Глава II

      Промерзлая ночь крыла сонный город. С черного тучного неба сыпал на землю ядреный, шумный дождь, царапал окна. Стояли пустыми безлюдные улицы, погруженные в стеклянную, баюкающую дрему, и только одно здание, притворно-пустое, разрывал изнутри чей-то вопль.       — Хватит, — приказал Мадара, прежде чем Обито успел вырвать с чужой обезображенной руки третий ноготь.       — Может, ещё указательный? — усмехнулся племянник, хищно клацнув щипцами. — Для бодрости.       — Я сказал — хватит.       Тот послушно отступил в тень.       В холодной пустой комнате, кроме хозяина и его свиты, сидел на складном стуле мужчина, здоровый и плотный. С обезображенного, иссиня-чёрного его лица горели заплывшие кровью белки карих глаз. Мученически сжав зубы, он судорожно дергал связанными за спиной изуродованными руками, с которых шлепались о пол, тягуче стекая, красные капли.       — Мудак шрамированный, — прохрипел он, с трудом переламывая в себе чудовищную боль в искуроченных, обнажённых в мясо пальцах. — Жаль, не допалили тебе тогда рожу.       Кровавый плевок прилетел Обито под ноги, и тот замахнулся, чтобы садануть по распухшему лицу, но замер, взнузданный чужим раздражённым голосом:       — Не лезь.       Мадара стрельнул в племянника предупредительным взглядом. Ссутулив спину, оперся косо поставленными ладонями о колени, заговорил с холодной расстановкой:       — Спрошу ещё раз, Исаяма-сан: зачем Тобирама вернулся в город?       Воспалённые, заплывшие от побоев глаза вцепились в его бесстрастное лицо с бурной ненавистью. Помолчав недолго, будто собираясь с мыслями, пленник наконец выдавил дрожащим, полным ломаного отчаяния голосом:       — Иди нахуй — ты и твои цепные выблядки…       Мадара иронично вспятил черную бровь.       — Что ж… указательный, так указательный.       И пока Обито с завидной изворотливостью разгибал сжатую в кулак, скользкую от крови руку, попутно хватая щипцами нужный палец, Мадара, откинувшись в кресло, чинил перочинным ножичком карандаш, краем глаза отмечал, как некоторые из его подчинённых, устав от чужой крови и страданий, не выдерживали, уводили в сторону взгляды. Сам он давно был глух к человеческому горю: слёзы, мольбы, крики — всё шло мимо, внимание его ни на чём не задерживалось. Словно льдом покрылось сердце, зачерствело от поганой, грязной жизни, а после того, как умер Изуна, и вовсе билось ради одной только безрассудной, слепящей ненависти. А потому, когда зачвакала под щипцами развороченная плоть, расставшись с кривым ногтем, и разнесся по комнате хрипатый, дикий вопль, он лишь с холодным раздражением свёл к переносице брови, сбросил на пол карандашную стружку.       — От твоего ора — стены ходуном, — сказал он, глядя, как по мертвенно бледному лицу пленника заструился частый зернистый пот. — Побереги голос. Обито не выдрал тебе и половины ногтей, но когда выдрет, примется за пальцы. Будет крошить молотком один за другим, так, чтобы в фарш.       Всхлипывая и крупно дрожа, Исаяма процедил:       — За что мучаешь? Не я убил твоего брата.       Мадара поднял голову. Стылые глаза его скрестились с отчаянным, обезумевшим от боли взглядом пленника и переломили его тяжестью сверкнувшей в них ненависти.       То страшное, опрокинувшее его жизнь событие случилось год назад. В бурной, закостенелой вражде рвали друг другу глотки кланы Учиха и Сенджу, делившие на двоих один город, и вражда эта была старше самого Мадары, перешла к нему по наследству от его отца, оказавшегося слабым, неумелым лидером. В пору его правления клан поредел, растерял былые позиции в череде преступно небрежных решений, одно из которых закончилось гибелью главы, позорно застреленного в собственном саду выходцем из другого, мелкого и молодого клана. Позже принявший в руки власть Мадара позаботился о судьбе убийцы и всех старших мужчин его семьи. Он верховодил делами сухо и жестко. Соприкасаясь по роду своей деятельности с самыми отъявленными, беспринципными подонками, охотно, со свойственной ему изворотливостью и жестокостью расправлялся с ними и всеми другими, кто смел бросить ему вызов. Совсем иначе обстояли дела у Сенджу. Вставший у руля Хаширама, сын предыдущего главы, оказался мягким, мечтательным человеком. В своё время, будучи строптивым ребёнком, Мадара завёл с ним дружбу наперекор отцу, таскался рука об руку целый год, тайно разделяя со своим врагом наивные и жалкие мечты о мире, пока однажды не попался. Дома его позорно отхлестали ремнём, да так, что месяц не сходили с кожи красные полосы. На том и кончилась их бравая дружба. Мадара вспомнил о ней, придя к власти. Хаширама, в отличие от него, ещё жил своей мечтой, взрастил в себе бессознательную надежду, чей огонёк перекинулся со временем и в сердце Мадары. Кружившие вокруг него смерть и страдания вызывали в нём отвращение, усталость, хотелось для семьи лучшей жизни, и он не знал, могло ли это желание обломить путы фамильной ненависти.       Впрочем, всё решилось само по себе. Разрушились трухой все надежды, когда убили Изуну. Расстреляли в него револьверную обойму во время деловой встречи. Его доставили в госпиталь, и там, прямо в коридоре, он умер на руках у Мадары. С вытянутыми ногами и безумным взглядом бился в предсмертной агонии, дрожал пузырившимся от крови ртом. Последний раз мелькнули жаждой жизни обуянные болью и неверием глаза и застыли, обволоченные стеклянной пустотой. Мадара ещё долго прижимал к груди его беспомощно запрокинутую голову.       Так в двадцать пять лет принял Изуна смерть. И так навсегда отрекся от мечты о мире глава Учиха.       Ему не составило труда выяснить обстоятельства случившегося: уже в первые часы его подчинённые отловили и запытали не меньше дюжины людей, от которых он узнал, что Изуна, в тайне от него, отправился на встречу с младшим братом Хаширамы — Тобирамой, и там попал под расстрел вместе с охраной. Какая неведомая причина побудила его на это безрассудство, оставалось для Мадары загадкой. С безысходной ненавистью он лютовал, разил гневом всякого, кто попадался под руку, в попытке добраться до Тобирамы, но тот словно испарился. Через три дня к нему, высохшему и почерневшему от горя, явился Хаширама, и прежде чем Мадара засадил ему пулю в лоб, опустился на полы его кабинета в поклоне:       — Мне не вернуть тебе брата. Но ты можешь забрать мою жизнь в уплату долга за позорное преступление клана Сенджу.       Мадара смотрел на скрутившуюся у его ног спину. В узких щелках глаз билась под припухлыми веками горькая ненависть. Рука сама нащупала спрятанный под пиджаком наган, но замерла.       — Твоя смерть не принесёт мне облегчения. Я спрошу с тех, кто убил Изуну. Где Тобирама?       Хаширама выпрямился.       — Знаю лишь, что не в городе.       Зиявшая в его глазах тоска подстегнула рвавшееся в Мадаре бешенство. Он оскалил в улыбке зубы:       — Что ты за ничтожество… Твой брат развязал войну, от которой полягут сотни, а ты позволил ему улизнуть.       — Мне жаль…       — Мне плевать на твоё сожаление. Проваливай отсюда и запомни: явишься на мою территорию снова — я тебе кишки выпущу. А что до Тобирамы… этот выблядок может затеряться где угодно, пускай уёбывает хоть на край света, я всё равно его достану. И позабочусь, чтобы его настигла самая паршивая, мучительная смерть из всех возможных.       На том и расстались. Стухшая до уголька клановая ненависть вновь разгорелась пожаром. Мадара вел агрессивную, бескомпромиссную политику, подчиняя своей воле другие кланы, захватывал крупные промышленные отрасли, заводы, предприятия, но ни одна из череды этих громких побед не принесла ему и крупицы удовлетворения, потому как, невзирая на все его старания, продолжали гулять по земле люди, виновные в смерти Изуны. Вместе с Тобирамой скрылись из города его неразлучные спутники — юрист Исаяма и верный пес Джиро, служивший своему хозяину телохранителем. Сколько бы Мадара ни изощрялся, какие бы ни подключал связи, всё кончалось крахом — виновные ускользали от него, точно плутавшие по лесу зайцы.       И вот, спустя год после смерти Изуны, его палачи сами вернулись в город.       В первые же часы после их прибытия Учиха стали действовать. Планировали выкрасть Исаяму незаметно, без шума, но Мадара приказал идти напролом, в яростном нетерпении играя чужими жизнями, и в итоге похищение приняло чудовищный размах. Двадцать пять человек полегло с обеих сторон, перестреляли, перебили друг друга и двух горничных, неудачно попавших в эпицентр побоища. Одной из них, набиравшей полицию, особенно жестоко проломили голову. Она так и осталась лежать в проходной с телефонной трубкой в руках. Исаяму отыскали на втором этаже, он пытался удрать через окно, но не успел. Мадара сам избивал его первый час, выплескивая накопившееся за год в груди бешенство, бил, как в тягчайшем сне, и потух, лишь когда чужое лицо стало неузнаваемо. Но сколько бы над ним ни измывались, как бы ни кромсали, Исаяма лишь ворочал искусанным от боли языком.       — Не ты? — спросил Мадара клокочущим голосом. Нервно мигающие веки едва скрывали дикий блеск его чёрных глаз. — Не ты, падаль, играл в ту встречу роль сводника? Не ты сидел там и глазел, как в моего брата выпустили обойму?       Он поднялся с кресла. Покрутил в руке карандаш.       — Одного не могу понять… На что вы, ублюдки, надеялись? Неужели думали, я вас не достану?       Исаяма оскалился. В прорези уцелевших зубов запузырилась кровь.       — Ты год гонялся за нами. В задницы дышал и то, потому что мы позволяли.       — Я бы вас достал. Год, два, пять лет, десять — неважно. Но вы сами пришли ко мне. И я хочу знать — почему? Ты уже отходил своё, сколько ни бейся, подохнешь здесь. Другой вопрос, как и скоро ли. На то, чтобы пытать тебя, у меня в запасе столько ненависти, что не расплескать и за месяц. Поэтому советую поскорее стать разговорчивее, пока я не проткнул тебе этим карандашом глаз.       Исаяма молчал. Кровяные сосульки волос падали ему на лицо.       — Ты знаешь, почему мы грохнули Изуну? — вдруг спросил он.       Мадара в злости повел желваками.       — Потому что вы безрассудные гнилые уёбки.       — Твой братец спланировал на Хашираму-саму покушение.       — Что ты, блять, несёшь? — рявкнул Обито, запрокинув пленнику голову, но тот расплылся в болезненной, истеричной усмешке.       — Что такое? Не знал, что твой дядюшка был безмозглым мудаком?       Мадара подлетел к нему вплотную. В нос ударил густой запах крови.       — Какое, блять, покушение? Изуна никогда бы не пошёл на такое без моего ведома.       — Такой вот был непослушный пиздюк, — начал было Исаяма, но взвыл, чувствуя, как Обито надавил рукой на раскуроченные пальцы. — Блять! Говорю тебе, как есть: твой драгоценный брат, которому ты в жопу дул, не разделял твоего желания мириться с нами. И знаешь что? Он, гандон малолетний, был прав! Вся эта поёбень про делёжку территорий и влияния — мусор! Утопия! А реальность такова — либо мы удобрим вами землю, либо вы — нами. Мы решили действовать на опережение.       Мадара молчал. Глаза его ползали по избитому лицу врага, стараясь отыскать следы лжи.       — Откуда вы узнали о планах Изуны?       — Через тех, кого он решил нанять для своей «охоты». Сопляк не учёл, что наёмники часто пытаются навариться дважды.       — Его сдали… — прошептал Обито.       — С потрохами. Мы даже не сразу поверили, что твой брат мог совершить такую тупость. Видно, пошёл умом в папашу…       Мадара встретился глазами с племянником, и тот, поняв немой приказ, вынул из кармана брюк нож, одним точным движением срезал с покалеченной руки безымянный палец. Комната вновь наполнилась воплем. В протянутую руку Мадары опустился кровавый, пухло-суставчатый кусок плоти, и он, спокойно переждав истерику, замахал им перед носом пленника.       — Ещё раз проблеешь что-то неуважительное — я затолкаю тебе этот обрубок в глотку.       По чужому лицу текли, мешаясь, кровь и слёзы.       Дальше разговор шёл быстрее:       — Что за наёмники?       — Мелкий клан… Кадзуки.       — Живы?       — Не знаю.       Мадара, не поворачивая головы, бросил в толпу:       — Фугаку — отыщи.       — Есть, — раздалось сухо в ответ.       — Хаширама знал?       — Нет.       — Почему скрыли такое от своего главы?       — Он бы замял дело… ради идеи о мире. Но даже если бы у Изуны не вышло убить его тогда, вышло бы в другой раз. Тобирама действовал на опережение. Убрал твоего брата, чтобы спасти своего.       Мадара отошёл. Брезгливо отбросил в сторону отрезанный палец.       — Мне сказали, ты заманил его на встречу. Якобы обсудить делёжку казино?       — Верно сказали.       — Мудак, — протянул он, достав из кармана брюк портсигар. Закурил. — Что ж вы сбежали? Не догадывались заранее, куда приведёт ваша «‎гениальная» стратегия?       — Догадывались. И готовились. Но бойни не случилось. Хаширама-сама уступил тебе из навязанного чувства долга, хоть ему и не за что перед тобой виниться. Твой брат умер, потому что желал смерти нашему главе. Но он посчитал иначе. Сказал, что выдаст нас тебе на суд, если не уберёмся из города.       — Он знал, где вы прятались?       — Нет. Это было изгнание, а не укрывательство.       Мадара иронично покривил губы.       — Недолго же оно продлилось. Почему вернулись?       Исаяма не спешил отвечать. Косился на него воспалёнными глазами и, словно перетасовав возившиеся в уме мысли, наконец выдавил:       — Хаширама-сама болен. Ему недолго осталось.       — И Тобирама решил, что может сместить его на посту главы? — продолжил Мадара и, не встретив в чужом взгляде следов отрицания, вдруг звякнул коротким, невесёлым смехом. Шагнул вперёд. — Каким надо быть ослом, чтобы поверить, будто этот красноглазый недоделок сможет верховодить в моём городе? Что он тебе наплел, раз ты поверил в свою безопасность? А, впрочем, неважно. Ты уже мертвец, — вытащив из-под пиджака револьвер, щёлкнул барабаном. — За сговорчивость — лёгкая смерть. Последнее слово?       Исаяма поджал сбитые в кровь губы. С почерневшего его лица смотрели на Мадару обречённые, полные бессильной злобы глаза.       — Обойдусь. Передать что-нибудь братцу в аду?       Он горько усмехнулся.       — Да. Скажи, скоро я отправлю к вам младшего Сенджу. Сможет поквитаться.       Хлопнул выстрел. Пуля пробила пленнику лоб, и тот свалился на пол вместе со стулом.       Следующие два дня утрясали дела с полицией. Похищение Исаямы, провернутое с излишним старанием, взволновало город. Блуждавшие от дома к дому газеты, владельцам которых явно приплатили, пестрили подробностями страшной ночи. Тем, кто что-то смыслил в клановых распрях, было ясно — по-новому, с давно невиданным буйством расцвела застарелая семейная ненависть. Маячили на горизонте кровавые побоища, драки за власть. Мадара относился к огласке с холодным презрением. Обуянный жаждой мести, чувствуя свою безнаказанность перед законом, он желал действовать нагло, нахрапом. Так бросаются в атаку хищники, когда бередят их затянутые струпом раны. Лишь усилиями своих советников он не стал в открытую крушить врагов, и когда следующим днём Фугаку сообщил, что нашёл предавших Изуну наёмников, распорядился убрать их без лишнего шума. Возвращение Тобирамы всколыхнуло в нём новую волну жестокости — боль врагов утешала его собственную. Вновь осело в душе терпкое чувство вины за то, что не уберёг брата, не разгадал его дурных планов. О чём он думал, отчего решил действовать наперекор Мадаре, почему не пришёл за советом — такие бились в его голове горяченные мысли, крутили ему сердце.       Подавленный накатившими воспоминаниями, он зачем-то отправился на фамильное кладбище, долго стоял у придавленного дождями холмика могилы, будто Изуна оттуда, из недр промерзлой земли, мог дать ему ответ. Но ответа не было. Он устало щурил на свинцовую плиту опустошённые глаза и всё отчётливее ощущал накатывавшее чувство оторванности. Все, кого он когда-то любил, лежали под его ногами, а он стоял здесь, живой, съедаемый тяготами одиночества. Словно в отместку за его грехи, смерть лапала всё, к чему Мадара прирастал сердцем, лишая его воли к жизни. Осталось ли ему что-то светлое, не запятнанное пороком и кровью? Он вяло покопался в мыслях, тасуя то немногое, что ещё способно было вызвать у него отклик хоть какого-то чувства. Власть, деньги, месть. Ядовитый букет испорченных, распутных желаний и только. Но тут потянуло сердцем в другую сторону, и там, недоверчиво, разумом не желая этого, нащупал Мадара красивый девичий образ. Сакура. Словно какая-то незримая сила толкала его к этой случайной женщине, выплывшей ему навстречу из своего простого, жалкого мирка. Живя свою тревожную, рисковую жизнь, он стойко давал отпор любым дурным зависимостям, способным подкосить его власть, вроде наркотиков, алкоголя, азартных игр. Сдавался, вопреки всем усилиям, лишь одной привычке — курению. Женщины же, как и прочие источники удовольствия, его не волновали. Никогда прежде не питал он к кому-то возвышенных чувств. Не держал при себе любовниц. И уж точно не думал о браке. Те немногие женщины, что прошли через его постель, подбирались его людьми и шли с ним разными путями, стоило выполнить наказанное. Он забывал о них следующим днём. О Сакуре же он думал, мыслями возвращался к её образу, быть может, желая скрасить им своё одиночество. Мадара знал о ней всё и ничего. Что таилось в глубине её неопытного, молодого сердца? Его тянуло к ней тяжёлым плотским желанием, но было и что-то ещё… Он смутно разбирался в собственных чувствах, однако ощущал с предельной ясностью — какой-то животный, необузданный инстинкт требовал привязать её к себе, заполучить её любовь.       Смахнув напоследок с плиты дождевую сырость, он пошёл прочь. В офисе долго говорил с прокурором, им же протолкнутым на должность. Тот осторожно, словно шагая по льду, уговаривал своего протеже впредь не устремляться в атаку, во всяком случае, столь лихо. Мадара слушал без интереса: разнузданный властью, единоличным своим авторитетом, он не привык следовать чьим-то наставлениям, но всё же подыграл чужому беспокойству, просто так, чтобы отделаться. Прокурор ушёл, успокоившись деловым заверением, а Мадара думал о своём. Вызвав Обито, коротко велел:       — Скажи, чтобы подогнали машину.       — Мы куда-то едем?       — Я еду. Ты остаёшься в офисе.       — Не самая лучшая идея — разъезжать сейчас по городу. Лучше переждать.       — Делай, как велено! — рявкнул он громовым голосом, взбешённый чужим препирательством, и дело было с концом.             Сакура возилась на кухне, нервно шваркала посудой. В последние дни она, казалось, дошла до степени крайнего раздражения и готова была передраться с братом. О своей загадочной встрече с главой клана Учиха она умолчала, но, как и ожидалось, тайное скоро стало явным. Любопытные соседки перекидывались в разговорах последними сплетнями, и от одной из них Мэзео узнал, что его сестра прибыла домой в ночи, да не своими ногами, а на дорогущей машине. Разразился нешуточный скандал.       — С кем была?! — орал на неё брат, больно ухватив за косу. — Ну?!       Пришлось позорно оправдаться. Лишь услыхав фамилию «‎Учиха», Мэзео расслабил хватку. Сакура вырвалась, глядела на поробевшего брата ненавидящими глазами.       — Ничего у меня с ним не было! И не надейся! — огрызнулась она на осторожные, нелепо замаскированные под заботу вопросы, и кинулась в комнату. Там поборола рвавшиеся на волю горячие слёзы обиды и злобы. Ей не в чем было виниться, а всё же текшие по улицам пересуды мазали её имя, похабничали, словно она в действительности продалась кому-то за деньги. И от этой несправедливости примешалась к душившему её перед Мадарой страху жаркая ненависть.       Тем же вечером, возвращаясь от одной из учениц, Сакура взяла в киоске газету и уже в автобусе, ползая ошарашенными глазами по страницам, с ужасом думала, в какой страшный, кошмарный мир пыталась затянуть её жизнь. Дома развалившийся на диване Мэзео помахал у неё перед лицом такой же газетой и велел быть с Мадарой, если тот объявится, ласковой, послушной, а не то закончит с проломленной головой, как чья-то неудачливая горничная.       — А тебе и не терпится спихнуть меня ему подороже, — презрительно осадила брата Сакура, с горькой досадой осознавая, что при первой же возможности Мэзео сам толкнет её в чужие руки, и пусть творят с ней, что заблагорассудится, лишь бы была ему с того выгода. Узнав об ужине, он стал особенно невыносим, и снова, как в тот первый раз, без конца допытывал сестру вопросами, не унимался, надеясь, что вспыхнувший к ней интерес поможет ему вырасти в ранге, обзавестись важным статусом.       Вот и в это утро, собираясь в мастерскую, он сыпал вопросами и, что ещё хуже, давал ей всевозможные наставления, испытывая на прочность её терпение:       — Не пойму, чего ты носом воротишь. Тебе, можно сказать, подвалило внезапное счастье! Похлопай, как надо, глазами, услужи человеку, глядишь, сделает из тебя звезду!       — Сам пойди услужи, раз такая охота, — кисло огрызнулась Сакура.       — Я ж не девка. Кто на мои «‎услуги» позарится? — рассмеялся Мэзео и едва увернулся от полетевшей в него тряпки.       Так и ушёл на работу, ловя спиной цветастые проклятья.       Сакура проходила первую половину дня, как на иголках, и даже во время занятий со своей ученицей проявила несвойственную себе придирчивость. К обеду была дома, запыхавшимся шагом передвигалась по крошечной кухне, когда раздался короткий стук в дверь.       — Иду! — крикнула она, на ходу вытирая руки полотенцем и, едва приоткрыв щеколду, с трудом удержалась от того, чтобы не захлопнуть её обратно. — Что вы здесь делайте? — невольно сорвалось с её губ.       Из образовавшейся в проходе щели смотрели на неё смелые чёрные глаза.       — И никакого «‎здравствуйте»? Как невежливо, — усмехнулся ей Мадара уголком строгого рта.       Оправившись от минутного оцепенения, Сакура с затаенной неохотой открыла до конца жалко скрипнувшую дверь.       — Здравствуйте, — выдавила она робко, тушуясь под пристальным взглядом. — Мэзео сейчас в мастерской.       — Я пришёл не к нему.       Она сглотнула.       — Я не могу впустить вас в дом, пока одна. Соседи станут болтать.       — Это не проблема. Сейчас сбегают за твоим братом, — бросив команду одному из подчинённых, Мадара вернул ей терпеливый, ждущий взгляд.       Сакура опешила. Заглянув ему за спину, с ужасом пересеклась взглядом с вылупившейся на неё пожилой соседкой и, представив, как ветром поползут по улицам новые слухи, живо замахала рукой:       — Хорошо, входите... Только пусть сообщат брату.       Мадара шагнул внутрь. Четверо охранников остались снаружи, и неизвестно сколько других рыскали в тайне по району. Стоило захлопнуться двери, и Сакура окончательно оробела, долго не спускала руки с ржавенькой щеколды, чувствуя спиной пристальный, неморгающий взгляд. Наконец обернулась.       — Зачем вы пришли?       — Посмотреть на тебя.       — Я всё та же.       — Знаю. Но меньше смотреть от этого не хочется.       — Разве вы не понимаете, как вредите мне своим появлением? Люди итак судачат...       — Пока ещё не о чём.       Она промолчала. Дрожавшими в волнении пальцами ворочала намокшую тряпку. И без того маленькая прихожая вдруг показалась ей совсем крошечной, будто теснившей её к этому чужому хищному человеку.       — Пройдемте в кухню, — сказала она, не выдержав его пристального взгляда и, не дождавшись ответа, понеслась вглубь дома.       Мадара пошёл следом. Кинув по кухне беглый взгляд, опустился на стул, вальяжно закинул на колено ногу. Сакура стояла к нему спиной, бездумно ворочала кастрюлями, не в силах осмыслить ни одного своего движения, так давило её его присутствие. На её предложение отобедать он вежливо отказал, попросив взамен чаю.       Она кивнула. Комнату обручем сковала прозрачная тишина. Звенело в ушах от стука собственного сердца, и Сакура глубоко вдохнула, стараясь унять его бешеный бой. Поймала сбоку упершийся в неё бестактный взгляд.       — Скажите, вы всегда так смотрите? — не выдержала она, доставая с полки блюдце.       — Как?       — Пронизывающе. До подкожных слоёв. Будто хотите докопаться до сути.       — Нет. Я редко задерживаю на ком-то взгляд. Люди мне обычно не интересны, — сказал он серьёзно.       Она не ответила. Без лишних слов, не поднимая глаз, опустила перед ним чайное блюдце, с трудом пытаясь унять позорную дрожь в пальцах. Хотела было отойти в угол, но чужая рука вдруг обожгла прикосновением запястье. Она вскинула напуганные глаза, и хватка исчезла. Мадара подвинул ей соседний стул:       — Сядь.       Сакура послушно опустилась. Сидела, вытянувшись струной.       — Отчего ты меня так сторонишься? — вдруг спросил он, и впервые за время их знакомства бесстрастность в густом голосе сменилась раздражённостью. — С каждым разом трусишь всё больше. Разве я страшен?       «‎Ещё бы тебя не бояться! Дикарь, палач!» — досадовала она в мыслях, но лицом не показывала тайного своего негодования. Думала, что бы ответить, как вдруг чужой взгляд вновь скользнул по их никчёмной, крошечной кухоньке и остановился сбоку от неё, неожиданно заинтересованный. Сакура обернулась и в тот же миг побелела от ужаса. На пыльной, заваленной счетами, расписками, журналами и прочей макулатурой тумбе лежала сложенная вдвое вчерашняя газета, без задней мысли оставленная Мэзео на видном месте. И как назло слепил с неё кусочек черно-белого снимка самого Мадары. Сакура обернулась, уперлась затравленным взглядом в чужие глаза. Тускло желтившая кухню висячая лампа придавала гостю особенно кровожадный вид, и она сглотнула, страшась его реакции. Но, вопреки её ожиданиям, он лишь усмехнулся. И вдруг, помешивая чай, спросил вполголоса:       — Хочешь знать, пишут ли обо мне правду?       — Нет, — тут же замотала головой Сакура. — Не хочу быть посвящённой в детали вашей... жизни.       — Неужели ты и впрямь так меня боишься?       Она никогда не страдала робостью, напротив, обладала весьма бойким, упорным характером, но одно присутствие этого странного, грозного мужчины пригибало к земле весь её дух, разбивало в труху всю её уверенность. Рядом с ним у неё сердце закипало от переизбытка чувств.       — Вы сами-то читали, что о вас написали? Как вас не бояться? — не выдержав, огрызнулась она, но тут же стушевалась. Ей всё казалось, что она ходит по минному полю, и одно её неосторожное слово может сметнуть с чужого лица напускное спокойствие. А в том, что оно было напускным, Сакура не сомневалась. В рваных, властных движениях легко угадывался бесноватый характер Мадары, его свирепость и жестокость.       — Читал. Газетчикам и приукрашивать не пришлось. Всё, как на духу, — правда.       Страшным хищным блеском вдруг сверкнули чёрные глаза. Сакура отшатнулась, вспомнила всё, о чём прочитала, и её замутило.       — Боже..., — прошептала она.       — Правильно, что боишься. Я очень плохой человек, Сакура. И не жалею тех, кто переходит мне дорогу.       — Те женщины... горничные... они тоже перешли вам дорогу? — прошептала она еле слышно.       — Иногда невозможно провернуть большое дело без сопутствующего ущерба.       — Ущерба? — эхом повторила она, шаря глазами по невозмутимому лицу, и вдруг заговорила по-новому, с дрожащей злостью: — Они стали жертвой ваших жестоких, бесчеловечных драк за власть! У них были семьи, те, кто ждал их дома, а вы обрубили им жизни! Они лежат в могилах, а вы, как ни в чём не бывало, распиваете на моей кухне чай, и в ваших глазах нет ни капли раскаяния.       — Если бы я жалел каждого, кто слёг в землю по моей вине, то давно бы лишился рассудка.       Сакура задохнулась, добитая его спокойным, холодным тоном и тем, как он без всякого стеснения, словно они не обсуждали его страшные деяния, поднёс к губам кусок сахара, хрустнул безмятежно сладостью.       — Мне отвратительны вы и ваш образ жизни, — прошептала она, отвернувшись.       — Надо же, как осмелела.       — Я не хочу иметь с вами никаких дел, Мадара-сама. Мне до сих пор неясно, с чего вы вдруг проявили ко мне интерес. Я ничего для этого не сделала. Давайте окончим это дурное знакомство, прошу вас.       — Сложно будет окончить то, что толком не началось, — усмехнулся он снисходительно на её прямую нехитрую тираду.       — Вы надо мной смеётесь..., — кисло протянула она, досадуя на спотыкающуюся неуверенность своего голоса. Хотела было подняться, уйти в угол, подальше, но чужая рука вдруг коршуном упала на край стула, рывком протащила вперёд — так, что колени её оказались зажаты в крепком кольце широко расставленных ног. С растерянно-бледным выражением лица встретила Сакура направленный на неё в упор взгляд.       — По-твоему, я похож на того, кто дурачится, волочась за юбками? — стянул Мадара к переносице брови. — Желай я тебя так, как ты думаешь, ты бы уже была моей. Плевое дело — присыпать деньгами глаза твоему брату, чтобы он сам толкнул тебя мне в руки. Но мне этого не хочется. Есть в тебе что-то..., — начал было он, но замолчал, разыскивая подходящее слово. Оперся рукой о спинку её стула, нагнулся совсем близко, глазами щупая её облитое румянцем лицо. — Бесхитростное. Чистое. Такое, что жалко топтать.       Сакура сидела, обжигаясь краской. Тяжёлый, липнущий к горлу аромат чужого тела мешался с горьким запахом табака, кружил ей голову.       Удерживавшая спинку рука шевельнулась, легко коснулась её затылка, набивая промеж сжатых пальцев мягкие пряди. Крутанулась, намотав на кулак волосы, и потянула назад, открывая взору тонкую белую шею. Сакура не в силах была вымолвить ни слова — каменно застыли её губы.       Мадара глянул на неё тягучим, тёмным взглядом. Скупо улыбнулся.       — Я хорошо знаю людей. Каждый день сталкиваюсь с их нехитрыми, простыми умами. Поэтому разгадать твой не составляет мне никакого труда, — сказал он, обдавая кожу ровным, мерным дыханием. — Ты наивничаешь словами о мире, воображая, будто такие, как я, и есть причина его убогости. Но мир, Сакура, сам по себе очень жесток, и в какое бы место на земле ты ни сунулась, везде верховодят чудовища подобные мне. И везде они получают то, чего желают от таких, как ты, — холодные губы легко коснулись синей жилки, жадно отсчитывавшей удары пульса.       Нарастающая волна смешанных, перепутанных чувств прошлась от груди к шее, и Сакура взбрыкнула. Послушная её воле, чужая рука ослабила хватку.       Ей не терпелось возмутиться, но вдруг послышался звук отпираемой двери, и она козой вскочила со стула, едва не налетев на Мадару. Одним движением сиганула в другую часть комнаты, пригладила волосы под хитрый взгляд чёрных глаз.       Мэзео вошёл в кухню. Сакура глянула на него сбоку, но он её и не заметил. Сверху вниз смотрел на Мадару неверящими, изумлёнными глазами.       — Мадара-сама, — произнёс он, согнутый в глубоком поклоне. — Это большая честь.       Мадара поднялся на ноги. Протянул руку, и Мэзео жадно, по-собачьи преданно сжал её в приветственном жесте.       — Надеюсь, парень, ты не в обиде, что я заявился без приглашения, — скупо улыбнулся их незваный гость, доставая из кармана брюк портсигар, и Сакура едва не закатила на эту показную вежливость глаза. — Будешь? — протянул он Мэзео металлическую коробочку, но тот, сглотнув, отказался, всё ещё изумлённый до немоты. В тишине комнаты громко хлопнула крышка.       — У тебя славная сестра, — вдруг тыкнул в её сторону тлевшей сигарой Мадара, и Сакура сглотнула. — Умная и скромная. Не хотела пускать меня в дом до твоего возвращения.       Минут пять болтали о всякой ерунде, поверхностно касались работы, но по виду Мадары было вполне очевидно, что разговор его нимало не интересовал. Скучливо побарабанив пальцами по столу, он наконец сослался на неотложные дела и, снисходительно потрепав Мэзео за плечо, покинул дом. Сакура из окна второго этажа провожала его долгим, внимательным взглядом, и когда он, обернувшись, встретился с ней глазами, кивнул на прощание, нервно, по-детски упрямо задвинув штору.       Мэзео поднялся к ней в комнату резвым, прыгучим шагом. Взволнованно посмеиваясь, запустил руку в копну пшеничных волос, обвел сестру странным, будто что-то ищущим в её строгом лице взглядом.       — Ловко ты его к себе привязала.       — Не неси чепуху.       — Что ты, слепая? Да у него весь разговор к тебе шею крутило. Глядел, не моргая!       — Мне его взглядов не надо, — сухо ответила Сакура, намереваясь пройти мимо, но Мэзео вдруг остановил её, схватил за локоть узловатыми пальцами.       — Не дури, Сакура. Хочешь того или нет, а придётся поиграть с ним в любовь. Она сглотнула. Попыталась вырваться, но чужая рука держала её крепко.       — Подумай сама. С твоей помощью мы можем разжиться деньгами и властью. Такие, как Учиха, не скупятся на свои увлечения. Это наш шанс переломить судьбу.       — А что будет, когда он наиграется?       — А что будет? — пожал плечами Мэзео. — Пойдёшь по жизни дальше. Но уже не нищей тропой, а широкой проторенной дорогой.       Сакура глаз не сводила с чужого ей лица, обезображенного притворной улыбкой. Брат смотрел жёстко, придирчиво, словно взглядом ощупывал, проверял, стоила ли она его ставок. Взвешивал в уме, как бы не прогадать, урвать побольше, и от этого холодного расчёта больно кололо в груди.       — Я его боюсь, — сказала она, досадливо облизав пересохшие губы. В который раз пыталась донести до брата свой страх. — Ты же читал, что он сделал... И после этого сам... меня... к нему..., — голос её дрогнул и стал глуше. — Ну позабавится он, надарит мне безделушек, а тебе выделит место поближе. Только всё это будет до поры до времени. За всё придётся платить, как ты не понимаешь!?       Отстранив сестру рукой, Мэзео выругался себе под нос, со злостью отмахнулся:       — Опять ты за своё... Возомнила, будто умнее меня? Знаешь, как лучше?       — Я знаю одно — дела с подобными людьми всегда заканчиваются плохо. Всегда, Мэзео! Этот человек с тобой играет, а ты... ты и радуешься! Слепец!       Брат усмехнулся, криво, неприятно:       — Играет, говоришь? Плевать. Пока он играет — я зарабатываю, — и вдруг добавил звенящим горделивой радостью голосом: — Мадара-сама предложил мне место смотрителя в игорном притоне. Не побегушки, не грязная черновая работа. Я теперь за залом отвечаю — за деньгами, за порядком.       Она отшатнулась:       — И ты согласился?       — Таким, как он, не отказывают.       — А если завтра тебе прикажут убить? Пойдёшь?       Мэзео потер ладонью лоб и не ответил, но Сакура по взгляду, по хищному трепету ноздрей поняла — пойдёт. И это страшное откровение заставило её по-новому взглянуть на брата, чья не взнузданная в своё время жестокость грозилась вылиться в чудовищные последствия.       — Что с тобой делается... Ты сам-то себе не страшный, а, Мэзео? — горько прошептала она. — Хочешь такой жизни? Хорошо. Вперед! Но не через меня...       Брат, хмурясь, ухватил её за подбородок, притянул ближе.       — Делай, как тебе велят. Потом спасибо скажешь, — зелёные глаза, на тон темнее её собственных, смотрели с мертвой настойчивостью, посверкивали волчьей злобой. — А вздумаешь прогнать его — пеняй на себя. Я не посмотрю, что ты моя сестра...       Она оцепенела. В первый раз взаправду напугала её угроза Мэзео.