикали на подоконниках аудиторий воробушки, заражая сонных учеников весенним возбуждением. В преддверии концерта творилась обыкновенная суета, и вот, после долгих репетиций, горьких слез, бессонных ночей, студенты толпились за кулисами, готовые поразить игрой своих внимательных слушателей, в основном друзей и родственников.       Сакура глазела из темноты на крохотный камерный зал, послушно ожидая доверенную ей сольную партию. Пахло пылью, старым деревом и чуть-чуть смолой. Она надела своё лучшее платье, скромное, но изящное, и даже подкрутила волосы. Краситься учителя запрещали.       — Подвинься, не видно! — шикала на неё однокурсница, желая отпихнуть от бархатной шторы.       — Сама подвинься! — не уступала Сакура. В руках она машинально крутила смычок, большим пальцем проверяя натяжение волоса.       — То же мне, концерт! В переходе и то больше зрителей, — фыркнула третья девушка, обводя разочарованным взглядом пустые стулья, и вдруг удивлённо прошептала: — А это кто?       Сакура прищурилась. В полутьме зала заметила у дверей движение, и когда пригляделась получше, то отшатнулась от шторы с небывалым страхом.       — Ты чего? — растерялась боровшаяся с ней за место однокурсница, но она не ответила.       Не веря самой себе, думая, что почудилось, дрожащими пальцами отодвинула тяжелую ткань, незаметно высовываясь. И захлебнувшимися в ужасе глазами глядела, как приковавший к себе всё внимание Мадара Учиха бесшумно опустился на стул, а его послушная, следовавшая повсюду тенью свита расположилась позади.       — Нихрена себе! Ворвались, точно кадр из бандитского кино! — прозвучало где-то за спиной.       С отчаянием пыталась Сакура вернуть самообладание, унять разбушевавшуюся кровь, перебороть себя, но тщетно. Она смотрела на этого страшного мужчину, казавшегося совсем далеким во мраке концертного зала, словно из другого мира, и не понимала его. Откинувшись на спинку стула, он задумчиво похрустывал пальцами левой руки. Концерт его, по-видимому, нисколько не интересовал, и он ищущим, точно что-то потерявшим взглядом шарил по сцене.       Сакура метнулась за штору. Моргая повлажневшими глазами, тасовала в голове миллион мыслей, хотела бежать или, на худой конец, шмякнуться в притворный обморок, но потом передумала. Кончилось тем, что подошла незаметно её очередь.       — Иди же… — мягко подтолкнули её к сцене чужие руки, и она шагнула на свет одеревеневшими ногами.       Дробно стучало в груди стянутое страхом сердце, шумела в ушах кровь. Не поднимая головы, Сакура медленно, через силу, прошагала в середину сцены, чувствуя, что каждое её движение провожал из глубины зала чужой острый взгляд. Столкнись она с ним, то точно не сумела бы собрать себя воедино, а потому ей оставалось лишь бездумно пялиться в ноты, пытаясь переломить холодную тревогу. Где-то за спиной тихо шевельнулся пианист, и Сакура, вцепившись в тонкую шейку скрипки, тихонько вздохнула и наконец кивнула в знак готовности.       Клавиши отозвались первым аккордом. Она прислушалась, настраиваясь, осторожно коснулась смычком струн. Чистый, тянущийся звук разорвал тишину, постепенно набирая силу, и музыка ожила. С каждой вибрацией струны успокаивалось её сердце, и к концу своего выступления она почти забыла, чего так боялась. Последний раз шевельнулся в игре смычок. Аплодисменты лились тихим дождём, кто-то крикнул «браво», и Сакура моргнула, будто очнувшись ото сна.       Вновь налились свинцом ноги, утяжелились движения. Она поклонилась, не поднимая головы, а затем, уходя со сцены, с дуру, от нездорового любопытства, посмотрела в зал. И тут же её взгляд — взгляд зайца под прицелом — столкнулся с чужими хищными глазами. Спрятанное в темноте лицо Мадары сохраняло бесстрастное выражение, но глаза… глаза смотрели на неё с такой мёртвой настойчивостью, таким напором, что Сакура стрелой метнулась за сцену.       Она отказалась идти с однокурсниками в кафе, сославшись, что было слишком поздно, и из окошка аудитории внимательно провожала их взглядом. Наконец, когда скрылась за углом последняя фигура, осторожно опустила в бархатный чехол скрипку, сама вышла на улицу, затравленно поглядывая по сторонам. Учебный двор пустовал, погружённый в тоскливые сумерки. Она прошла половину пути, когда, повернув у цветочного, вдруг наткнулась на двух куривших мужчин.       — О, нарисовалась, ягодка, — облегчённо выдохнул один из них, притушив носком туфли сигарету.       Сакура невольно крутнулась в сторону в попытке сбежать, но её ухватили за плечо.       — Да ты не бойся, не укусим, — хохотнул другой, почесав кривой, явно не раз поломанный нос. — Тебя ждут. Шагай — и без глупостей.       Пришлось подчиниться. Стряхнув с плеча чужую лапищу, она зашаркала к череде припаркованных за углом автомобилей с матово-тёмными окнами. Опустилась на заднее сидение одного из них и тут же столкнулась глазами со знакомым бесстрастным взглядом.       — Здравствуй, Сакура.       Она замерла, чувствуя, как осыпают спину колючие мурашки, с трудом выдавила:       — Здравствуйте.       Мадара кивнул водителю, и машина двинулась. Пахло кожей, табаком и чем-то тяжёлым, сладковатым.       — Выглядишь напуганной.       — Сложно не пугаться, когда тебя похищают, — ляпнула она в панике.       Сверкнули скупой усмешкой чужие губы.       — Похищения сопровождаются воплями и мордобоем, иногда стрельбой. Жертву закидывают в багажник, как сухарный мешок, и пускай себе скулит. Хочешь поиграть в похищение? — ответил он и, видя, как побледнело её лицо, снисходительно добавил: — Я уже говорил — никто тебя не тронет.       Это её не успокоило. Воображение живо вылепило страшную картину, где её насилуют и расчленяют или продают в бордель за долги брата или…       — Знаешь, все твои самые громкие мысли — у меня на виду, — оборвал череду грязных образов сухой голос, и она вздрогнула, отвернувшись, незаметно прилипла боком к дверце машины.       — Куда вы меня везёте…?       — Отмечать твой успех, — сказал он расплывчато, и в салоне повисла тишина.       Сакура вздохнула, чувствуя, как набежали от страха на глаза слёзы, но тут же их сморгнула. Попробовала незаметно дернуть за ручку — вдруг откроется, увы, тщетно. Ловушка захлопнулась над крохотной, застрявшей в паутине букашкой, которой оставалось лишь выжидать, как же решит её судьбу ядовитый паук.       Наконец, спустя целую вечность, машина свернула в узкий проезд. Водитель заглушил мотор. Тишина, повисшая после ровного гула, показалась Сакуре почти осязаемой, и она, оказавшись на улице, порадовалась, что её не завезли в какую-нибудь загородную дыру.       — Идём, — кивнул ей Мадара, направившись к маленькому зданию с резными карнизами.       Хлынувшая из других машин охрана тут же окружила вход, приковывая к себе внимание редких прохожих. Наблюдавшая за этой картиной Сакура едва не поскользнулась от изумления.       Внутри было просторно и удивительно тихо. Небольшой зал, затопленный мягким золотым светом, пустовал. Ряды накрытых столов — белые скатерти, тяжёлые бокалы, свечи в серебряных подсвечниках — всё казалось застывшей декорацией, в которой не хватало лишь актёров. Где-то едва слышно тикали часы, отбивая минуты её заточения.       — Здесь… закрыто? — прошелестела она, неуверенно шагая по ковру.       — Открыто. Но только для нас.       Они опустились за стол. Расправив белоснежную салфетку, Сакура настороженно таращилась по сторонам, словно ожидая нападения.       — Это мой ресторан. Здесь бываю только я и те, кого мне хочется видеть.       — Едва ли я гожусь на роль вашей гостьи…       — Это мне решать, — ответил он с усмешкой, не сводя с неё глаз. — Вина?       — Нет… я не пью.       — Хорошо. Я тоже. Алкоголь опускает человека до примитивных инстинктов.       Сакура нахмурилась, одергивая край платья, чувствуя себя под открытым взглядом неуверенно и непривычно.       — А… зачем я вам? Это из-за Мэзео? — строила она догадки. — Он что-то натворил, и вы увезли меня… ну… чтобы его проучить?       Он вдруг рассмеялся — коротко и зло, явно позабавленный её нелепыми предположениями. Медленно, с расстановкой, застучал по столу пальцами левой руки и сказал:       — Твой брат не при делах. А если бы и был… Я спрашиваю с тех, кто мне должен, а не с их младших сестер.       — Тогда зачем я здесь?       — Потому что я так захотел.       Сакура покраснела, невольно мазнула глазами по чужой шее. Воротник рубашки, врезаясь в бледную кожу, выдавил белую полоску.       — Как вы узнали про концерт?       — Так уж вышло, что я теперь многое о тебе знаю, — смутно улыбнулся он, темнея зрачками.       И не соврал. Через два дня после полученного приказа Обито без лишних слов возложил ему на стол увесистую папку, полную документов, из которых Мадара узнал о Сакуре больше, чем рассчитывал: семья, возраст, образование, данные друзей и тех, у кого она репетиторствовала — всё, как на ладони. Даже медицинская карта и та мелькнула среди множества бумажек.       — Ты велел «всё», — пожал плечами Обито на немой вопрос.       Там же он откопал её расписание.       — Я… я не уверена, что могу быть вам хоть чем-то полезна… — строила из себя дурочку Сакура, но он её перебил:       — Ты красиво играла. И сама вызывающе красива, — обвели её темные глаза, под напором которых она дрогнула, словно огонёк на ветру. — Ты ещё молода и наивна, вот и не умеешь пользоваться тем, что тебе дано.       — Пытаться поразить таких, как вы, красотой — всё равно что рыбу морем.       — Как я? — выгнул он бровь.       — Всесильных. У вас весь город, как на ладони. Куда ни тычь — всюду услужат.       — И ты тоже? — усмехнулся он глазами. — Услужишь?       С растерянно-красным лицом Сакура завозилась на стуле.       — Я… я…       — Не трудись с оправданиями, — прервал её со смешком Мадара, закуривая. — Ты так меня боишься, что катаешь на языке каждое слово, будто оно — последнее. Куда тебе в услужницы.       У неё не было ответа. Она вновь обвела недоумевающим взглядом этого ставшего поперёк её жизни мужчину, которого не могла понять. У него были деньги и власть, а ещё он, как ни крути, был красив яркой, запоминающейся мужественной красотой, омрачённой лишь хищным вырезом глаз да залегавшими под ними тенями. Так зачем ему она?..       — Я же сказал: все твои мысли — у меня на виду, — напомнил он, небрежно стряхнув с сигареты пепел. — В моей жизни и так полно дерьма, поэтому насилование и расчленёнка зелёных скрипачек меня не возбуждает. Ты уйдёшь отсюда целой. Выдохни.       Она не успела ответить — выплывший из кухни официант без слов опустил перед ней тарелку какого-то мудрёного супа. Под пристальным взглядом Мадары рука неохотно потянулась к ложке. Вдруг он разозлится, если она не попробует?..       — Почему скрипка? — спросил он, выжидательно постукивая по портсигару пальцем. Сакура только теперь заметила голубой шрам, пересекавший тыльную сторону его ладони и убегавший под манжет рубашки.       — Моя мама была скрипачкой. Я пошла по её стопам, — ответила она сухо. Возможно, так он посчитает её неинтересной и вышвырнет вон?..       — Музыка — ремесло бедняков. Из таких училищ, как твоё, сотнями выпускают дурачков-энтузиастов, которые с голодухи перебиваются паршивыми концертиками в переходах, на худой конец учительством. Голод съедает их мечты. Музыкантам, певичкам и прочим творческим олухам один путь наверх — через покровительство.       Всеми силами сдерживая вставшее в ней на дыбы возмущение, Сакура кисло улыбнулась:       — Что ж… чудеса случаются.       — Чудо уже случилось.       — Какое же?       — Я заметил тебя.       Она изумлённо распахнула глаза. Со страхом и недоверием почувствовала, как стегнула в груди какая-то незнакомая, горючая волна.       — Вы… очень прямодушны, Мадара-сама, — только и сумела пролепетать она, в мыслях раздражаясь учащенному стуку собственного сердца. Отвернулась, стараясь вернуть растерянное в бою с чувствами самообладание, и заговорила вежливым, прохладным тоном: — Я не искала вашего внимания. Вы правильно сказали — я боюсь. У меня в глазах побелело от страха, когда я увидела вас там, в консерватории. Мне с вами не по пути, я трусиха, а вы… у вас словно смерть за плечами, — и вдруг от волнения ляпнула: — А ещё вы старше.       Она метнула в Мадару быстрый взгляд, проверяя, не разозлился ли он на её отказ, однако лицо его было невозмутимо. Он всё смотрел на неё каким-то цепким, опустошающим взглядом, молчал, тасуя в голове свои никому не ведомые мысли. И вдруг его глаза переместились к ней за спину, вмиг растеряв былую туманность.       Сакура обернулась.       В дверях стоял промокший от дождя мужчина — очередная безликая тень в цепочке тех, кто следовал приказам её похитителя. Он поклонился, и на пушистый ковер беззвучно шлепнулась пара капель.       — Говори, — махнул рукой Мадара, и Сакура сглотнула, понимая, какая огромная власть лежала в этих вальяжно раскинутых руках.       Мужчина распрямился. На секунду замялся, словно в нерешительности, бросил на Сакуру озадаченный взгляд, и она покраснела, желая сползти под стол, испариться, лишь бы не становиться невольной свидетельницей чьих-то грязных тайн.       — Говори при ней, — раздражённо протянул Мадара.       «‎Нет! Молчи!» — досадовала она в мыслях, едва удержавшись от того, чтобы по-ребячески прикрыть уши, но, к её счастью, мужчина говорил совсем недолго и скрытно:       — Господин… он в городе.       Кем был «‎он», Сакура не ведала и не желала.       Она обернулась к Мадаре, ожидая его реакции, но тут же стушевалась — такой темнотой наводнились чужие глаза.       — Уверен? — спросил он спокойно, но по хищному трепету ноздрей было ясно, что рвалась где-то внутри него безысходная злоба.       — Да. Его засекли час назад у офиса.       — Хорошо. Можешь идти, — одним быстрым, резким движением он поднялся из-за стола, посмотрел на растерянную Сакуру, и по его туманному взгляду она поняла, что мыслями он был не здесь, а где-то там, в делах своего клана, где плелись интриги и распри.       Выждав, пока за подчинённым закрылась дверь, Мадара скупо улыбнулся:       — На сегодня, увы, мы закончили.       Она послушно закивала, радуясь возможности убраться прочь, пускай по чужой воле, и даже осадила себя за слишком резвые, быстрые движения, переживая, не выдаст ли свое ликование. Зал остался позади. В темном полумраке коридора Сакура покрепче запахнула пальто и уже было коснулась дверной ручки, чтобы удрать, как вдруг — рывок. Она тихо пискнула, приложившись спиной к гладкой деревянной поверхности. Чужие руки опустились по обе стороны от её головы, а лицо напротив было настолько близко, что она задрожала от смущения, прижалась к двери так, что ощущала каждый свой позвонок.       В глухой полутьме, освещенной лишь сочившимся из перегоревшей люстры розовым светом, черные глаза Мадары с завидным бесстыдством, тяжело и исступленно гуляли по её зардевшемуся лицу. Остановились на дрожавших в смятении губах, и от этого откровенного вызова у неё вдруг закололо кончик языка.       Напуганная странным, заполнявшим всё её чувством, Сакура сглотнула, не в силах вымолвить ни слова. И когда Мадара склонился к ней ближе, она вдруг отвернулась, ощутив, как мазнул по щеке вместо губ неудавшийся поцелуй.       — Нет? — спросил он без раздражения, словно позабавленный её отказом, и от короткого смешка едва пошевелилась прядь её волос.       Сакура упрямо покачала головой, сглатывая колотившееся в горле сердце.       — Даже если я итак могу взять всё, что захочу?       — Даже так, — с усилием выдавила она, оглушённая силой густого, низкого голоса.       Он улыбнулся. Лёгким, едва ощутимым движением коснулся носом её горевшей румянцем щеки, придвинулся к уху, а после — к шее. От чужого глубокого вдоха у неё подкосились ноги, и горячая, неведомая волна вдруг хлестнула по груди, закрутилась судорогой где-то внизу живота. Казалось, ещё мгновение — и у неё вспыхнут от стыда ресницы. Усилием воли она заставила себя слабо толкнуть Мадару в грудь, и он, к её изумлению, подчинился.       — Что ж… пускай, — усмехнулся он, напоследок пропустив между пальцев прядь её волос.       Словно пробудившись ото сна, Сакура нашарила за спиной ручку двери и рванулась прочь. Ударивший с улицы холодный ночной воздух мигом согнал с её лица краску, и она покрепче укуталась в пальто. Над городом уныло горбатились чёрные тучи, за которыми не было видно ни звёздочки. Ледяной ветер скупо кропил дождевыми каплями.       — Отвезите Сакуру-сан домой, — велел Мадара подлетевшему к нему с зонтом подчинённому. Второй зонт мигом нарисовался и над ней.       — Не стоит… — попыталась возразить она, но тут же стушевалась под чужим беспрекословным взглядом.       — Иди, — кивнул он, закуривая.       Она хотела было кинуться прочь, но, сдавшись своим манерам, поклонилась:       — Благодарю за ужин.       — Ещё увидимся. Не теряйся, Сакура.       Она сглотнула и, в последний раз перехватив чужой стылый взгляд, прошла к машине. Стоявший на её пути охранник, тот самый, что схватил её по дороге из консерватории, вдруг почтительно уступил ей дорогу, на что Сакура изумлённо вскинула брови.       Мэзео, к её большой удаче, был не дома, а потому не мог увидеть, как она выпорхнула из блестящего в ночи чёрного автомобиля под удивлённый взгляд выглядывавшей в окно любопытной соседки. Подумав, что та непременно донесёт на неё брату, Сакура уныло проводила глазами скрывшуюся за поворотом машину, ещё не ведая, что стояла у её порога новая, томившая неизвестностью жизнь.