Глава VI

      На другой день, солнечным, поздним утром, Сакура проснулась одна. Села в постели, огляделась по сторонам долгим, настороженным взглядом и, вспомнив о событиях прошлой ночи, норовисто мотнула головой, неловко откинулась на простынь. Стыд за свою недавнюю смелость, опасно граничившую с назойливой развязностью, захлестнул всё её сознание, и она заползла под одеяло, словно совершила пакостное, позорное дело. От согретого шёлка слабо тянуло запахом чужого тела, отчего она вспыхнула, залилась краской до груди.       Память докучливо подсовывала обрезки воспоминаний, возвращая её в темноту комнаты, где она, забыв о рассудке, о страхе и достоинстве, сама шагнула за черту, которую ещё вчера считала непереходимой. Она закрыла глаза, думая тусклыми образами, обрывками мыслей, хлынувшими в голову. Её дивила чуждая ей безумно-отчаянная решимость, с которой она, усыпив внутреннюю гордость, пошла на поводу у чувств. Не он пришёл к ней. Не он уговаривал. Она сама.       — Как я могла… — шевельнулись в беззвучном шепоте губы.       Воспитанная в строгости, в негласных, но прочных правилах, где зазорным считалось терять до брака девичью честь, Сакура ощущала теперь собственную безысходность, нудное презрение к недавней любовной ретивости, с которой отдавалась во власть чужих ласк. Не потому даже, что сожалела о близости, нет, пугало иное: что станут о ней думать? Что он подумает? Вчерашней ночью она верила каждому его слову. Сейчас же, на трезвую, ясную голову, змейкой скользнуло в сознание сомнение.       «А если он потеряет интерес? Если всё самое важное для него уже случилось?» — хлестнула её в сердце колючая мысль.       Страх, что её сочтут распутной и безнравственной, пересиливал иные чувства, разгонял неясное ощущение виноватости, беспокойства. Она сглотнула, перевернулась на бок. Отбросив одеяло, какое-то время ещё лежала, глядя на светлую полоску солнца, пробивавшуюся из-под тяжёлых штор. На лице её блуждала задумчивость, довольство мешалось с тревогой.       Наконец она поднялась, огляделась внимательнее по сторонам. В утреннем полумраке комнаты разглядела сложенные на комоде вещи — комплект белья, блузу и юбку. В углу стояли шёлковые туфли.       Сакура коснулась пальцами зелёного шёлка. Ей вдруг вспомнилось отданное экономке платье, безвозвратно изуродованное буро-тёмными пятнами. В груди похолодело. Вмиг рассыпалось застенчивое, смущённое утреннее оцепенение.       Тусклыми отсветами забрезжили перед глазами иные картины — крик и грохот выстрелов, падающее тело охранника, его стеклянный взгляд. Подкошенная пулей женщина. Расползшаяся под ней кровавая лужица.       Её передёрнуло. К горлу подступила знакомая тошнота.       Собственные переживания о чести вдруг показались ей мелочными и никчёмными, недостойными внимания по сравнению с ужасом вчерашнего покушения, унесшего жизни так неудачно вставших на распутье клановых войн людей. Случайная смерть едва не пятнала и её.       «Я тоже могла умереть. И он мог…» — подумала она.       Мысль эта была глухой, далёкой.       К спальне прилегала уборная. Тщательно вымывшись, Сакура, стараясь придать себе подобающий вид, привела в порядок волосы. Движения её были медлительными, почти церемонными, словно внешняя опрятность могла удержать от распада мысли.       Окончив, она ещё долго взволнованно рассматривала в зеркале своё отражение, щупала осунувшееся, но всё ещё прекрасное лицо, наивно пытаясь отыскать на нём следы возможных перемен, настороженной зрелости, о которой снисходительно твердят женщины, но безрезультатно. В чуть косых разрезах глаз всё та же плескалась застенчивая наивность.       Ещё немного постояв, она вернулась в комнату. Переодевшись в новое, на мгновение задержала ладони на юбке, разглаживая невидимые складки, и лишь потом подошла к двери.       Коридор встретил её тихим, приглушённым светом. Роскошный в убранстве дом казался ей совсем чужим и опустелым. Каждый шаг отдавался в ушах глухим шорохом.       Спустившись в парадную, она замерла в неловкой позе. Внизу сновали две горничные. Заметив её, они почти одновременно подняли головы. Во встречных взглядах мелькнуло прожорливое любопытство, которое, опустив глаза и зашуршав делами, они спешили скрыть.       Стыд за своё неопределённое положение выжег Сакуре щёки, и она, отвернувшись, скованно заковыряла ногти.       — Доброе утро, дорогая, — раздалось сбоку.       Из соседней комнаты бойким шагом просеменила к ней экономка, всё такая же собранная и участливая. Сакура застенчиво отозвалась на приветствие, и та, блеснув из-под чёрных бровей строгой улыбкой, сказала:       — Вам следует позавтракать. Пройдёмте за мной.       — Конечно, — покорно согласилась Сакура.       По дороге экономка склонилась к ней, вполголоса добавила:       — Поешьте спокойно, а после я покажу вам дом. Хозяин распорядился.       Слегка удивлённая, она только кивнула.       Подошли к просторной, оклеенной дорогими обоями столовой. Сакуру усадили за край стола. Где-то за спиной маячила услужливая служанка, проворно наполнившая её чашку чаем. Движения её были отточенными, без единого лишнего жеста.       Сакура, чувствуя себя в её присутствии ещё более неловко, коротко обронила благодарность. Обжигаясь жидкой кашей, спешила позавтракать.       Закончив, она покорно последовала за экономкой. Та говорила ровным, негромким голосом, привычно перечисляя:       — Левое крыло в основном жилое. Здесь гостиная для приёмов… музыкальный салон… библиотека… кабинет хозяина — сюда без приглашения входить не следует…       Сакура семенила рядом, с отрывочным вниманием слушая направленную к ней складную речь. Беглый взгляд её скользил по коврам, по высоким дверям, по отделанным лепниной потолкам. Пару раз она заглядывала внутрь комнат, но тут же уводила глаза, ощущая себя так, словно пыталась проникнуть в тайник чужой личной жизни.       Дом казался бесконечным, наголо вылизанным и совершенно безлюдным.       Они спустились по второй лестнице, прошли через застеклённую галерею, откуда открывался вид на прибранный сад.       — Это основное поместье, — продолжала экономка. — На территории есть ещё несколько гостевых флигелей. Отдельно расположен дом для прислуги, конюшня, хозяйственные постройки...       Сакура моргнула, сбитая масштабом.       — Поразительный размах...       — Так и есть.       — Вы, должно быть, давно служите в этом доме?       — Двадцать два года. Начинала ещё при покойном хозяине.       Не зная, уместно ли расспрашивать дальше, она замолчала.       Ещё некоторое время бродили по дому. Комнаты сменяли друг друга — просторные и похожие одна на другую. Наконец экономка остановилась у лестницы.       — На этом, пожалуй, всё, — обронила она мягче, чем прежде. — Мадара-сама сегодня занят вне дома. Когда вернётся — не сообщил. Однако он распорядился, чтобы вам было удобно. Если что-либо понадобится — обращайтесь.       Сакура поспешно кивнула.       — Благодарю… Я постараюсь не доставлять вам хлопот.       — В этом доме хлопоты — моя работа.       Чувствуя себя в обществе строгой экономки неловко и скованно, она поспешила вернуться в отведённую ей комнату. Там долго просидела на краю кресла, из вынужденного интереса рассматривая раскинутый под окном двор и сновавших по нему работников. Дом жил своей тихой, отлаженной жизнью, но к ней эта жизнь словно не имела никакого отношения.       К обеду постучала служанка, пригласила к столу, однако Сакура отказалась. Время тянулось вязко. Неясное чувство тревоги постепенно уступало место тупой скуке и ощущению заточения, отчего, не выдержав, она решила покинуть комнату.       Случайная горничная, одна из тех, что повстречались ей утром, проводила её в библиотеку.       — Большую часть книг собрал предыдущий хозяин, — приоткрыв дверь, зачем-то пояснила она. — Книги на разных языках, есть редкие издания.       Сакура только кивнула.       От высоких, тянувшихся к потолку стеллажей пахло застоявшимся, паутинным запахом бумаги и кожи. Через широкое окно косыми лучами растекался по полу длинный, с желтизной квадрат света. Кружились в воздухе золотистые пылинки.       У окна стоял стол, заваленный аккуратными стопками книг. Сакура провела пальцами по корешкам, вытянула одну наугад. Перелистала страницы и бросила; бегло проглядела вторую; отложив её в сторону и прочитав обложку третьей, тяжело вздохнула, замученная одубелой скукой.       Обведя комнату долгим, скучливым взглядом, она случайно заметила в окне масляный отблеск воды. Выглянув, восхищённо охнула. Вдалеке виднелся знакомый пруд, возле которого, под старой разлапистой ивой, щипали траву лебеди.       Ошпаренная внезапной радостью, она поспешила к экономке, чтобы попросить разрешения взглянуть на птиц поближе и, если дозволено, покормить. Та, слегка удивлённая, согласилась и велела служанке проводить её к пруду, захватив с кухни несколько ломтей хлеба.       Накинув предложенную шаль, Сакура вышла на крыльцо. Из сада ветер нёс медовый запах распустившихся по весне цветов. Придерживая правой рукой подол развевавшейся юбки, она дошла до пруда.       Оглянулась на служанку.       — Я вернусь в дом сама, если можно.       Та кивнула, и Сакура бесшумно опустилась на скрытую в тени размашистой ивы скамейку.       Весна наводняла округу невиданными красками. Возле остриженных кустов робко пробивались на волю пёстрые, маняще-сладкие цветы. Кружили над их венчиками пушистые пчёлы, мирно гудели после долгой спячки бархатистые шмели.       Неспешно заходило полыхавшее на прозрачном разливе неба солнце, роняло на землю веер золотисто-розовых рассеянных лучей, отражая свет которых, вода в пруду казалась розовой, и такими же розовыми казались плывшие навстречу Сакуре округло-грузные, белые, как облака, птицы. Заслышав шорох на берегу, они с любопытством вытянули шеи, и тогда она, охваченная благоговейным трепетом перед этими гордыми, редкой красоты созданиями, надломила кусочек хлеба, бросила к кромке берега.       Один из лебедей трубно загоготал, подзывая суетившихся в камышах крошечных птенцов.       Сакура улыбнулась, стараясь отвлечься от тяжёлых мыслей, но сердце её, вопреки сиявшей вокруг сказочной красоте, не покидало сосущее чувство тревоги. Вчера, в горячке, измученная ужасом и потрясением, она слабо думала о причинах случившегося, догадки о том, кто и зачем пытался их убить, скользили по краю сознания, не задерживаясь.       Однако теперь, вслушиваясь в трезвый шёпот разума, она сидела бледная от страха, и лишь одна мысль просверливала ей навылет голову: «Что, если к покушению причастен Мэзэо? Если, стремясь отомстить за уязвлённую гордость, он всё же переступил черту? Что тогда?..»       Опустошённая страхом, она попыталась здраво рассудить, способен ли брат на такую страшную подлость, мог ли он, охваченный дурным чувством мести, настолько её не пожалеть? Он был вспыльчив и резок, в гневе доходил до беспамятства, но... родная кровь.       Она было отогнала страшную догадку, однако вспыхнувшие на краешке сознания воспоминания вернули её в трезвую лютую действительность, где Мэзэо не прочь был разменять её на деньги и положение, пренебрегая кровными узами. Что помешало бы ему пойти дальше?..       Сакура сглотнула, ощущая ползущий вдоль позвоночника гадкий холодок. Чутьё подсказывало страшное.       «А если он уже допросил Мэзэо? А если… убил?»       Мысль эта настигла её столь внезапно, что она замерла с повисшей в воздухе рукой, минуту сидела неподвижно, прежде чем бросить птицам хлеб.       Неуклюжие птенцы торопливо подобрали размокшие кусочки.       Вдруг раздался сухой треск — кто-то наступил на ветку.       Торопливо обернувшись, пересеклась Сакура с внимательным взглядом огнисто-чёрных глаз и тут же почувствовала, как распухло в груди сердце, и как градом посыпало оно частые удары.       Смахнув с пути низко нависшую ветвь ивы, Мадара опустился рядом. Она молчала, чувствуя, как онемел от волнения язык.       Звеневшая вокруг тишина нарушалась только всплеском воды да редким гоготом птиц.       Сознавая, что не скрыть прильнувшей к лицу краски, предательски выдававшей всё — и память о прошлой ночи, и девичью неловкость — она, опустив глаза, принялась усердно разламывать в пальцах остатки хлеба.       — Тебе показали дом? — спокойный голос его обжёг Сакуру.       — Что?.. Да, дом у вас огромный — то есть… красивый. Я хотела сказать — красивый, — протараторила она, сбившись и от волнения снова перейдя на «вы».       Казалось, его забавляла её внезапная неловкость. Щуря из-под ресниц тёмные недобрые глаза, он вдруг бесстыдно ухмыльнулся:       — Ты собираешься храбриться со мной только по ночам, а днём трусить, словно провинившаяся?       Преодолевая огнём хлеставший её по щекам жар, Сакура взметнула к нему возмущённый взгляд. Дальше краснеть было уже некуда.       — У твоей бестактности нет предела.       — А у твоего стыда?       Она не ответила. Бесцельно оправила складки тщательно выглаженной юбки.       Повисло молчание. Украдкой скользя по Мадаре косым обрывочным взглядом, настойчиво пыталась разгадать Сакура, что же таилось за привычной сдержанностью, равнодушным спокойствием, маской, налипшей на лицо этого непростого человека, однако тщетно.       В чёрных глазах отсвечивала будничная скрытность. Тем не менее он казался безмятежнее обычного, сидел почти свободно, без свойственной ему напряжённой выправки. Это удивляло.       Она хотела было вновь незаметно стрельнуть в него глазами, но поймала встречный внимательный взгляд.       — Все твои мысли у меня на виду, — сказал он. — Спрашивай, о чём хотела.       Она коротко сглотнула. Разрешая своё сомнение, спросила:       — Удалось ли… что-то выяснить о нападавших?       В уголке твёрдых губ повисла усмешка.       — Хочешь знать, имеет ли к этому отношение твой брат? — легко ткнул он вопросом в самую суть трепавших её волнений.       Липкий холод кнутом стегнул Сакуру в сердце. Не в силах более скрывать своей тревоги, она выжидающе забегала глазами по спокойному лицу напротив.       Мадара смотрел в ответ, и нечитаемый его взгляд пронизывал её сквозняком, усугубляя и без того потерянное состояние.       — Нет… — сказал он наконец, слегка наклонив голову, — не имеет.       Она шумно выдохнула. Облегчение пронзило её насквозь.       Он скользнул по ней упрекающим, строгим взглядом.       — В этой жизни меня мало что способно удивить. Но твоя слепая преданность человеку, не раз пытавшемуся сбыть тебя подороже, — одно из таких редких явлений.       — Он мой брат.       — Помню. Досадный факт.       — Раз Мэзео не причастен, то кто?       — Неважно. Ты не знаешь их имен. И хорошо, что не знаешь.       Она замолчала. Отвернула голову к пруду, не решаясь на дальнейшие расспросы. В мерцавших зеленью глазах мешались упрямство с досадой. С новой силой ощущала она тягостное чувство оторванности и чуждости той стороны жизни, на которую не пускал её Мадара.       — У тебя много врагов, — вдруг сказала она, глядя на ворковавших друг с другом птиц. — А что насчёт друзей?       — С друзьями мне везёт меньше.       — Что, никого?       — Был один. Давно. Жизнь развела по разным сторонам.       Сакура насторожила прищуренные глаза.       — Знаешь, я никогда прежде не встречала столь скрытных людей.       — Ты вообще людей вроде меня не встречала.       Она притворно строго подобрала губы, в который раз убедившись, что чувство превосходства и некоторого высокомерия были в числе прочего множества пороков Мадары.       — Сакура, — вдруг обратился он к ней серьёзно. Высвободив руку из кармана, неспешно накрыл горячей ладонью её холодные пальцы. Мелкая неуёмная дрожь волной прошлась по её спине, и она шумно вздохнула, подняв на него открытые блестящие глаза. Он смотрел в ответ, не моргая.       — Забудь о вчерашнем, бояться нечего. Виновные будут наказаны, и подобное не повторится.       За туманными, расплывчатыми словами скользил простой и ясный смысл. О том, кто стрелял, Мадара ей не скажет. Нападавших убьёт.       — Погибли люди, — напомнила она ему, призывая к сочувствию.       — Мы оплатим их похороны и окажем поддержку семьям.       Она вздохнула и, поняв, что не было смысла искать в нём большого сострадания, перекинула разговор:       — Откуда они здесь? — скосила глазами в сторону лебедей. — Ты купил их?       — Нет. Это дикие птицы.       — Правда? — изумилась Сакура.       — Видишь того с исцарапанным клювом? — указал он пальцем. — Это вожак.       — Откуда ты знаешь?       — Он первым прилетел сюда на попас десять лет назад. Тогда здесь не было водоёма. Его заметил мой отец и приказал вырыть пруд — с тех пор он водит сюда свою стаю.       — Как это прекрасно, — улыбнулась она, испытывая в этот момент сентиментальное восхищение. — Ты часто приходишь сюда?       Мадара усмехнулся её девичьей наивности.       — Нет. По правде говоря, не помню, когда в последний раз сидел на этой скамье.       — Но почему? — вскинула она брови, растерянно огляделась. — Здесь ведь так красиво...       Он ответил не сразу. Скользнул по Сакуре внимательным, долгим взглядом. Пыльный свет сходившего к закату солнца тушевал её лицо, делал черты его мягче, одухотворённее. Тянувшийся со стороны ветерок озорно пушил раскиданные на плечах волосы, и что-то несказанно ласковое, родное манило в зелёных глазах. Он никогда не разделял глупых нежностей и сентиментального романтизма, но в это самое мгновение ему вдруг захотелось высечь в памяти, как алмазом на стекле, образ этой молодой, ладной девушки, туманившей его своей красотой.       Вынашивая внутри оформленное, окрепшее за ночь решение, Мадара скупо улыбнулся излучинами губ.       — Ты можешь приходить сюда, когда пожелаешь. Обустрой всё так, как тебе угодно. Я распоряжусь.       — Боюсь, это будет невежливо — хозяйничать в чужом доме, — замялась она в смущении.       — Я хочу, чтобы это был и твой дом.       Чужая рука, покровительственно сжимавшая её пальцы, вдруг отстранилась, нырнула в карман брюк, и, когда извлекла оттуда бархатную коробку, Сакура обомлела.       Взметнула к Мадаре поражённо-испуганный взгляд.       Он протянул ей на ладони коробку.       Не владея дрожащими пальцами, она взяла её в руки, открыла. Внутри лежало играющее огнями бриллиантовое кольцо.       Разрушив чуткое молчание, Мадара коротко обозначил спокойным голосом:       — Я хочу, чтобы ты вошла в мой дом хозяйкой, была рядом на законных правах. Что скажешь?       Глаза его встретились с глазами Сакуры. На растерянно-бледном её лице не осталось ни кровинки.       — Ты хочешь… на мне жениться? — выдавила она с недоверчивым изумлением. Мазнула по нему исподлобным взглядом. — Если это из-за вчерашней ночи…       — Я давно всё для себя решил, — строго перебил он её. — Теперь должна решить ты.       В эту минуту так бестолково, так волнующе толпились в голове мысли, что она не сразу нашла губами нужный, с первой их встречи волновавший её вопрос:       — Зачем я тебе? Разве люди твоего круга не ищут в браке денег и положения? Ничего из этого я не смогу дать тебе как жена...       — Отдавать буду я, — вновь оборвал её Мадара. Коротко повёл плечами, словно удивляясь нелепости её переживаний.       — Это же навсегда...       — Хочется верить.       Снисходительно шевельнув бровью, он провёл рукой по кованой ручке скамьи. Неуверенность Сакуры, её острое колебание перед ответом — в его воображении однозначным и положительным — вызывало глухое раздражение. Задетое самолюбие понудило его спросить:       — Что в этом для тебя неожиданного? Разве я не говорил, что мои намерения серьёзны?       — Настолько? Нет, — прямодушно возразила она.       Мадара вздохнул. Наблюдая за потерянным, как-то жалко оробевшим выражением её лица, подвинулся, близко заглянул в повлажневшие блестящие глаза.       — Значит, говорю сейчас, — начал он серьёзно, собираясь основательно, без прикрас растолковать суть своего предложения. — Я... непростой человек, Сакура. Со мной не бывает легко. Но если ты станешь мне женой, то не будешь нуждаться ни дня в своей жизни. Я дам тебе всё, что имею сам, а имею я многое, кроме, пожалуй, одного... — обронив на мгновение разговорную нить, он категорично докончил: — свободы.       Сакура дрогнула, недоумевая подняла на него глаза.       — Моя жизнь — это система ограничений. Ты не сможешь идти, куда вздумается, или доверять по привычке первому встречному. За тобой будут наблюдать люди. Чужие — из интереса или расчёта, мои — из безопасности. К тебе станут искать подход, пытаться проникнуть в твой круг, использовать тебя, чтобы добраться до меня. Такая цена у власти.       Опираясь одной рукой на скамью, он близко взглянул ей в лицо:       — Это сытая жизнь. Но у неё свои изъяны.       Сакура, помолчав, внезапно возразила:       — Как же моя учёба?       — Ты доучишься.       — А дальше? Я смогу играть?       — Я отстрою тебе собственный зал, если пожелаешь.       Она хотела было ещё что-то сказать, но не стала. Рассеянно тронула пальцами кольцо, задумалась.       Мысль о браке с Мадарой казалась ей абсурдной фантазией. О замужестве она не думала. Всю жизнь мечтала, как отстоит у их города свою судьбу, вспорхнёт и улетит далеко-далеко, на другой край света и там найдёт своё счастье. Теперь же Мадара мёртвым узлом желал привязать её к земле, на которой стоял. Это поражало. Ей казалось, у него и в помыслах не было жениться, и не только на ней, а в целом — слишком уж он был необузданным, зверовато-отрешённым. Их судьбы, разные и непохожие, никогда не притянулись бы друг к другу по собственной воле, но за них решил случай, и теперь они сидели друг напротив друга, два чужака, не имевшие ничего общего, кроме связавшего их чувства. Предложи он ей брак раньше, она бы твёрдо ответила «нет», ибо презирала и страшилась его образа жизни. Но теперь она любила его с беззаветной девичьей страстью, смотрела на него другими глазами и словно не видела ничего вокруг. Молодое её сердце, как водится, было незряче.       — Ты много говоришь о положении и власти, — заговорила она после паузы. — Но мне этого не надо.       Мадара вздёрнул бровь.       — Чего же тогда?       — Чтобы ты был добр ко мне, — неожиданно лицо её утратило прежнюю растерянность и стало серьёзным. — Чтобы уважал мои желания и не использовал против меня своё властное положение, не прижимал, как тебе удобно.       — Разве я обхожусь с тобой иначе?       — Обещай, что так будет и дальше. Обещай, что не обидишь меня, — обнажила она ему свой простодушный, по-детски наивный страх. Посмотрела с надеждой и ожиданием.       Он коротко кивнул.       — Обещаю, — и словно потеплело в уголках строгих чёрных глаз.       Сакура доверчиво улыбнулась. Призрачное счастье манило обманчивой радостью.       Позже вечером, когда пришло время расходиться, они ненадолго остановились у дверей её комнаты. Она на минуту замялась, сжимая в пальцах ручку. Щёки вспыхнули краской.       Мадара мазнул её по губам летучим поцелуем и уже собирался уходить, но вдруг обернулся:       — Сакура…       — Да? — живо оглянулась она.       — Если вдруг решишь бродить ночью по дому, знай — я заперся изнутри.       Вся багровая от смущения, она не ответила и быстро ускользнула в комнату.       Её положение, как и обещал Мадара, переменилось с удивительной быстротой.       Первым делом это ощутилось в доме. Те же горничные, что поначалу переглядывались за её спиной и позволяли себе ленивую снисходительность, теперь кланялись ниже обычного, держались почтительной дистанции и обращались к ней иначе — «Сакура-сама». Служившие Мадаре люди, встречаясь с ней в коридорах или во дворе, склоняли головы, не задерживая взгляда, и эту внезапную почтительность она воспринимала словно чужую, не ей предназначенную, всё время испытывая какую-то щемящую внутреннюю неловкость. На смену недавней фамильярности пришла осторожность. Никто больше не позволял себе полуулыбок или испытующего любопытства, кроме, пожалуй, одного Обито, отреагировавшего на новость о помолвке с присущим ему ироническим сарказмом.       — Ты что, и в самом деле на ней женишься? — недоумевал он наедине. — На кой оно тебе надо? Она же соплячка...       Но Мадара глянул так яростно, что остатки гадких слов растворились на языке.       — Впредь будешь говорить о ней с уважением. И только так.       Обито, изображая покорность, вскинул руки.       Вопреки распространённому среди людей заблуждению, он знал, когда в самом деле следует закрыть рот.       Спустя четыре дня после горестных событий у театра Сакура вернулась к учёбе.       Поначалу всех перетрясала сама новость о покушении. Пружинилось в людях нетерпеливое любопытство к тайне случившегося, и тогда они с циничной назойливостью выспрашивали у неё о подробностях рокового вечера, о том, кто стрелял и кого убили. Она досадливо отмахивалась, не желая, да и не смея, откровенничать. В сердце её тайно блуждала виноватость за случившееся. Ей казалось — не напросись она тогда в театр, не было бы ни самого покушения, ни страшных, трагичных смертей, а значит, была перед погибшими и её вина. Она не носила поначалу кольца, невольно чувствуя стыд за своё внезапное, на чужом горе вызревшее счастье, однако даже так шёпотком растеклись по городу слухи о её помолвке. Поначалу то были случайные, неуверенные пересуды, однако уже через неделю среди студентов передавались упорные новости, что будто бы одна из учениц обручилась с влиятельным бандитом — тем самым, с которым её едва не расстреляли.       Отныне наблюдали за Сакурой с неослабным вниманием, и если прежде в скользивших по ней взглядах мелькало осуждение, какое выказывают ко всякой женщине, ведущей «вольный образ жизни», то теперь выражение зорких глаз несколько переменилось. Исчезла прежняя легкомысленная фамильярность, с новой силой вспыхнул охладевший было к ней ненасытный интерес: студенты перешёптывались у неё за спиной, преподаватели, напротив, осторожничали. В один из дней её даже подкараулил у выхода из училища журналист, клацнул в лицо фотоаппаратом, но тут же был отброшен сильной рукой Хэчиро. Случай этот властно сгреб к себе всеобщее внимание и лишь усилил точившее Сакуру чувство растерянности перед стоявшей на пороге новой жизнью.       Несмотря на происходившие в жизни заметные перемены, она ни на минуту не забывала о Мэзео. Мучила, мешала жить тягостная неопределённость за его судьбу: облегчение от слов Мадары не до конца вытравило из неё тревогу. Ей хотелось увидеть брата своими глазами — живого и невредимого.       Она пришла к нему спустя неделю после покушения, однако дом встретил её глухой тишиной. Минул час, второй, и уже третий подходил к концу, а Мэзео всё не возвращался. Уже скопились за окном серые сумерки, когда постучавший в дверь охранник напомнил, что пора возвращаться. Пришлось уйти.       Через два дня она приехала снова, но дом по-прежнему пустовал. Издерганная тревогой, отправилась в мастерскую и там застала за работой брата.       Он стоял к ней вполоборота, навалившись плечом на край верстака. Движения его были медленнее прежнего, словно каждое требовало усилия. Осунувшееся лицо отливало каким-то нездоровым оттенком, на виске темнел застарелый подтёк — уже желтоватый по краям, ещё один — на предплечье, выглядывавшем из закатанного рукава.       Она в секунду обежала его всего глазами — с головы до пят — однако не заметила ни новых синяков, ни свежих рассечений, ни перевязей.       Отогнав прочь острое, коловшее её волнение, Сакура шагнула через порог.       Мэзео поднял голову. Безразлично скользнул по сестре взглядом, как по посторонней, и тут же, отвернувшись, вновь повёл рубанком по доске. Сухая стружка, сворачиваясь тугими лентами, падала к его ногам.       Она первой не выдержала тягостного молчания:       — Снова работаешь?       — Как видишь.       И вновь — тишина.       — Тебе не любопытно, отчего я так внезапно пропала?       — Мне известно отчего. Читал в газетах, — бросил он таким безразличным тоном, словно речь шла о чём-то самом обыденном, не стоившем ни малейшего волнения.       Сбитая с толку неприступно-равнодушным его голосом, Сакура глубоко вздохнула. Пахло свежей стружкой, смолистой пылью и сыростью плохо прогретого дерева.       — Мадара сделал мне предложение, — сказала она внезапно. — Я согласилась.       Чужая рука на секунду замерла — едва заметно. Но уже в следующий миг рубанок вновь скользнул вперёд.       — Вот как. И что, прямо на колено вставал?       — Не смейся, Мэзео.       — Я не смеюсь.       Он сдул с доски пыль, проверил ладонью гладкость поверхности.       — Когда свадьба?       — Ещё не решили. Прежде ему нужно уладить свои дела.       — М-м-м...       — К чему эта твоя показная язвительность? — уже раздражённо спросила Сакура. — Ты сам меня к нему пихал...       — Зачем ты пришла? — перебил он её, особенно резко сдвинув рубанок. — Решила поделиться радостной вестью? Так я рад! А теперь иди, у меня работы по горло.       — Мадара подозревает, что в нас могли стрелять по твоей наводке.       Густая, напуганная повисла тишина. Мэзео медленно выпрямился. Не сразу повернулся к ней — сперва отложил инструмент, аккуратно, почти педантично, как будто завершал важную часть работы. И лишь потом взглянул. Тупое равнодушие в чужих глазах сменилось щиплющим волнением.       — Раз я до сих пор жив, выходит, подозрения ложны?       — Он так сказал. Но я хочу услышать это от тебя.       — Что, не доверяешь своему благоверному?       — Это не шутки, Мэзео! — разозлилась Сакура, подскочив к нему ближе. Глянула близко, в упор. — Скажи мне правду...       Он сдвинул запылённые стружкой брови.       — Издеваешься?       — Говори... Как есть говори!       — Я не самоубийца. У меня не настолько отъехал ум, чтобы организовывать покушение на самого кровожадного мафиози города.       — А на сестру? — осадила она его вопросом, выжидающе подняв на него большие с тревожным блеском зелёные глаза.       Он недолго помолчал, какое-то время глядел на недоструганную доску, потом, что-то про себя решив, коротко обронил:       — Нет.       И что-то странное, незнакомое скользнуло в его взгляде — тень чувства, которому Сакура не знала имени. Оно мелькнуло и исчезло так быстро, что она не успела ухватить его смысл.       Мэзео отвернулся. Вновь повёл по дереву. С минуту стояла Сакура, храня задумчивое молчание, всматривалась в лицо брата, ища тень лжи, однако тщетно. В это мгновение снова овладело им тоскливое безразличие.       Она подвинулась к нему ближе. Заговорила неуверенно и глухо:       — Знаю, между нами много обид… Но ведь всё это можно постараться оставить в прошлом. Я прощу тебя, Мэзео, только попроси, скажи, что раскаиваешься. Ещё есть шанс нам с тобой примириться...       Идя на поводу у чувств, вновь пыталась она собрать по лоскуткам связь, которой не было.       Не глядя на неё, брат с силой повёл по доске рубанок.       — Поздно нам мириться, — растоптал он её смутную надежду. — Живи свою жизнь, сестра. Обо мне не вспоминай.       Сакура сглотнула. Ей было грустно до слёз от повисшей между ними тягостной тишины.       Не говоря ни слова, она развернулась и ушла из мастерской.       Больше к брату она не приходила.       Ещё долго держалась в ней печаль — тихая и скрытная, будто осела на дне сердца тяжёлая муть. Но вместе с тем пришло и неосознанное облегчение. Мэзео был жив. И, как бы ни складывались их путаные отношения, как бы ни отдалялась она от брата с каждым его словом и каждым поступком, — он не имел отношения к покушению на её и Мадары жизни, а значит, не было нужды за него беспокоиться, ждать над ним расправы, мучиться страхами.       Это холодило, успокаивало тревожный разум Сакуры.       Она бросила возвращаться мыслями к их последнему разговору, не пыталась больше разобрать грубых слов брата, не искала в них тайного смысла. Всё, что могло быть между ними сказано, они друг другу сказали, но не было в этом проку. Судьба всё так же разводила их в стороны — ожесточённых и чужих.       Прежде бы Сакура уже извелась, шарила бы в голове, разыскивая пути для примирения, чтобы встряхнуть неживые, бесцветные их отношения, однако не теперь. Иное занимало её мысли. Большая, горячая любовь мутила ей разум и сердце, властно подчиняла себе дни. Она ловила себя на том, что всё реже думает о прошлом и всё чаще — о будущем, на границе которого, где-то там, совсем уже близко, маячило туманное её счастье. Даже случившаяся у театра перестрелка, насмерть засевшая в памяти и долго удерживавшая всё её внимание, и та понемногу растеряла остроту. Воспоминания о ней казались Сакуре разбитым, страшным сном, обрывки которого накатывали на неё временами, но уже не владели ею, как прежде.       Незрелая беззаветная любовь делала её покорной, уступчивой.       Она легче мирилась с тем, что ещё недавно вызвало бы у неё внутренний протест, и сама не замечала, как незаметно подстраивается под чужую волю, принимая её за естественный ход вещей. Так, почти без спора, уступила она, когда Мадара настоял, что ей следует прекратить репетиторствовать. Хотела было возразить — ведь, в действительности, любила своих маленьких учениц — однако не смогла.       — В создавшейся обстановке гулять по чужим домам небезопасно, — сказал он ей, и она была безоружна перед его покровительственным категоричным тоном.       Похожие слова — сдержанные, расплывчатые — прозвучали и когда она заговорила о возвращении к себе. Он не позволил. Не запретил прямо, но объяснил так, что спорить оказалось невозможным.       В тех хищных кругах, где вращался Мадара, назревала новая борьба между кланами, шла переделка власти и сил. О ней он обмолвился лишь однажды, вскользь, как о чём-то не стоящем внимания. Сказал коротко, без подробностей, тем самым тоном, за которым невозможно было различить ни степени опасности, ни истинного значения происходящего. Уверил, что ей не о чем тревожиться. Что скоро всё решится.       Мысли Мадары, его планы и намерения — всё это, как и прежде, было задернуто для Сакуры тёмной мглой, но даже так, отрезанная от преступной, опасной стороны его жизни, понимала она, что за начерченной им границей, туда, где ей не было хода, происходило нечто важное.       Ощущение это порой становилось почти осязаемым — витало в воздухе, скользило в коротких, оборванных на полуслове распоряжениях, в неожиданных визитах незнакомых людей, которых она случалось замечала из окна своей комнаты. Кто были эти люди, чего желали и о чём плели с Мадарой разговоры — всё надёжно держалось от неё в секрете. И хотя жизнь в доме, на первый взгляд, текла привычным, заплесневелым ходом, нутром чувствовала Сакура острый душок маячившей на горизонте опасности. Будто под гладью недвижимой воды медленно, бесшумно набирало силу бурное течение.       Сам Мадара в эти дни почти не бывал дома. Возвращался поздно — иной раз к его приходу время далеко утекало за полночь, близясь к рассвету. В разговорах о делах он оставался одинаково немногословен, и порой Сакуре, подбираясь к незримой черте, приходилось задвигать подальше жадное своё любопытство. Не только из запрета. Ей было страшно узнать, на что он способен, какие ещё творил в погоне за властью злодеяния, и оттого, боясь, что обломится под тяжкой правдой хрупкая её любовь, оставалась она в трусливом неведении.       Буйные чувства заглушали трезвый нашёпот разума.       Свадьбу назначили на конец месяца.       По правде сказать, ей были безразличны церемонии. Она обошлась бы формальной росписью, ведь между ней и Мадарой, в сущности, всё уже случилось. Окончательный переезд в его дом её тяготил, она ощущала себя в создавшемся неопределённом положении неловко и скованно и желала поскорее всё решить, стряхнуть с себя груз общественного осуждения, однако для Мадары условности значили куда больше, чем для неё. При всей своей внешней независимости он оказался человеком удивительно консервативным, почти старомодным в том, что касалось семьи, дома и собственного имени. Статус обязывал его к официальному празднеству.       Эта прежде незнакомая сторона его натуры, несвобода от общественных норм, проявлялась и в отношении Сакуры: словно не желая больше, чем есть, пятнать её имя новыми пересудами, Мадара после ночи, сблизившей их, держался в отношении неё строго и отстранённо, и лишь наедине случалось касался губ летучими поцелуями. Это забавляло, рождало в ней лукавое, девчоночье желание испытать границы чужого самообладания. Неведомое ей прежде чувство одолевало её в моменты, когда она ластилась к нему, бесстыдно-зазывно глядела в чёрные диковатые глаза, понимая наконец, какую зажимала в руках над ним, свирепым, страшным человеком, власть. Ей хотелось касаться его, целовать, мокро и жадно, но всюду, где он шёл, маячила охрана и прислуга, и ничего не желала Сакура сильнее, чем отлепиться от их неусыпного внимания.       — Я хочу научиться водить, — заявила она как-то за общим завтраком.       Сидевший напротив Мадара оторвался от чтения вчерашней сводки. Косо изогнул бровь.       — К чему это?       — Полезный, на мой взгляд, навык.       — Для водителя. Не тебя.       Подливавшая чай рыженькая служанка навострила уши.       — Раз ты водишь, значит, смогу и я, — упрямо вскинула подбородок Сакура. — Ты обещал научить меня, если пожелаю.       — Вот как? — усмехнулся он с лёгкой иронией. — Что ж, раз обещал...       Она победно улыбнулась.       Утром следующего дня, сместив распланированные встречи, Мадара усадил её за руль.       Его короткие реплики о назначении педалей, рычагов и зажигания усваивались Сакурой нелегко. Учились на пустынной дороге за домом, и поначалу с ездой у неё не клеилось: машина, точно строптивое животное, дёргалась, глохла и виляла к обочине.       — Медленнее сцепление отпускай, — сказал он, отводя влево руль. — Плавно. Ты опять дёрнула.       — Я плавно, — досадно возразила Сакура.       Он вздохнул. Откуда взялась в нём эта смиренная выдержка, несвойственная готовность объяснять одно и то же по третьему кругу? Будь на месте Сакуры кто угодно другой, вылетел бы на дорогу после первой же ошибки, осыпанный вдогонку отборными ругательствами. Ей же он прощал и путаницу педалей, и резкие рывки, и всякий раз, стоило ей, мешкаясь и теряясь, заглохнуть, учил по-новому.       — Ах, опять не так! Да что же это! — злилась она на своё неумение.       — Давай по-новой.       Лишь спустя время, когда она, в десятый раз заглохнув, истощила его терпение, грубо рявкнул:       — Не бросай ты резко педаль!       Она взметнула к нему распахнутые глаза. Отражавшийся в них испуг быстро сменился возмущением.       — Чего кричишь? Вспомни себя! Сам-то как учился?       — Как я учился — тебе не пример.       — Почему это?       — Потому что я в тринадцать лет угнал у отца машину.       Сакура изогнула тонкие брови.       — И сразу сообразил, как водить?       — Нет. Сразу въехал в гостевую пристройку.       Она тонко поджала губы.       — Кто бы сомневался.       Спустя час езды дело пошло заметно лучше. Машина не дёргалась уже столь отчаянно, и Сакура, реже сбиваясь, осторожно вела её по тянувшейся меж полей бескрайней пустой дороге. Воодушевлённая первым успехом, она бросила взгляд в зеркало и тут же кисло нахмурилась. В отдалении всё так же семенили два увязавшихся следом автомобиля.       — Скажи им, пусть отлепятся, — попросила она Мадару, прибавив газу. — Хотя бы ненадолго, прошу!       Покосившись в зеркало, он вернул ей снисходительный взгляд, недолго помолчал и, наконец, что-то для себя решив, высунул в окно руку, махнул небрежно. Машины позади послушно начали отставать.       Вырвавшись из-под неослабного внимания, она оживилась и повеселела, одарив Мадару улыбчивым взглядом. Ему, в сущности, было безразлично чужое присутствие: годы шедшей по пятам опасности приучили его жить под неусыпным наблюдением, однако Сакуру тяготил висевший за ним «хвост», и он, вопреки собственной звериной настороженности, всё же пошёл ей на уступку.       Какое-то время ехали молча. Лишь ровно шумел мотор да ветер временами влетал в приоткрытое окно, озорно взметывал Сакуре волосы. Мадара сидел, откинувшись на спинку сиденья, и с редким для себя спокойствием наблюдал, как сосредоточенно хмурит она брови, следя за дорогой. Давно не веданное им чувство покорной умиротворённости растекалось по жилам. На душе были покой и чистота.       Вдруг впереди, за пологим поворотом, запестрел густой зелёный частокол высоких подсолнуховых стеблей, уходя в бескрайнюю даль, и кругом, куда ни бросишь взгляд, был необъятный цветочный простор. Жёлтая марь только распустившихся, тянувшихся к солнцу шапок лепила глаза.       Сакура восторженно выглянула в окно.       — Какая красота! Ты видишь? Разве это не прекрасно?       Мадара скупо улыбнулся. Уж он-то никак не разделял её наивного восторга.       Внезапно машина остановилась у обочины.       — Давай взглянем поближе!       Он окинул Сакуру снисходительным взглядом.       — Зачем? Это просто цветы.       — Что же в этом виде простого? От него дух захватывает! Ну прошу тебя!       И вновь, разморённый смущённой улыбкой, он пошёл ей на уступку.       Сакура счастливо бросилась навстречу полям. Он двинулся следом без спешки.       — Ну и высоченные, — удивилась она, остановившись у кромки, с которой начинался зелёный частокол.       Мадара, мало заинтересованный, взирал на неё со сложенной над бровями ладонью. Томившееся в зените солнце слепило ему глаза.       — В такие заберёшься — и следа не отыщут, — вдруг кинула ему Сакура, пригибаясь, шагнула в зелёную гущину.       — Что ты творишь? Измажешься ведь пыльцой.       Но она не ответила, пробираясь глубже.       — Сакура, — раздался строгий голос.       Она обернулась, перехватив через щетинистые заросли строгий, сухо мерцающий взгляд вытянутых глаз. Мадара подошёл ближе.       — Довольно ребячиться. Возвращайся.       — Не-а.       — Я говорю серьёзно.       — Ты всегда серьёзен.       — Что с тобой сегодня? — повёл он раздражённо бровью, удивляясь несвойственному ей нахальству.       Видя, как исчезает за листвой девчоночья спина, медленно выдохнул, неохотно шагнул в подсолнухи, раздвигая рукой полые стебли.       — Я не собираюсь искать тебя по всему полю.       Тишина.       Он продвинулся дальше, чувствуя, как цепляются за рубашку молодые щетинистые листки. Заметив на груди пятно от налипшей пыльцы, закатил в раздражении глаза. Какой, в самом деле, они занимались ерундой.       — Сакура! — позвал Мадара грозно, чувствуя, что истощается его терпение.       Различив сквозь сплошную завесу её силуэт, двинулся навстречу, но она, хихикнув, понеслась от него прочь.       Мгновение он ещё удерживал себя от погони, разумом, хладнокровным и расчётливым, понимая, что происходившее в эту секунду было наивным ребячеством, мальчишеством, не подобающим ни его положению, ни годам. Но вот Сакура вновь прыснула из зарослей смехом. Он вздохнул. Звериный азарт толкнул его в спину, понуждая на преследование.       Шаг. Ещё один. Быстрее. Молодые стебли смыкались за спиной, цеплялись за рукава, били по плечам. Зыбившая средь листвы цветная юбка дразнила затуманенный его взгляд.       Он нагнал её почти сразу — рука сомкнулась в нескольких сантиметрах от девичьей спины, и тогда Сакура, понукаемая инстинктом, взвизгнула, бросилась вперёд пуще прежнего. Мадара устремился за ней.       Перехватив за талию, рванул и повалил на землю, обломив попутно несколько пологих стеблей. С потревоженных молодых шапок тут же осыпалась жёлтая пыльца.       Он заглянул сверху в искристую зелень чужих глаз, ожидая встретить в них покорную пугливость, однако Сакура, на миг застыв под ним, вдруг рассмеялась.       — У тебя пыльца в волосах, — сказала она, рукой стряхнув с него жёлтую пахучую пыль.       Мадара не сводил с неё тяжёлого, мутного от прихлынувшего желания взгляда.       Пробовал отыскать в себе знакомый гнев, но тот, будто скрученный неведомой силой, испарился. Как много желал он ей сказать всего секунду назад, выволочь за дурную шутку, но теперь, когда она, пойманная, лежала под ним, вся в его власти, не находил для неё жестоких слов. На язык позорно набредало иное.       Уловив в воздухе ясную перемену, Сакура послушно стихла. Знакомой трепетной негой охватило разум и тело.       — Ты злишься? — выдавила она с трудом.       Он не ответил. Покоившаяся на её талии рука вдруг пришла в движение, поползла ниже, к бедру, обжигая горячестью.       — Тебя забавляет дразнить меня? — спросил он, приблизившись. Коснувшись носом виска, едва потёрся. Тягучий запах травы мешался со сладким ароматом женского тела.       Смущённая до немоты, Сакура молчала.       — Забавляет будто невзначай касаться, приманивать взглядом, движениями? Оставлять приоткрытой в комнату дверь? — чужое дыхание опалило ей ухо.       Полный снисходительной усмешки голос придавил её к земле тяжестью:       — Я всё вижу, Сакура.       Густая краска растеклась по щекам. Бурлившая стыдом кровь путала в голове тяжёлый, спутанный клубок мыслей.       — Раз всё видишь, — сглотнув, шепнула она незнакомым тоном, — …отчего медлишь?       Мадара вскинул к ней острые глаза.       На короткую минуту повисла между ними звенящая тишина. Загустевший вдруг воздух, горячий и плотный, с трудом входил в лёгкие.       — Разве тебя не волнует, что скажут люди? — первым порвал он молчание.       — Какая теперь разница. Мне всё одно. Доигралась с тобой, — ответила она тихо, доверчиво к нему прильнув.       Лёжа посреди зелёного необъятного простора, прямо так, не снимая одежды, они совершали дикость, немыслимую для них обоих, не совестясь и не боясь, что могут быть замечены. Так сумасшедше было общее их зудящее желание, что одно лишь оно занимало в это мгновение воспалённые их умы, и не было до всего остального дела.       С безропотной покорностью подавалась Сакура навстречу большим, горячившим лаской рукам, и сама ласкалась — ненасытно и жадно. Пулемётной очередью сыпались беспорядочные поцелуи, сплетались ноги, руки.       Задрав ей повыше скрутившуюся, запутанную юбку, Мадара дёрнул её ближе, примкнул нетерпеливым движением.       Знакомая боль куснула Сакуру внизу живота, но ненадолго, уступив место нетерпеливому огню, желанию получить больше.       Она коснулась искусанными губами чужого виска, поцеловала мягко.       Такой обеспамятевшей, слепой любовью привязала она себя к этому мужчине, что, сама того не ведая, всё готова была ему теперь простить, во всём идти ему навстречу, лишь бы только он любил её в ответ.       В самую глубь молодого её сердца, как и желал, пробрался Мадара.       В самый разгар выборной гонки, когда решалось, чья же заступит в городе власть, и чей же голос будет доминировать над другими, случилось нечто, грозившее приблизить развязку неопределённых и враждебных отношений двух кланов. Хаширама Сенджу внезапно отозвал свою кандидатуру. Новость эту долго пережёвывали в разговорах, повторяли на рынках и в коридорах, в тёмных кабинетах и на пустых лестницах, гадали, каков будет дальнейший ход событий, кто заменит его из партии да и заменит ли вовсе. То, что точила его тяжёлая болезнь, было общеизвестно, и всё же, прознав, что он теперь точно умирал, люди беспокойно встряхнулись, засуетились.       Это известие Мадара принял с внешним спокойствием, но в душе горевал и злобился — на проклятый недуг за то, что настигал Хашираму неотвратимо, и на своё невольное, неподвластное разуму проявление слабости. Память, не спрашивая дозволения, подсовывала ему воспоминания о былом друге, о том, каким он был когда-то — его громогласный голос, широкий взгляд, силу, казавшуюся неиссякаемой. И оттого особенно невыносимым было осознание, что сила эта угасала, таяла, ускользала безвозвратно.       Мадара чувствовал — люди терпеливо ждали от него действий. Сейчас, в эту пору, ему как никогда прежде требовалось биться крепко, не качаясь, топтать тех, кто хотел отнять его жизнь, использовать их слабости. Враги не стали бы колебаться, не проявили бы к нему милосердия, и он это знал. Они наверняка уже шевелились, перестраивали хитрые свои расчёты, оценивали стратегическую уязвимость своих позиций...       По городу участились беспорядки, грабежи, убийства. Другие семьи, пользуясь тем, что ненадолго сбилась с ног чужая власть, желали прочнее укрепить своё положение, бунтовали против старых порядков. Дело не обходилось без столкновений и перестрелок.       Давно пленившая Хашираму мечта о мире трухой рушилась на глазах.       — Ты же понимаешь, что теперь они станут пихать на это место Шинго? — наседал на Мадару в один из вечеров Обито, перегибаясь через стол.       Тот молчал, задумчиво катая меж пальцев сигарету.       Шинго приходился Хашираме дядей по отцовской линии, производил впечатление человека безвольного и слабохарактерного, такого, что держался в стороне от первых ролей. Влияние его в партии и внутри клана оставалось скорее номинальным: он не обладал собственной волей, не умел настаивать на своём и охотно прислушивался к тем, кто говорил громче. Эта-то податливость и делала его удобной фигурой, послушной и трусоватой.       — Или, может, младший гадёныш сам решит выдвинуться? Сколько ему вообще? — рассуждал Обито.       — Двадцать шесть.       — Сопля паршивая...       — Тобирама не его брат, ему этого не надо. Он рассчитывает верховодить всем из тени.       — Хер ему, — выругался племянник. Упрямо настаивал: — Надо что-то на него накопать...       — Мы не можем открыто копать под Сенджу.       — Это ещё почему?       — А потому, что вяжемся с ними в одном болоте. Стоит кому-то начать говорить — и второй заговорит в ответ.       — Что ты предлагаешь? Послушно ждать, когда он снова зарядит по тебе обоймой? — вызывающе кинул Обито.       Мадара задержал на нём прохладный взгляд и, поглаживая пальцами сигарету, твёрдо ответил:       — Этого не будет. Не сейчас. Тобирама облажался и теперь ждёт моего ответа на его самоуверенную выходку.       — А ты ответишь?       Он в последний раз затянулся сигаретой. Раздумчиво хмурясь, воткнул окурок в пепельницу.       — Пока Хаширама был в силе, он благоразумно вынуждал брата отсиживаться в тылу. Держал его на коротком поводке. Но теперь Хаширама умирает, и Тобираме, чтобы упрочить своё положение, придётся выйти из укрытия и заявить о себе открыто. В сущности, мне это на руку, — пальцы его шевельнулись, заскользили по кромке стола, будто стирая невидимую пыль. Едва заметно дернулся угол рта: — Всё это время его хранило от мести братское заступничество. Посмотрим, на что он без него горазд.       На том и оборвался их разговор — без выводов и твёрдых решений, оставив после себя лишь нудное ощущение неопределённости.       Трезво оценивая всю шаткость ситуации, Мадара терпеливо выжидал развязки. Со дня на день должны были объявить о смерти Хаширамы. Предполагалось, что именно это стремительное и неотвратимое событие задаст новый вектор его борьбы против враждебного клана, иначе, чем прежде, расставит на доске фигуры, однако за три дня до трагичной даты произошло то, чего не предвидел ни он, ни кто-либо из его окружения.       Вечером четверга в офис явилась Узумаки Мито. Жена Хаширамы.       — Пусть проходит, — ответил Мадара секретарше, скрывая беспокойное удивление.       Спустя несколько минут в комнату вошла женщина со строгим красивым лицом.       Он поднялся ей навстречу.       — Мито-сан. Неожиданный визит.       — И для меня тоже. Но обстоятельства диктуют свою волю.       — Прошу вас.       — Я постою. Это будет недолгий разговор.       Минуту она не двигалась, храня выжидающее, туго натянутое молчание.       Он обвёл её внимательным взглядом.       В худосочной, пожалуй, даже угловатой фигуре Мито угадывалась благородная стать. На выбеленном горем лице хмурились в строгом размете тонкие брови, а под ними — сухие тёмно-синие глаза. Она смотрела на Мадару в упор и, словно напоказ выпячивая свою отчаянную смелость, не опускала гордой посадки головы. Внешность её, по его мнению, могла бы быть расценена как весьма заурядная, если бы не один удивительный контраст: закрученные в узел волосы — настолько рыжие, что и огонь бледнел.       Он знал эту женщину плохо.       Слышал, что она происходила из уважаемой, богатой семьи, и что брак между ней и главой Сенджу, как поговаривали многие, был заключён по расчёту. Он также слышал, что расчёт этот со временем обернулся крепким союзом, и что Хаширама полюбил жену — строгую и рассудительную, в противовес ему — шумному, широкому в жестах и словах человеку. Мито была для мужа неподвижным центром тяжести — спокойным, мудрым равновесием, без которого его бурная натура, возможно, давно бы вышла из берегов.       За долгие годы знакомства они виделись с Мадарой не более двух-трёх раз — на благотворительных вечерах и официальных приёмах, где тянули никчёмные разговоры: о погоде, о городских делах или об очередном пожертвовании на сиротский приют. А когда обрывались вялые разговорные нити, расходились каждый по своим делам, и ни один из них не пытался заглянуть дальше тонкой перегородки приличий.       Теперь она стояла на пороге его кабинета.       — Ваша семья в курсе, что вы здесь? — первым порвал молчание Мадара.       — Вы сами знаете, что нет.       — Следовало бы прежде спросить их дозволения.       Мито вкось улыбнулась. Шагнула навстречу. Падавший от люстры жёлтый луч, стоило ей двинуться, запутался у неё в волосах и тут же вспыхнул ярким, колющим светом.       — Мне нечего у них спрашивать. Я хозяйка своим решениям и пришла сюда, потому что имею к вам личный разговор, — она недолго помялась, словно разрешая своё тягостное сомнение, и сказала уже иным, ломким, пустым голосом: — Мой муж умирает. Умирает страшно.       — Сочувствую вам, — кивнул он, но она не обратила внимания:       — Уже две недели он в бредовом беспамятстве, странствует в своих мыслях и воспоминаниях, а когда к нему ненадолго возвращается сознание, поочерёдно зовёт меня или детей, иногда брата, а ещё — вас, Мадара-сан.       Он недоверчиво повёл головой. И хотя лицо его оставалось бесстрастным, внутри неприятно кольнуло от застарелой тоски.       Мито, держась ровно, продолжила:       — Я знаю, что вы были друзьями...       — Были. Но эта дружба давно уже лопнула.       — Вы ошибаетесь. Хаширама хочет вас видеть.       — Мито-сан...       — Я прошу вас навестить его в последний раз.       — Это невозможно. Сейчас у власти вашего клана люди, настроенные ко мне особенно... враждебно.       — Тобирама вас не тронет.       — Вы так решили? — выгнул он иронически бровь.       Она, проглотив издёвку, твёрдым голосом продолжила:       — Вы вправе войти на своих условиях. А я пойду с вами, как гарант вашей безопасности.       — Вы навлечёте на себя гнев семьи.       — Хаширама — моя семья. Мнение остальных меня не заботит.       Мадара молчал. Чёрные глаза его скрестились с открытым, перекипавшим в нетерпеливом ожидании взглядом Мито.       — Ваша отвага достойна уважения, Мито-сан, — сказал он вдруг откровенно. — Такая жена — редкая удача.       Она не ответила, но он видел, как влажно заблестели строгие её глаза.       Подумав несколько секунд, он вдруг вздохнул:       — Что ж, поедем сейчас.       — Сейчас..? — растерялась она от неожиданности.       Мадара кивнул. Выйдя в коридор, велел несшему смену охраннику подготовить машины и людей. Всё было решено и взвешено им за секунды. Подчиняясь какому-то внутреннему порыву, голосу совести, он соглашался на страшный для своей жизни риск, и ради чего? Оставшейся в прошлом дружбы, что казалась ему теперь коротким давнишним сном. Он и сам до конца не верил в этот безрассудный поступок.       Не верила, кажется, и Мито, бросавшая на него по дороге косые щупающие взгляды.       Госпиталь встретил их тревожной суетой: люди Сенджу, вооружённые и настороженные, вмиг стянулись к входу, преграждая путь; сомкнувшаяся вокруг Мадары охрана предупредительно взялась за оружие. Стремительно сгущалась наэлектризованная атмосфера. Ещё немного — и кровью разрядилась бы напряжённость, но тут выступила вперёд Мито:       — Никакого насилия! Я запрещаю! Мадара-сама прибыл с добрыми намерениями. Освободите ему дорогу.       — Мито-сама, но как же... — возразил ближайший к ним мужчина, растерянно перебегая глазами с неё на Мадару.       — Тобирама-сама в курсе? — холодно поинтересовался другой.       Мито гневно шагнула ему навстречу, рявкнула в лицо:       — Твой господин — Хаширама-сама, а я его жена. Исполняй то, что я велю!       На мгновение установилась потерянная тишина. Не решившись и дальше противиться, преграждавшие дорогу отступили, и Мито живо шагнула вперёд. Мадара, окружённый охраной, двинулся следом. В госпитале, как водится, были суета и беспорядок.       Они подошли к нужной палате, куда их вновь не желала пускать сторожевая охрана, но агрессивная настойчивость Мито ломала всякое сопротивление.       — Я буду ждать вас снаружи, — сказала она Мадаре.       Он кивнул. Чувствуя на спине неприятный озноб, вошёл в палату. Навстречу тут же пахнуло терпкой горечью каких-то лекарств и тёплого, затхлого воздуха. Он огляделся.       На узкой койке лежал человек, вернее, то, что от него осталось. Под накрахмаленной простынёй резко и выпукло очерчивалось страшно исхудавшее тело, неровными выступами выпирали острые от худобы плечи, подрагивали костлявые пальцы.       Усилием стряхнув в себя внезапное волнение, Мадара подошёл ближе, заглянул больному в лицо. Когда-то мужественное и красивое, оно было теперь осунувшимся, изуродованным ужасной болью и казалось ему неузнаваемым, чужим. С трудом угадывал он в этом жалком, потухшем человеке своего друга.       — Хаширама, — позвал он, прерывая кладбищенскую тишину.       Хаширама не двигался, и тогда он позвал снова.       Наконец больной шевельнулся, поднял воспалённые веки. Налитые кровью глаза устремили на Мадару текучий, пьяный от лекарств взгляд.       — Ты..? — бормотнул он тихим голосом.       — Я. Я пришёл увидеть тебя.       — Да на что здесь... смотреть.       Мадара не нашёлся, что ответить. В груди у него, вопреки внешней отстранённости, всё исходило тяжёлой каменной тоской.       — Как тебя пустили? — набравшись сил, выдохнул вопрос Хаширама.       — Твоя жена провела меня наперекор охране. Она волевая женщина. Не то что ты.       Бесцветные губы тронуло кривое подобие улыбки. Мутные глаза Хаширамы, огромные от болезни, слегка оживились.       — Я слышал...и ты... женишься...       — Женюсь.       — Не думал... что есть на свете женщина... способная тебя вытерпеть...       — Я тоже. Но она славная девушка. Добрая и порядочная, не под стать мне.       — Ты к себе строг...       — Нет. Я честен, а ты, напротив, всегда был ко мне незаслуженно добр, — ответил Мадара, ощущая, как проступает под твёрдой корой спокойствия знакомая острая боль. Такую испытывал он, когда потерял Изуну.       — Мадара..., — позвал его трудным, свистящим голосом Хаширама. Собрав все ничтожные свои силы, забормотал: — Я думаю... нет, я точно знаю… что со дня на день умру… У меня не кончаются… бредовые галлюцинации… видения… Но сейчас, пока я в твёрдом уме… последний раз прошу тебя, как друга… остановись… примири кланы…       Незнакомые Мадаре чувства, нерешительность и тягостное трудное сомнение, овладели им в эту секунду. Дали позорную слабину все те устои, на которых покоилось его мстительное, жаждавшее от других строгого ответа сознание. Мольба Хаширамы, его острое и на смертном одре преследовавшее его несбыточное желание разорвать установившуюся между их семьями вражду — всё это прахом дымило кровожадные планы Мадары, и ему пришлось заглянуть глубоко внутрь себя, вспомнить свою ненависть, ухватиться за неё, чтобы не качнуться навстречу постыдному миру. Голос разума оттеснил разбуженную в нём жалость.       Понимая, что в это короткое мгновение разворачивалось между ним и Хаширамой решающее откровение, он подошёл ближе, заговорил раздумчиво и ровно:       — Знаешь… я часто возвращаюсь мыслями в прошлое. Если бы тогда твой брат не лишил жизни Изуну — каким путём двинулась бы наша судьба? Смогли бы мы договориться, оставить за спиной родовую вражду? Я ищу в себе ответ — и не нахожу... В детстве мне твердили: на узкой дороге двоим не разойтись — один неизбежно должен свалить другого, таков закон. Но ты пытался внушить мне иное видение мира, клонил к своей несбыточной мечте... Ты видел во мне то, чего я сам в себе не замечал, моя скупая доброта, моё милосердие и чувство справедливости — всё это от тебя. Ты щадил мой клан в тяжёлые для него времена — и я это помню..., — он взял паузу, помолчал, стараясь разобраться в перепутанных своих мыслях, и продолжил уже сдержанно: — ...но время наших с тобой мечтаний прошло. Вся жизнь оказалась вовсе не такой простой, какой она представлялась мне в юности, и я понял, что в ней нет места для иллюзий, под крылом которых мы с тобой скрывались. За право жить, за власть, за земли всегда сражались и будут сражаться люди. Меня верно учили — один должен свалить другого. И потому я говорю тебе сейчас прямо и без утайки: не будет прощения твоему брату. Око за око. Но я не стану учинять расправу над невиновными. Когда свершится моя месть, я сам приду к твоему клану и предложу достойный мир. Клянусь тебе: ни твоя жена, ни твои дети не пострадают. Я не трону их, и другим не позволю.       Он коснулся холодной, иссохшей руки Хаширамы слабым пожатием, но тот неловким, дрожащим движением отстранился.       Повисло гнетущее молчание.       — В тебе нет мудрости...       Мадара не ответил.       — Уходи. Я устал… — выдохнул вяло Хаширама, прикрыв глаза и отвернувшись. Последняя неудавшаяся попытка примирения лишила его остатка сил.       Мадара видел, как скатилась по серой щеке одинокая, предательская слеза.       От этого вдруг порушилось напускное его спокойствие, и острая, колющая боль вошла в сердце, мешая дышать.       Уже у выхода, задержавшись, он обронил напоследок:       — Прощай, мой единственный друг.       В ответ — тишина.       Позже, расставаясь на пустынной улице с Мито, он посоветовал ей:       — Заберите мужа домой. Врачам уже не под силу ему помочь. Пусть уйдёт, окружённый семьёй.       Она лишь коротко кивнула; усилие сдерживало её от слёз, сковывая каждое движение.       Тогда Мадара добавил:       — И ещё, Мито-сан… если вам или вашим детям когда-нибудь понадобится помощь — любая, — вы вправе прийти ко мне. Я не оставлю вас в нужде.       Она снова немо кивнула.       Он собирался было сесть в машину, когда краем глаза заметил, как с противоположной стороны улицы остановился кортеж. Дверцы открылись почти одновременно, и через минуту из одного из автомобилей вышел человек, окружённый охраной.       Сердце Мадары стегнула слепая, мгновенная ярость.       Он весь вдруг собрался, чёрные его глаза, поднявшись, столкнулись с холодным решительным взглядом Тобирамы Сенджу, окатили его волной ненависти.       Они стояли неподвижно. Ни шагу навстречу, ни жеста — лишь напряжённая, звенящая тишина между ними.       Тобирама первым отвёл взгляд.       Огромным усилием воли, удержав самообладание, Мадара сел в машину и уехал прочь.       Через три дня Хаширама Сенджу умер.              — Что с тобой? Тебе плохо, скажи? — спросила его тихо Сакура.       Он не ответил.       Вечерело. Они сидели возле пруда, все на той же скамье. Масляно поблескивал в отражении воды лиловый сумеречный свет. Мягкая, спокойная дрема обволакивала окрестность, и всюду стыла прозрачная тишина.       Прижавшись виском к теплому плечу, Сакура сбоку окинула Мадару тревожным, затаенным взглядом.       В последние дни он казался молчаливее обычного, держался отстраненно, и какая-то несвойственная ему голодная тоска томилась в излучинах строгих, растерявших отчего-то былую остроту глаз. Меланхоличное его настроение рождало в сердце Сакуры ласковое сочувствие, ей хотелось утешить его, ободрить, но она робела перед его неприступной скрытностью.       — Я рассказывал тебе, что у меня был друг, — вдруг разрушил он томительное молчание. Она напряглась. — Так вот, умер он.       Кольнула в девичьей груди щемящая жалость.       — Отчего?       — Болезнь.       Выждав недолгую паузу, она, отстранившись, вдруг спросила:       — Твой друг — Хаширама Сенджу? — под гнётом удивленного, настороженного взгляда добавила: — Я читала в газетах.       Мадара усмехнулся, провёл по лицу ладонью. Терзала его невыговоренная вина.       — Он обратился ко мне перед смертью с просьбой. А я отказал ему.       — Отчего же не уступил? Не мог?       Он задумался, вяло тасуя в голове одолевавшие его мысли. Примерял. Передумывал.       — Не мог, Сакура. Не мог, — решил наконец крепко.       Лежавшей на скамье ладони коснулась тёплая, маленькая её рука, обвила ласково.       — Наверное, на то была весомая причина, — робко предположила Сакура, доверчиво заглядывая ему в глаза своими увлажнёнными глазами: — Не печалься. Раз он болел, то много страдал. Теперь ему спокойно.       Сквозившая в её взгляде добрая жалость передалась и ему. Иной раз он бы ощетинился, но сейчас, чувствуя искреннее, наивное её намерение приглушить его тоску, скупо улыбнулся. А глубокой ночью, заметив вновь приоткрытую дверь, не удержался, вошёл в комнату, и там, горяча Сакуру своей любовью, ощущал в сердце грустное облегчение.       На другой день случилось с Сакурой интересное событие.       Она, устроившись в прохладном коридоре консерватории у высокого окна, торопливо переписывала себе на коленях пометки с нотных листов, когда к ней вдруг подошла Ино.       — Привет.       — Привет, — насторожилась Сакура, прочертив карандашным огрызком лишнюю линию. — Что-то случилось?       Ино, помявшись недолго, будто собирая воедино разбежавшиеся мысли, робко протянула:       — Я хотела извиниться.       — Извиниться?       — Да, — она сглотнула, поправив сползший с плеча ремешок сумки. В голубых глазах блудила виноватость и какая-то неясная тревога: — Прости за то, что я говорила, мне бы язык придавить... Я это не со зла, просто мне, как и остальным, было любопытно, с кем ты... ну в общем.., — она вздохнула, спешно подбирая слова: — Я думаю, несправедливо, что так с тобой обходятся, ведь ты ничего дурного не сделала, а люди тебя заклевали. И я тоже. За это прости.       Она замолчала, вперив в Сакуру ожидающий взгляд.       Тронутая ее откровенностью, та поспешно отложила в сторону листы, поднялась навстречу.       — Ну что ты, Ино! Я не сержусь...       — Правда?             — Конечно! — она взяла подругу за руки. — Как хорошо, что ты подошла, мне сразу стало легче.       Ино примиряюще улыбнулась, все еще скованная в движениях.       — И мне, — накрыв рукой ладонь Сакуры, вдруг добавила: — Знаешь, я устраиваю в субботу посиделки, будут девочки с курса, приходи и ты.       — Оу..., — слегка замялась Сакура. — Даже не знаю...       — Если ты еще обижена...       — Нет! Нет, что ты! Я постараюсь, обещаю.       Мимолетная радость тут же омрачилась неуверенностью, переживанием. На закромках сознания шевельнулось унылое предчувствие — Мадаре эта затея придётся не по душе.       И не зря.       — Что еще за подруга?       — Ино. Она хорошая девушка.       — Такая хорошая, что ты ни разу о ней не упоминала?       Сакура вздохнула. Порой щепетильная въедливость Мадары, то, как он допытывался до мелочей, вызывало в ней раздражение.       — Я бы хотела пойти, — настаивала она, сдерживая порыв огрызнуться.       — Мы уже это обсуждали. Сейчас тебе безопаснее оставаться дома.       — Но это же Ино! Что опасного может приключиться у нее в гостях? — и прежде, чем он успел противопоставить ей какой-нибудь надуманный аргумент, торопливо добавила: — Прошу тебя! Мне так одиноко за пределами дома. Я была рада, когда она предложила вернуть нашу дружбу.       В очередной раз подивившись ее наивной простоте, он, тем не менее, нехотя согласился. Уж больно несчастный был у Сакуры вид.       В назначенный день она стояла на пороге нужного дома, перехватывая в руках цветочную корзину. За спиной маячил Хэчиро, а на другой стороне улицы, у припаркованной машины, еще двое из сопровождения.       — Ну все, Хэчиро-сан, дальше вам нельзя! — обернувшись, гнала она от себя строгого охранника. В это время отворилась дверь — на пороге стояла приодетая Ино.       — Привет! — отчего-то радостно волнуясь, поздоровалась Сакура.       Ино улыбнулась, посторонилась, пуская её внутрь. Недолго помявшись под внимательным взглядом Хэчиро, закрыла перед ним дверь.       В доме висела нудная, кислая тишина. Лишь где-то со второго этажа доносилось мерное тиканье настенных часов.       Отставив на комод корзину, Сакура спросила удивленно:       — Я что же, первая?       Ино, не разжимая губ, слабо улыбнулась:       — Да... Остальные немного задерживаются.       Они засеменили в сторону гостиной и там, не переступив порога, Сакура вдруг замерла.       За столом, деловито сложив перед собой руки, сидел незнакомый ей молодой мужчина — с белым лицом и такими же ослепительно белыми волосами. Холодный взгляд его красных, будто испивших с лица всю краску, глаз остановился на ней.       — Сакура-сан. Рад знакомству.       Сердце неприятно ухнуло вниз.       Она резко обернулась к Ино.       — Ино... кто это?       Та побледнела. В голубых глазах дрожали виноватые слёзы.       — Сакура, прости! Я не хотела, клянусь...       Договорить ей не позволили. Один из охранников, которых поначалу и не заметила Сакура, подошёл к ним сбоку, настойчиво ухватив Ино за локоть, вывел из комнаты.       Сакура дёрнулась следом.       — Стойте! Нет!       Другой, здоровый и коренастый, тут же шагнул вперёд, преграждая ей путь. Она невольно отступила.       — Бояться не нужно, — раздался за спиной ровный голос. — Никто вас не обидит, уверяю.       Тщетно пытаясь успокоить захлебнувшееся страхом сердце, Сакура развернулась:       — Кто вы? Что вам нужно?       Незнакомец коротко улыбнулся. Указав глазами на стул, велел:       — Сядьте.       Она вынужденно подчинилась.       С минуту он разглядывал её с беззастенчивым любопытством, сосредоточенно и строго, словно желал разгадать, в какую сторону устремлялся в это мгновение ход её мыслей.       — Простите за фарс. Но встретиться с вами наедине оказалось непросто — за вами всюду хвост, — недолго погодя, он наконец представился: — Моё имя — Тобирама Сенджу.       Сакура выгнула тонкую бровь.       — Я читала о вас в газете.       — Вот как?       — Мне жаль вашего брата. Примите мои соболезнования.       В красных глазах напротив мелькнуло снисходительное удивление.       — Похоже, вам обо мне почти ничего не известно. Мадара-сан не упоминал моё имя?       — А должен был?       — Разумеется. Ведь покушение у театра — моя работа, правда, неудавшаяся. Вы, кажется, присутствовали?       Она медленно отшатнулась. Скрипнул стул.       Как вспышка зигзагообразной молнии, раскололо мысли короткое осознание, сложившееся вдруг в цельную, понятную картину. Предельное напряжение, сгустившееся вокруг неясных образов, событий, с которыми сражался скрытно от неё Мадара — всё обрело в её мыслях форму и смысл, стеклось к человеку напротив, что смотрел по-хищному вытянутыми глазами.       Чувствуя, что срываются с привычной опоры мысли, она заметалась взглядом по комнате, инстинктивно ожидая внезапного удара, атаки.       — Не суетитесь. Я вас не трону...       — Что вам от меня нужно? — перебила его нетерпеливо Сакура.       Тобирама откинулся на спинку стула и ленивым движением руки стряхнул с пиджака налипшую пылинку.       — Услуга.       — Какого же рода?       — В доме вашего жениха лежит пара интересных документов. Вы принесёте их мне.       На короткое мгновение между ними приглохла строгая тишина.       — Я не стану этого делать, — оглядев его презрительно, отрезала Сакура.       — Почему же? Привязались к злодею?       — К вашему сведению, он умеет делать и добро.       Короткий, сдержанный смех разнёсся по комнате.       — Добрый Учиха? Это что-то новенькое. Вы хоть представляете, сколько полегло по его вине людей?       — А по вашей?       Он обвёл её бесстыдным, оценивающим взглядом.       — Вы что, влюбились?       — Это не ваше дело, — огрызнулась Сакура. Исступлённым гневом загорелись зелёные глаза.       — Как глупо, — продолжал лить масло злых слов Тобирама: — Скажите-ка: вам действительно всё равно на то, какой он подонок, или вы просто растеряли все здравые мысли, стоило ему залезть вам под юбку?       Бледная от унижения, она молчала.       Он покачал головой:       — Вы не знаете этого человека, Сакура-сан. Он загорелся страстью иметь невинную девушку и как средство удовлетворить свою страсть запутал вам ум. Никакой ваш жених не благодетель. В своё время он так измазался об чужую кровь, что её не смыть, сколько ни верши добрых дел, — он коротко кивнул охраннику.       Тот, порывшись в портфеле, достал серую папку, положил перед Сакурой. Она пролистнула несколько страниц — внутри были фотографии незнакомых ей людей, сжатые биографии, даты и цифры.       — Что это? — нахмурилась она.       — Те, кого нет в живых по вине вашего «любимого». Вернее — та часть, о которой нам известно.       Суровая правда, семена которой вытравляла из её разума любовь, лежала теперь у Сакуры перед глазами, имела и цвет, и форму, и не было возможности обойти её, как привычно, по кривой, петляющей стёжке.       Она сглотнула. Её вдруг замутила тошнота, и стало трудно дышать. Застывшее на бумаге чужое незнакомое лицо слепило ей с размытого снимка безмолвным, пустым взглядом.       — Зачем вы мне это показываете?       — Чтобы вас не мучила совесть, когда вы подведёте жениха к расстрелу.       Нагнув голову, Сакура молчала. Наконец, будто разрешив внутреннее сомнение, брезгливо отшвырнула от себя папку, подняла на Тобираму стальные глаза:       — Мне всё равно. Если он мерзавец, то и вы тоже. Я не стану вам помогать.       Ленивым, беспечным движением её собеседник положил на подлокотники стула ладони.       — Станете, Сакура-сан. Станете, — сказал он насмешливо, с ноткой снисходительного превосходства. Выждав недолгую паузу, продолжил — раздумчиво и спокойно: — Видите ли, то покушение у театра было спланировано спонтанно. Я и сам не знал о вашей «культурной программе». Мне донёс на вас один пьяный дурак, — он склонил слегка голову, будто вспоминая. — Явился в офис, требовал встречи, орал, что знает, где удобно подкараулить Учиху.       Сакура не дышала.       Умом уже понимая, к чему ведёт тяжёлая развязка, слушала с неослабным вниманием, будто приговорённая.       — Дурака зовут Мэзео. К слову, он ваш брат, — безжалостно добил её Тобирама.       Обречённые её глаза метнули в него коротким взглядом и прикрылись дрожащими ресницами.       Самые дикие её страхи, самые ужасные тревоги наяву воплощались в жизнь.       — Я вам не верю, — сказала она бесцветным голосом.       — Неужели?       — У вас нет доказательств.       Холодная улыбка жгла её в сердце укусом.       — А что насчёт вашего «доброго» жениха? Он поверит?       Сакура побледнела.       Угадав её мысли, Тобирама бил в самую суть терзавшего её страха:       — Любопытно, какой он выберет для бедного Мэзео способ расправы? Я пока не уверен — склоняюсь к вариантам с четвёртой и семнадцатой страниц. А вы как считаете?..       — Хватит! — рявкнула она отчаянно. Поборов подступивший к горлу комок, спросила тише: — Почему вы так желаете Мадаре смерти?       Тобирама вздохнул.       — Наши семьи давно ненавидят друг друга. Это вопрос выживания.       — Я не понимаю...       — Вам и не нужно. Беспокойтесь о себе и своём брате.       — Чего конкретно вы хотите? — спросила Сакура устало.       Оторвавшись от спинки стула, он приблизился, заговорил полутоном:       — Ничего серьёзного. В собственности Учихи находится несколько крупных рудников, не напрямую, конечно... не суть, не забивайте голову... Так вот, в обход правительственному декрету он сбывает часть добычи за рубеж. Об этом есть документы, мне достоверно известно. Вы отыщете мне эти бумаги — контракты, счета, накладные на поставки, всё, что сумеете.       — Я понятия не имею, где он хранит документацию.       — Придётся узнать.       — Меня поймают. И убьют.       — Всякое большое дело требует смелости.       — Как я вообще пойму, о каких бумагах речь? — недоумевала Сакура.       Тобирама достал из кармана свёрнутый вчетверо листок, развернул на столе.       — Я знаю, кому он поставляет товар. Часть документов проходит под именем компании «Кагэяма». Запомните. Остальное я разберу сам.       Она молчала, с жарким ужасом передумывая ворох мыслей.       — Вам нужно уложиться в неделю.       — Неделю!? Я... я не смогу...       — Придётся, Сакура-сан. Как принесёте бумаги — я обеспечу вам и вашему брату отъезд за границу. Вы не будете ни в чём нуждаться, а ваша музыкальная карьера, гарантирую, пойдёт в гору. Все останутся в выигрыше, — он взял короткую паузу, и когда заговорил вновь, похолодевший его голос звучал угрожающе: — Но если вдруг решите, что хитрее меня, попытаетесь сбежать или, что ещё хуже, сговориться с Учихой... Уверяю, последствия будут крайне неприятны. Ваш брат умрёт первым. А следом — вы. Смерть будет долгой.       Сакура сглотнула. На побледневшем лице её не дрогнул ни один мускул.       — Джиро, проводи Сакуру-сан к подруге. Нехорошо лишать девушек их вечера, — велел Тобирама охраннику.       Тот было ухватил её за локоть, но она вывернулась:       — Я сама.       — И ещё, — донеслось ей в спину. Она нехотя обернулась. — Связь со мной будете держать через Ино-сан. На ближайшее время она — ваша самая ценная подруга.       Ино сидела в своей комнате на втором этаже.       Завидев Сакуру, она тут же вскочила навстречу, судорожно вцепилась ей в руку:       — Сакура, прости! Клянусь, у меня не было выбора...       Но та, вырвавшись, полоснула её морозным взглядом:       — Молчи! Не говори со мной. И перестань рыдать.       Ино покорно отступила.       Следующий час провели они в гнетущем, тошном молчании, и каждая думала о своём.