Глава V

      По-новому разворачивалась для Сакуры жизнь. Вершились неуловимые перемены.       В тот же день, что она вернулась из дома Мадары, случилась между ней и братом страшная перепалка. Дело было так: войдя в дом, всё ещё взволнованная и растерянная, она прошагала на кухню, дрожащей рукой налила из графина воды. Пила быстро и жадно, жалким стаканом пытаясь затушить бушевавший внутри пожар. После встала у окна, бесцельно потрепала мягкий край занавески, невидящим, замыленным взглядом окинула дремную улицу. До того бестолково толпились в её уме разнопёрые мысли, каждая желая выбраться на передний план, что голова шла ходуном. Она стиснула ладонями виски, стараясь усмирить, собрать в кучу противоречивые свои чувства.       Где-то в глубине дома хлопнула дверь.       Протарахтели знакомые шаги.       Опираясь на трость, Мэзео вошёл в кухню. Прошёл мимо, всем своим видом источая показную отчуждённость, безразличие к сестре. Встал у плиты, с трудом, превозмогая бьющую по рукам дрожь, разогрел вчерашнюю похлёбку. Опустился за стол и неторопливым, спокойным движением зачерпнул из тарелки первую ложку.       Всё это время наблюдала за ним Сакура внимательным, задумчивым взором, по-новому глядела на будто знакомое и одновременно чужое лицо, отдалённо, общими чертами напоминавшее её собственное. Прыгали на высоком лбу пышные, русые кудри. Зелёные глаза, тёмные и бесстрастные, масляно блестели в жёлтом свете низкой кухонной лампы. Мэзео сильно походил на их покойную мать — от неё унаследовал мягкие, красивые черты, однако на этом сходство заканчивалось. Других её качеств, доброты и чуткости, на него, увы, уже не хватило.       Ей вдруг вспомнилось их детство — озорное и драчливое. Мэзео редко был с ней добр, и если она напрашивалась к нему и другим мальчишкам в игры, отмахивался от сестры, словно от назойливого комара. Она помнила, как горчило на сердце детское разочарование от их отказов возиться с ней, мелкой прилипалой, и как она мстила, забираясь на абрикосовое дерево у забора и оттуда, не зная пощады, обстреливала их косточками. Однако был между ними далёкий случай, скупое отрывочное воспоминание, бережно хранимое в сердце Сакуры до сего дня. Ей было восемь. Она неудачно споткнулась во время салок, разбив в кровь коленки, и после, получив вдобавок нагоняй от матери, тихонечко плакала на крыльце.       — Не реви, — сказал ей тогда Мэзео неожиданно мягко, осторожно обдувая свежие ранки. — Это пустяки. До свадьбы точно доживёт! Пойдём-ка, я тебе кое-что покажу.       У соседского мальчишки окатилась на заднем дворе собака — обыкновенная дворняга, грозоватая на вид, но славная нравом. Радостно завиляв хвостом, она коснулась ноги Мэзео горбатой мордой. Под раздутым боком забавно копошились и поскуливали четверо щенят, неуклюже тыкались в материнское брюхо мокрыми носами, желая поскорее напиться молока. Вытаращив заплаканные глаза, Сакура заворожённо наблюдала за трогательным явлением новой, хрупкой жизни. Объятая чистым восторгом, вмиг позабыла о разбитых коленках.       — Какие славные! — прошептала она. — Мэзео, дай мне подержать одного. Прошу!       Понукаемый её уговорами, брат осторожно взял в руки одного из щенков — самого светлого и крошечного в помёте. Тот, широко разинув пасть, возмущённо заскулил, бестолково затыкал в ладонь розовым носом.       — Вот этот — вылитая ты! Такой же плакса!       — Дай, дай мне его! — восторженно просила Сакура.       Под внимательный взгляд встревоженно виляющей хвостом дворняги поцеловала крохотный комок. Бережно прижала к груди, улыбаясь, и брат улыбался ей в ответ, неожиданно ласковый и добрый. Таким он был только в далёком, беззаботном детстве.       С тех пор минуло много лет. Они выросли и теперь, разобщённые постигшими их горестями, молчали, чужие друг другу больше, чем когда бы то ни было.       Сакура, двинувшись от окна, осторожно уселась напротив.       — Знаешь, я пытаюсь вспомнить, отчего мы так отдалились, — протянула она глухо, как из воды, неожиданно отягчённая скупым воспоминанием из детства.       Брат на секунду вскинул к ней глаза, но тут же отвернулся, повстречавшись с внимательным, задумчивым взглядом. Потянулся за хлебом.       — Ведь должен был быть в жизни момент… случай, сделавший нас чужаками. Я хочу вспомнить, но не могу.       Мэзео, отстранённо хлебая суп, продолжал молчать.       Какое-то время молчала и Сакура. Сжав пальцы на краю стула, пыталась собрать разбежавшиеся мысли в ровную, стройную линию и, наконец, выпрямившись, сухо обронила:       — Я знаю, что ты пытался мной торговать.       Она видела, как дрогнула в чужой руке алюминиевая ложка, неловко проехалась по краю тарелки, противно скрежеща.       — Что? — глупо обронил Мэзео. По лицу его блуждала растерянность.       — Надо же — заговорил!       — Кто тебе такое сказал? — проигнорировал он колкость.       — Тот, кому ты так отчаянно желал меня спихнуть.       Брат сглотнул. Захватившее его на мгновение чувство недоумения быстро испарилось. В углу рта мелькнула привычная, гадливая полуулыбка, словно он пытался обратить обвинение в шутку. Однако голос, вопреки напускной беспечности, выдавал нервозность:       — А ты, выходит, продолжаешь водиться с этим ублюдком? Да как тебе…       — Речь не о том, — перебила его Сакура раздражённо.       — Нет, о том! — надавил Мэзео упрямо, опираясь ладонями о стол. Рывком вскинул к Сакуре глаза, глядя ей прямо в зрачки, вперяясь в них встречно-обвиняющим взглядом. — Этот мудак едва не отправил меня на тот свет, а ты, мало того что продолжаешь с ним видеться, так ещё и веришь его словам!       — Выходит, он лжёт?       — Лжёт, — беззастенчиво и нагло врал сестре Мэзео. — Он сам предложил мне за тебя денег, и когда я ему отказал, избил до полусмерти. Это такой человек, Сакура… страшный, дикий человек! Он пытается отвадить тебя от меня, внушить ко мне презрение, чтобы самому вертеть твоей волей, как вздумается. Неужели ты этого не видишь?!       Тёмно-зелёные глаза пытливо и тревожно зашарили по лицу Сакуры, ожидая, что оно покорно, по привычке смягчится, сдавшись во власть тёплых родственных чувств. Однако сестра по-прежнему сохраняла каменную холодность. Глядела странно-чужим, горько разочарованным взглядом.       — Я не верю ни единому твоему слову, — обронила она презрительно и сожалеюще.       Удивлённый злой напористостью её тона, Мэзео невольно отстранился.       — Сакура…       — Ты сам пихал меня к нему. Не знал, как бы сбыть подороже. Все мои слёзы, все уговоры и просьбы — всё мимо тебя, — она запнулась. В жалкой, принуждённой улыбке дрогнули тонкие губы. — Сколько ты мне сделал подлостей, сколько причинил зла, а я, дура, всё никак не привыкну. У тебя же не сердце, а так — ржавая железка.       Мэзео побледнел, свирепо уставился на сестру.       — Ты для начала со своим сердцем разберись. Здорово тебе его запутал Учиха. Сама рыдала от его навязанной любви, а теперь глядишь ему в рот. Он льёт тебе в уши чушь, крутит, как ему угодно, а ты и веришь. Идиотка.       — Просто признайся, Мэзео.       — Что? — раздражённо шевельнул он бровью.       — Скажи, что продал бы меня ему. Без сожалений и условий.       — С ума сошла?!       — Скажи, — сурово давила Сакура. У неё всё дрожало внутри, нервозность, взвинченность брата словно и ей передались по воздуху.       — Я этого не делал.       — Скажи.       — Я не собираюсь…       — Скажи, Мэзео!       — Да пошла ты… — огрызнулся он, явно запалённый раздражением. Собирался было встать, но метнувшаяся к нему через стол рука вцепилась в локоть мёртвой хваткой, властно потянула назад, понуждая сесть. — Свихнулась?! — взбесился он, отдёргивая от себя чужие хваткие пальцы.       — Ты никуда не пойдёшь, пока не ответишь, — прошипела ему в лицо Сакура, захваченная мутной волной тяжёлого, острого гнева, нетерпеливого желания поквитаться.       Окончательно взбешённый её нахальством, непривычной, чуждой напористостью, Мэзео нервно подскочил с места, тут же охнув от прострелившей его острой боли. Дрожащей рукой нащупал сбоку трость.       — Этот нелепый разговор окончен! — выплюнул он, не глядя.       Зашагал было к двери, но Сакура, сама над собой не властная, тут же метнулась следом. Встала в проходе, широко разведёнными руками преградила выход.       — Уйди, Сакура. По-хорошему прошу… — предостерегающе кинул ей Мэзео, покрепче сжимая в побелевших пальцах наконечник трости. Качнувшись всем телом, подошёл вплотную.       Она упрямо вскинула подбородок.       — Нет. Не пройдёшь, пока не признаешь за собой подлость, — противилась она звенящим, твёрдым голосом.       В округлившихся глазах напротив откровенно сквозило бешенство. Часто и бурно дыша, брат с каждой секундой всё больше и больше багровел.       — Ты, сопля, будешь с меня спрашивать?! — рявкнул он, закипая от ярости. — Ты?! Да тебе впору целовать мне ноги за то, что не бросил тебя после смерти родителей! Я плачу за твою бесполезную учёбу! Я даю тебе крышу над головой! Кормлю!       — Кого ты кормишь?! — заорала она в ответ высоким, рвущимся голосом. Гнев и обида трепали её лихорадкой. — Ты — карман для долгов и растрат! Сколько я через тебя прошла унижений! Сколько, а?! Откуда в тебе это гнилое безразличие, Мэзео?! Ты вообще о ком-то думаешь?!       — Пошла вон! — пихнул её в плечо брат, но она устояла.       — Нет! Признавайся! Скажи, что был готов меня продать!       — Что ты, блять, заладила?! Скажи, скажи! — крикнул он, моргая потемневшими от бешенства глазами.       — Хоть раз в жизни не будь трусом! Скажи правду!       — Отвали!       — Скажи! Скажи! — словно в бреду повторяла Сакура, чувствуя, как отлетает от стен её надрывный, отчаянный крик.       — Да! — яростно проорал ей в лицо Мэзео. Ещё ближе подскочил к сестре. Заглядывая ей в глаза, продолжил разить своё страшное, жестокое откровение: — Да, я был готов тебя спихнуть! Отдать этому мудаку в услужение, чтобы он резвился с тобой, как ему заблагорассудится! Мне было плевать, как он распорядится твоей жизнью, сколько раз тебя поимеет, куда и как, потому что для меня ты — ничто! У меня нет к тебе ни жалости, ни любви, ни привязанности…       Её рука взметнулась в воздух с пугающей быстротой раньше, чем она успела осознать смысл задуманного. Метким, жгучим ударом хлестнула по чужой щеке, да так, что брат пошатнулся. Смятённым, растерянным движением пальцев коснулся покрасневшей кожи.       — Ничтожество! — выдохнула она, дрожа от гнева, одновременно испытывая противоречивые чувства страха и торжества от своего смелого поступка.       Оправившись от секундного замешательства, Мэзео, окончательно захваченный злобой, багровый от пережитого унижения, рванул к Сакуре.       — Ах ты сука! — протянул он, больно ухватив её за волосы.       Она взвизгнула.       Будь брат здоров, легко избил бы её на месте, но сейчас, скованный тупой, надоедливой болью от ещё не успевших сойти ушибов, казался медлительнее и нерасторопнее, чем обычно. А потому, дикой кошкой дёрнувшись из чужой хватки, чувствуя, как рвутся набитые меж цепких пальцев волосы, Сакура оказалась на свободе. Не думая, решительно выхватила у Мэзео трость — рука, дрогнувшая прежде от привычки опираться, теперь была без опоры. Он попытался вернуть её, кинувшись вперёд, но сестра оказалась проворнее. С силой — не зверской, но твёрдой — ударила его наконечником в ребро.       Он взвыл, сперва от неожиданности, после — от боли: лицо его исказилось, ладонь невольно упала на бок, и он согнулся. Круглыми от ужаса глазами вперился в лицо Сакуры.       Зажжённая каким-то страшным, незнакомым порывом, она ударила вновь, и Мэзео, точно подрезанный, свалился с ног, протяжно застонал. Отчаяние, гнев, трусость выдавили на его растерянном лице пот. Весь сжавшись в комок, он, вытянув в нитку блеклые, сухие губы, беспомощно захрипел, закатался по полу в бессмысленных попытках облегчить терзавшую его агонию.       — Гадина-а-а… — просипел еле слышно.       Подталкиваемая ядовитым желанием отомстить, расквитаться за подлое предательство, возвышалась Сакура над братом. Тяжело гуляла по венам взбунтовавшаяся, разбесившаяся кровь, раскачивала девичье сердце, и оно, несправедливо обиженное, злое, диким зверем билось в груди, призывая к действию. Сосредоточенным, внимательным взглядом обежав глазами скукожившееся у ног тело, она вновь почувствовала прилив горячего бешенства и отчасти тщеславия, продиктованного тем, что в это самое мгновение впервые за всю свою недолгую жизнь ей удалось дать всегда терзавшему, жестокому в своём равнодушии человеку суровый, твёрдый отпор.       Никогда прежде не испытывала Сакура такого острого желания причинить кому-то боль. Несколько секунд она стояла над глядевшим на неё исподлобья братом, что-то решала, передумывала, ведя с самой собой тяжёлую борьбу. Потом, покрепче перехватив в руках трость, замахнулась, хотела было вновь садануть, но не смогла. Остановилась на полпути, какое-то время стояла, дрожа, крепко сцепив зубы, сражаясь с чувством непреодолимой злости. Мэзео испуганно заслонился рукой, и его вид — жалкий, побитый — вдруг охладил её обожжённое гневом сердце. Взгляды их столкнулись. Под оробевший, растерянный взгляд брата Сакура опустила трость.       — Я любила тебя, — вдруг выпалила она, сама удивившись пугающей отрешённости своего всегда спокойного, мягкого голоса. — Заботилась о тебе. Переживала, когда ты пропадал бог знает где. Всё волновалась, не случилось ли с тобой чего, вернёшься ли ты. Мне казалось… — она запнулась, чувствуя, как подбираются к глазам слёзы обиды. Моргнула, самой себе клянясь, что не проронит перед ним ни одной, пускай даже самой скупой, слезинки. Сглотнув, продолжила: — Мне казалось, раз мы одни друг у друга, то нам не на кого больше положиться. Я и подумать не могла, что так тебе безразлична. Саму себя убедила, что эту твою подлость развила в тебе бандитская жизнь. Оказывается, ошибалась. Ты сам по себе — жестокий, трусливый человек. Ты не умеешь любить. У тебя в глазах такая чернота, Мэзео… как будто смотришь в пустой колодец.       Он порывался было ответить, но она не позволила:       — Молчи. Лучше послушай, что я скажу. И запомни. Ты считаешь, будто я натравила на тебя Учиху. Мне важно, чтобы ты знал — это не так. Я бы ни за что не попросила его или кого-то другого мстить тебе за своё унижение. Так было раньше. Но теперь… — она сделала паузу, позволяя словам осесть в воздухе: — Теперь будет иначе. Если ты вновь попытаешься причинить мне зло… Я не пожалею тебя. И другие не станут жалеть. Слышишь? Сунешься ко мне — и я сделаю так, чтобы Учиха закончил начатое.       Под внимательный, серьёзный взгляд брата Сакура бросила из рук трость.       — Больше не смей просить меня о помощи. С этого дня мы никто друг другу. Живи, как тебе заблагорассудится, а меня не трожь. Иначе пожалеешь.       Не дожидаясь ответа, она повернулась, размашисто зашагала в сторону лестницы.       Через пару секунд твёрдо хлопнула наверху дверь.       Ещё какое-то время после случившегося Сакура не могла найти себе места. За один короткий день как-то сразу потускнела жизнь, и даже сама она будто слегка осунулась, придавленная тревожными, беспокойными мыслями. Поначалу чувства её были примитивны и несложны — она гневалась. Ночами перебирала ворох мыслей, моргая сухими глазами в пугающую темь комнаты. И такая плелась в её сердце злоба, и такая ненависть. В душе проклинала она брата за бесчестье, за его пугающее равнодушие, едва не пустившее по ветру её судьбу. А когда на третью ночь схлынула душившая её волна кипучей, острой ярости, она будто очнулась и тут же, не успев оправиться, погрузилась в странную, неизъяснимую меланхолию. Потянулись тягостные, унылые дни. Предательство Мэзео, его страшное откровение, брошенное ей в лицо в пылу ссоры, подкосило Сакуру сильнее, чем она ожидала. Она, как и прежде, продолжала ходить на учёбу, занималась, учительствовала, вежливо улыбалась прохожим, но на сердце, вопреки напускной беспечности, томилась горькая, безнадёжная грусть.       Слова Мэзео, подлые, гадкие слова, никак не шли из головы, и всякий раз, стоило Сакуре окинуть брата взглядом, точно грозовая вспышка, перерезали любые занимавшие её в это мгновение мысли. Ей было больно до слёз от его равнодушия. Пару раз он порывался извиниться, но она хорошо понимала, что им верховодило примитивное чувство страха — не взбредёт ли ей в голову на него пожаловаться, додавить то, что едва не свело его в могилу.       «Чужой он мне, — думала она отстранённо. — И я ему совсем чужая».       Её поражало чужое безразличие, то, как Мэзео, проживя с ней бок о бок девятнадцать лет, так и не проникся к ней братским чувством. Долгое время она глядела на него через призму собственных ожиданий, доискивалась непонятного смысла его дурных действий, грубых слов и лишь теперь окончательно поняла, что брат был пустым и, кажется, весьма недалёким человеком, любил себя и лишь о себе тревожился. Напрасно она ждала от него заботы, воображала, будто однажды он пойдёт ей навстречу, позволит к себе прислониться. На глазах у Сакуры распадалась их маленькая семья, вконец сгубилась родственная связь, и жили они отныне не как брат с сестрой, а как случайные прохожие — холодные и чужие друг другу.       Снова навалилось чувство глубокого одиночества. Покинутости. За стенами дома яростно кипела суровая, хищная жизнь, и ей страшно было осознавать, что она осталась с ней один на один — слабая и беззащитная, словно голая хворостинка.       Один только человек интересовался её судьбой, глядел не мимо, как остальные, а в упор, да так, что припекало от волнения щёки. Учиха Мадара.       Поначалу ей казалось, что он по обыкновению исчезнет на долгие недели, испарится, будто и вовсе не был с ней знаком, чтобы потом вновь ураганом пройтись по её жизни, лишить порядка. Однако, к удивлению Сакуры, ждать долго не пришлось. Вечером четвёртого дня, когда она возвращалась домой с репетиции, к ней подъехал знакомый автомобиль, и она, задумавшись о своём, заметила его не сразу. Из опущенного окна её окликнул Хэчиро. Вышел наружу, любезно приоткрыл для неё дверь, на ходу сообщив, что её уже ждут. Какое-то время она смотрела на него нерешительным, долгим взглядом. Наконец, перехватив покрепче ремешок сумки, покорно опустилась на заднее сиденье, уловив скользнувшее по лицу охранника смятение. Видимо, он готовился пихать её в машину силой.       Приехали в ресторан. Мадара сидел за столом, серьёзный и, как всегда, деловитый, под внимательным взглядом своего подчинённого заполнял очередные документы. Рука размашисто гуляла по бумаге, резкие, дёрганые движения выдавали несносный характер её обладателя, и Сакура отчётливо представила, как она с лёгкостью изукрашивает словесными завитушками чей-то приговор. Эта нелепая мысль отчего-то её позабавила.       Стоявший сбоку человек, молодой и красивый, явно приходился Мадаре родственником, вероятно, дальним. Всех известных ей представителей этой бандитской семьи объединяло поразительное фамильное сходство — строгие, глянцевито-чёрные глаза и какая-то неуловимая схожесть правильных, словно камнем выточенных, черт лица. Мужчина окинул её спокойным, нечитаемым взглядом, и Сакура замялась, не решаясь переступить через порог. Следом заметил её присутствие и Мадара.       — Свободен, — коротко кивнул он подчинённому.       Уходя, тот почтительно уступил Сакуре дорогу, на что она, сперва растерявшись, склонилась в коротком вежливом поклоне.       После, краем уха вслушиваясь в чёткий гул удаляющихся шагов, осторожно подняла глаза. И тут же её неуверенный, вороватый взгляд был перехвачен другим — напористым и прямым. Она сглотнула. Память подсунула отрезки недавних воспоминаний, бесстыдных и порочно-жадных. К лицу, вопреки её воле, внезапно прилила краска, хлынула по шее до ключиц, обдавая жаром. Беспокойно ворохнулось в груди сердце, забилось с утроенной силой, и какое-то странное, неведомое прежде Сакуре чувство, волнительное и острое, овладело ею в этот самый момент, когда она ощутила на себе знакомую тяжесть чужого взгляда. Словно дрогнула натянутая между ними незримая нить, коварно связавшая узлом их поразительно разные, будто на разных планетах вершившиеся судьбы. Она попыталась отыскать в себе прежнюю злобу, чтобы на неё, следуя трезвому шёпоту разума, перекинуть зажёгшийся в ней огонёк, но не смогла. Высохла былая ненависть, и на место ей, словно исподволь, тихо и упрямо прокрадывалось другое — смущавшее, пугавшее её чувство. Всё внутри противоречило одно другому: страх и абсурдное влечение, отвращение и боль, а рядом с ними — непрошеный, неуместный трепет от грядущей встречи.       Так внезапна, так удивительна была в ней эта перемена, что она на мгновение потерялась. Глупо таращилась в ответ. Потом, поборов неловкость, коротко поклонилась, присела напротив.       — Это был ваш родственник? — не сдержала она любопытства.       — Дальний, — кивнул Мадара. — Сын моего троюродного дяди. Его зовут Итачи.       — Вы похожи.       — Все Учихи похожи. Такая порода.       — И много у вас родственников?       — Девятнадцать человек.       — Девятнадцать?! — изумилась Сакура, у которой, за исключением брата, никого и не было.       — Это дальняя родня. Но все носят имя Учиха.       Она не ответила. Какое-то время они просто смотрели друг на друга — испытующе и внимательно. Сакура первой порвала молчание:       — Зачем… вы хотели меня видеть? — спросила, стараясь придать голосу твёрдость.       Взглянула на Мадару. Её ужасала одна только мысль, что он может уловить в её настроении предательскую метаморфозу, расценить её как молчаливое одобрение его упорных преследований.       Он вскинул бровь. Лицо его оставалось по обыкновению непроницаемо, серьёзно, и невозможно было разгадать, что хранилось за показной бесстрастностью, тенью висевшей на лице этого скрытного человека, в какое русло устремлялись занимавшие его мысли.       — Не ищи потайного смысла. Не всё, что я делаю, имеет расчёт. Иногда мне просто чего-то хочется.       Казалось, он видел её насквозь.       — Разве ты мне не рада? — добавил он, усмехнувшись.       Слегка удивлённая, Сакура метнула в него короткий, беспокойный взгляд.       — Нет, отчего же… — в голосе её явственно сквозило смущение.       — Хорошо, потому что я намерен видеть тебя чаще. Привыкай.       Она покраснела, не находя ответа. Нерешительно потеребила концы лежавшей перед ней салфетки.       Не сводя с неё насмешливого взгляда, Мадара достал из кармана серебряный портсигар. Закурил, наводняя комнату горьким табачным запахом.       — Ты сегодня тише обычного. Вижу — мучаешься совестью, — выдохнул он вместе с дымом, откровенно над ней издеваясь. — Понимаю… Хорошая девочка, показательная студенточка, а сама целуешь бандита. Нравственное падение, не иначе.       Мгновенно опалённая стыдом, Сакура обвела его колючим, бойким взглядом. Кровь с силой бросилась ей в лицо.       — Никак не свыкнусь с вашей бестактностью, — призналась она, поражённая его неприкрытым нахальством.       — Это элементарная честность. Качество, свойственное далеко не всякому.       — Я всегда полагала, что честность — залог порядочности и достоинства человека, — заметила она прохладно. — Но вы, очевидно, трактуете это слово иначе.       — Разумеется, — усмехнулся он невозмутимо, стряхнув с сигареты пепел. — Честность — нейтральное качество. Ни плохое, ни хорошее. Обыкновенное умение человека говорить правду, без утайки и напускного приличия.       Сакура прищурилась.       — Просто поразительно, как даже самые несложные понятия вы выворачиваете себе в угоду.       Мадара не ответил. Затянувшись, отвернулся к окну, за которым виднелось тенистое покрывало плывущих куда-то закатных облаков.       — Как брат? — перекинул он вдруг разговор.       Она напряглась. В груди неприятно кольнуло.       — Поправляется, — отделалась она неопределённым ответом. Зачем-то добавила: — У нас был разговор… Он мне сознался.       Мадара окинул её внимательным, немигающим взглядом.       — Никудышный из него родственник, — сказал он, стуча по столу пальцами.       — Другого у меня нет.       — Он тобой торговал. Пытался сбыть подороже. Ничтожество.       — Я знаю! — вспыхнула она, чувствуя ворохнувшуюся в груди знакомую волну злости. — И не оправдываю его поступка. Понимаю, что он подлец, что негодяй и обманщик… Всё понимаю, а свыкнуться не могу, — она взглянула на Мадару со спокойной и задумчивой грустью. — Мы никогда не ладили… Но мне казалось, раз на нашу долю выпало столько общих горестей, они же рано или поздно нас и сроднят. А оно вон как вышло…       Сердце захватила знакомая тоска. Вспоминая недавнюю ссору, жестокую и безвозвратно всё изломавшую, Сакура почувствовала, как собрались в уголках глаз слёзы обиды. Усилием сдержала рвущийся наружу жалкий порыв слабости. Глупо улыбнулась.       — Простите, — сказала она зачем-то, отвернувшись, стараясь уйти от пронизывающего взгляда напротив.       Мадара молчал. Он редко снисходил к простым человеческим слабостям, а потому и от других неизменно ожидал несгибаемой собранности, твёрдости характера. Чужое безволие, открытое проявление любых чувств, в особенности унылых и подавленных, вызывало у него лишь холодное презрение. С высоты его положения люди будто скисали до муравьёв, и горе всякого безымянного человека волновало его не больше горя какого-нибудь мелкого насекомого. В их грандиозном хищном мире он слыл кровожадным мучителем без разума и сердца, пережёвывавшим судьбы людей, словно косточки. Однако судьба Сакуры, её тревоги и чаяния, вопреки всему, словно занимали его сильнее собственных, и трепавшая её боль отбрасывала тень на его чёрствое сердце. Глядя на неё, хрупкую и беззащитную в своём неусыпном горе, он чувствовал, как его самого пронзал тупой укол странного, давно забытого сожаления.       — У меня тоже был брат, — сухо обронил он в повисшую тишину, чувствуя, как остывает охвативший его неясный трепет. Внутри всё стянуло от привычной тоски. — Младший.       Она вскинула к нему глаза. Дрожа ресницами, не сводила с него осторожного, ждущего взгляда. Тишина, что мгновение назад казалась просто тишиной, вдруг обрела вес, и Сакура молчала, боясь спугнуть повисший в воздухе момент уязвимого откровения, приоткрывавшего завесу чужой, покрытой таинственным мраком жизни.       — Его звали Изуна. Он был славный парень, беспечный и добрый.       Она сглотнула.       — Что с ним произошло?       — Его убили.       Острое чувство жалости вмиг царапнуло девичье сердце.       — Мне очень жаль, — сказала она, осознавая, как глупо и бессильно звучали эти слова.       Мадара не ответил. Медленно затянулся в последний раз, и тлеющий огонёк сигареты упрямо вспыхнул у его лица, высветив на миг напряжённую линию скул.       — Перед смертью он совершил серьёзную ошибку, — сказал он бесцветно, воткнув окурок в пепельницу, из которой потянулась вверх тонкая спираль дыма. — Непоправимую. С последствиями этой ошибки я борюсь каждый день своей жизни.       Окинул Сакуру серьёзным, строгим взглядом.       — Мне хорошо известно, каково это — разочаровываться в людях. В жизни, увы, будет немало разочарований. Первое — всегда самое гадкое, поскольку застаёт врасплох. Но важно учиться переносить любые беды с достоинством и не жалеть себя. Ведь другие не пожалеют.       Так равнодушен был его спокойный, разбитый какой-то неведомой ей усталостью голос, что Сакура опешила. Долго молчала, обдумывая ответ, потом, неуклюже облекая в слова точившие её мысли, коротко сказала:       — Вы всегда так… категоричны.       — Лишь потому, что хорошо знаю жизнь.       — Кажется, она у вас не из лёгких.       — Как и у всякого человека моего положения.       — Вам доставляет удовольствие властвовать над другими людьми?       Он снисходительно усмехнулся.       — Иногда. Это часть моей работы, наряду с угрозами и шантажом.       Она опустила глаза. Осторожно, боясь перейти невидимую грань, призналась:       — Возможно, я кажусь вам недалёкой, но мне непонятна радость такой сложной жизни.       — Не поверишь — порой мне тоже, — ответил он коротко.       Сакура нахмурилась. Вести беседу с Мадарой — всё равно что идти ощупью по тонкому льду: слова скользили по поверхности, не задевая сути. Он говорил загадками, где одно означало другое, а другое — третье, упрямо тая от неё выхолощенные свои мысли, являя ей лишь холодную оболочку рассудка.       — У меня есть для тебя подарок, — неожиданно бросил он в повисшую между ними тишину.       Она недоверчиво взметнула брови.       — Для меня?       Он без ответа потянулся к соседнему от себя, наполовину задвинутому под скатерть стулу, что-то нащупывая. Через секунду возложил на стол изумительной красоты скрипичный футляр, и Сакура заворожённым, восхищённым, затуманенным взглядом обвела переливавшуюся в жёлтом свете ламп крышку, выполненную из тёмного, с тонкой лакировкой дерева. Сбоку мерцала инкрустированная серебром застёжка, и, присмотревшись, она со странной путаной смесью ужаса и восторга разглядела собственные инициалы.       Ведомая нескрываемым чувством благоговения, осторожно, точно к горячему, прикоснулась к деревянной поверхности, кончиками пальцев щёлкнула по застёжке. Внутри футляр был обтянут дорогой, испещрённой серебряными нитями шёлковой подкладкой, бережно обнимавшей лежавшую в центре скрипку. Сакура растерянно моргнула. Ей в жизни не доводилось видеть такого совершенного инструмента, держать в руках — тем более. Каждая деталь — струны, подставка, подбородник — всё кричало о его баснословной цене.       Она замерла, захваченная неожиданной робостью, не смея протянуть к манившей скрипке вмиг отяжелевших рук.       — Я… я не могу её принять, — сказала она, в душе тая досаду и горечь.       На угрюмом лице Мадары проскользнуло кривое подобие насмешливой улыбки.       — Отчего же?       Сакура заглянула ему в напиравшие чёрные глаза.       — Это слишком щедрый дар.       — В этом и суть. Какой смысл дарить пустое барахло?       — Мадара-сама…       — Я заказал её после того, как ты впервые пришла ко мне в офис. Она твоя.       Гулко дрогнуло в ответ на простые слова сердце.       Сакура замялась, мучительно что-то обдумывая. Наконец осторожно и ласково провела пальцами по поверхности скрипки, ощущая тепло и гладкость лакированного дерева.       — Она прекрасна…       Мадара с интересом наблюдал со стороны за её скованными, полными нерешительной робости движениями. Чистый восторг, вспышкой мелькнувший в чужих увлажнённых и сияющих глазах, усиливал одолевавшие его чувства, которых он никогда и ни к кому прежде не питал. Скользнувшая по розовеющим губам улыбка, короткая и бесхитростная, стегнула его в сердце крапивным укусом.       — Сыграй для меня, — вдруг произнёс он, сам подивившись своей просьбе.       Она вскинула к нему растерянный, чуть смущённый взгляд.       — Сейчас?       Он кивнул.       Сакура опустила взгляд на скрипку, на мгновение замявшись. После — бережно, почти благоговейно — взяла в руки драгоценный инструмент, встала из-за стола, пытаясь не зацепить его край и не издать лишнего звука. Чувствуя на себе тяжёлый, пронизывающий взгляд, ощущала неловкость, дрожала от смущения. Прижала к плечу скрипку, кончиками пальцев коснулась смычка, пробуя его вес. Сбоку напористо жгли лицо чужие глаза, и от летевшего из их глубины жара красными пятнами покрывались щёки. Она видела, как, облокотившись подбородком о кулак, Мадара готовился слушать.       Она провела смычком по струнам — сначала тихо, на пробу, затем уверенно. Заиграла старинную, незнакомую ему тягуче-тоскливую мелодию.       Он не сводил с неё глаз. Слушал и чувствовал, что и его, давно очерствевшего, будто слабо трогала за душу несказанно грустная музыка. Как ни противился, а всё так же, оббегая взглядом Сакуру, внимательно изучая её красивое, сосредоточенное на игре лицо, ощущал странную, невнятную дрожь, бежавшую от позвоночника к груди. В первый раз испытывал он такое непреодолимое влечение к женщине. В первый раз так жаждал взаимности. Ответа. Умом он понимал — она не для него, пожившего, злого. Много раз приказывал себе не искать с ней встречи, однако неподвластное ему желание вставало на дыбы, направляло его поступки и, сколько бы ни противился ему Мадара, всё зря. Близкая и недоступная, Сакура тянула его к себе подобно вечерней неяркой звезде.       Постепенно мелодия стихла, растаяла, погружая комнату в дрёмную тишину. Где-то за окном надрывно засигналила машина.       Сакура опустила смычок. Метнула на него застенчивым, малахитом зеленевшим взглядом, ожидая оценки.       Неторопливо поправив на руках манжеты, Мадара поднялся из-за стола, и она едва удержала себя от того, чтобы трусливо, по привычке, метнуться от него назад. Под тяжестью чужих каблуков заскрипели половицы. Шаг, ещё один, третий — и вот он перед ней, взирал свысока.       — Ты дрожишь.       — Вовсе нет.       — Я тебя пугаю?       Она вскинула голову. На красивом лице — упрямство вперемешку со смущением.       «Конечно, пугаешь! — хотелось бросить ей. — В твоей власти поступить со мной подло, безнравственно. Тебе всё можно!»       — Я не знаю, — призналась она вместо этого, вся обуреваемая противоречивыми, переломными чувствами.       Он усмехнулся.       — Разве? — и вдруг легко, по-хозяйски взял в ладонь её руку, нащупал колотившийся пульс.       Сердце, словно кнутом, стегнула горячая волна.       Чувствуя, как дробно бьётся в шершавые пальцы бледная венка, Сакура зарделась. В голове шумело от набежавшей к лицу крови.       — Что вы делаете… — слабо возразила она, впрочем, не противясь.       — Бьётся, как у зайца, — спокойно оборвал её Мадара. Мягко огладил белую, словно сахар, кожу запястья. — Я не то чудовище, каким ты меня воображаешь. Быть жестоким и проявлять жестокость — не одно и то же, Сакура. Иногда мне приходится обходиться с людьми безжалостно, иначе они решат, что могут со мной не считаться. Такая уж у меня жизнь, и никуда от неё не деться, — в уголках твёрдых губ мелькнула снисходительная усмешка. — Но тебе бояться не нужно. И переживать о своей судьбе — тоже. Больше никто тебя не тронет, в том числе твой брат, а если посмеют, то сильно пожалеют. Понимаешь?       Заворожённая строгой непоколебимостью его тона, она кивнула.       Не сводя с неё глаз, Мадара поднёс к лицу её руку, почтительно коснулся губами холодной, как фарфор, кожи. Не спеша отстранился.       Сакура не дышала. К собственному ужасу и стыду ощутила, как предательски ворохнулась в груди досада от того, что безвозвратно оборвалось это короткое, невинное прикосновение, так и не перейдя во что-то большее.       Весь остаток дня пружинило в ней гадкое чувство неопределённости, потерянности. Уже дома, в постели, одолеваемая мыслями, она поворочалась, перевернулась с одного бока на другой и, досадливо понимая, что сон ушёл надолго, раздражённо скинула к ногам одеяло.       Сознание упрямо возвращалось к Мадаре. Сколько бы Сакура ни противилась, как бы разумом того ни желала, а всё же неизменно кружилась в мыслях своих вокруг этого чужого, упорно преследовавшего её человека. Однако если раньше ей была вполне ясна природа одолевавших её чувств — злых и пугливых, то теперь всё перепуталось, перемешалось в уме. Неправильный, абсурдный трепет охватывал её, стоило вспомнить его строгое, серьёзное лицо и то, с каким молчаливым, острым желанием смотрел он на неё, стоило им столкнуться взглядами. Прежде никто на неё так не смотрел. Сам того не ведая, Мадара привычно властвовал над ней суровостью, желал вертеть её волей так и сяк, словно и не предполагал, что она способна дать отпор. Впрочем, он был прав. Что она могла противопоставить такому, как он? Он был наглец и мерзавец, жестокий самодур, в конце концов преступник, но лишь его одного заботила Сакура и то, чем она жила. Это властное покровительство, сперва вызывавшее в ней лишь испуганное недоумение, теперь удивительным образом переламывало ход кипевших в её сердце чувств, и Сакура со страхом и озлоблением осознала, что постепенно, против воли, влюблялась в Учиху Мадару.       Это откровение перед самой собой обрушилось на неё ударной волной. Она вскочила на ноги и, понимая, что с пугающей быстротой приближалась к чему-то предрешённому в глубине своего запутанного, потерянного сознания, нервно заходила по комнате. Спустя пару минут, осторожно приоткрыв дверь, спустилась на кухню. Там, среди кучи сложенной в углу макулатуры, добыла давнишнюю газету и пулей метнулась к себе. Забралась в постель, быстро пролистала замявшиеся листы, пока не остановилась на нужном. Внимательно, словно впервые, вгляделась в чёрно-белое фото. Снимок был сделан давно и некачественно, но даже так в неясных, стёртых временем линиях лица Сакура легко узнавала Мадару. Невольно, без всякой шальной мысли, она отметила, что он был красив, правда, какой-то тёмной, злой красотой. Бледная кожа скуластого его лица, словно от бессонницы, отливала нездоровой серостью, из ввалившихся глазниц глядели чёрные, сухие глаза. Буйная копна смоляных волос придавала ему дикий, даже звероватый вид.       Она осторожно коснулась пропахшей клеем бумаги, кончиками пальцев прошлась по размытой фотографии, силясь понять, отчего, вопреки доводам рассудка, трусила навстречу этому мужчине слепой, неуверенной рысью. Ведь всё в нём, его нечеловечные принципы и непредсказуемый образ жизни, всё было ей чужим. Однако сколько Сакура ни старалась, не находила в себе ответа.       Она закрыла газету. Какое-то время перед глазами ещё маячили угрюмые черты чужого лица. В груди было горячо и тревожно.       «Нелепость! Безумие! Просто я морально разбита, вот невольно и ищу, к кому бы прислониться. Нужно взять себя в руки!» — отчитала она саму себя. Сложила вчетверо газету и упрятала подальше в комод.       Словно нутром чуя вершившиеся в её сердце перемены, Мадара желал видеться с ней чаще.       Беспорядочные, внезапные налёты сменились регулярными встречами. Неизменно её подлавливала в каком-нибудь проулке знакомая машина, из которой весело глядел Хэчиро, отвозивший её в ресторан или офис. Пару раз они гуляли по живописному, неизвестному ей парку, совершенно безлюдному. Никогда до встречи с Мадарой не чувствовала Сакура такой уединённости, глухой отрезанности от внешнего, перекипавшего в страстях мира. Чужая, вывернутая наизнанку жизнь оставалась для неё покрытым дымкой таинственности секретом. Она знала о нём лишь одно — что был он опасным, влиятельным человеком, верховодил целым кланом и столько нажил своими делами врагов, что теперь не мог свободно передвигаться по городу. Мнительность и подозрение сквозили в каждом его шаге.       Он был с ней учтив и обходителен, но держался неизменно строго, и порой Сакуре казалось, что он скорее умрёт, чем обронит хоть одну беззаботную улыбку. Иногда, ведя с ним разговор, она замечала в стылых глазах такую беспредельную, большую усталость, что невольно проникалась необъяснимой жалостью. Он был ко всему циничен и жесток, но, обращаясь к ней, словно пытался смягчить неукоснительную грубость своего тона. Глядел с интересом и желал знать о ней всё.       Поначалу Сакура ещё старалась держаться равнодушно и строго. В её коротких ответах не было намёка на кокетство, она продолжала теряться в его присутствии и отворачивалась, с ужасом отвергая мысль, что может испытывать к нему взаимное чувство. Но в сердце, вопреки её воле, творились перемены, и там, где обычно селилась осторожная холодность, теперь клубилось что-то живое, неровное и непослушное.       Всё так же непримиримо и отчуждённо держался по отношению к ней Мэзео; всё так же шептались у неё за спиной, ехидничали, полоскали в пересудах её имя; всё так же тенями таскались по пятам посланные сторожить её люди, смущали и тяготили. Однако, вопреки здравому смыслу, отчётливо ощущала Сакура, как незаметно утекала из сердца тоска и то, что прежде её волновало, словно теряло значение. В жизнь возвращались краски.       На вторую неделю после того, как она получила от преподавателя строгий, унизительный выговор, ей неожиданно вернули роль первой скрипки. Растерянная, она внимательно выслушала перед репетицией долгое, витиеватое извинение, смущённо кивнула, в уме понимая, чьими руками было обелено её имя. Однако Мадара всё отрицал.       — Не имею представления, о чём ты, — не признавал он очевидного. — Порой справедливость вершится сама по себе, без внешнего вмешательства. По-видимому, это твой случай. Радуйся.       Не мог же он сознаться, что ещё вчера её ректор, силой увезённый из двора дома, весь мокрый от страха и ужаса, сидел у него в кабинете.       — Разве госпожа Харуно — не лучшая студентка вашего училища? — лениво размышлял Мадара, вертя в пальцах ребристую револьверную рукоятку. — Разве она — не главное ваше дарование?       — Да! Да, вы, разумеется, правы! — испуганно поддакнул ему ректор. — Очень способная студентка! Исключительная!       — Отчего же тогда её способности не оценивают по достоинству? — щёлкнул револьверный барабан. — Может ли быть такое, что она в чём-то провинилась? Повела себя недостойно? Скажите мне.       Ректор ворохнул глазами к расположившемуся на спусковом крючке пальцу. Обтёр платком вспотевший от волнения лоб.       — Что вы! Как можно?! Это чистой воды недоразумение… — выговорил он, заикаясь. — Завтра же, нет, зачем, сегодня же велю во всём разобраться!       — Очень хорошо, — недобро улыбнулся Мадара. Отложив револьвер, опёрся ладонями о стол, слегка наклонился. — Мне решительно не по вкусу, когда талантливый человек вынужден страдать из-за унизительных пересудов, — вальяжно откинувшись на спинку кресла, он докончил: — Советую скорее восстановить в стенах вашего заведения утраченный порядок. Иначе этим займусь я, а мои методы весьма непедагогичны. Понимаете?       Ректор испуганно закивал.       Детали этого неприятного разговора были известны, помимо его непосредственных участников, лишь Обито. Сакура же, сколько ни пыталась добиться от Мадары признания в шантаже, терпела неудачу и, хоть и не верила в его безучастность, всё же смирилась с произошедшим. Сокурсники, быстро уловив в настроении преподавателей пугливую перемену, упрямо продолжали держаться в сторону неё недоброжелательно, однако теперь в их отношение вплелась незнакомая ей прежде нотка насторожённой отчуждённости. Даже любившая подшутить над ней бойкая, языкастая Ино будто стала осторожничать в словах.       «Наплевать! Мне всё равно!» — думала Сакура, обманывая саму себя и сама сознавая, что обманывала.       Единственным расположенным к ней человеком неизменно оставался Мадара. Потому и тянул к себе.       Волнуемая глубокими, не испытанными ранее чувствами, она поневоле, самой себе не признаваясь, стала тщательнее прихорашиваться, крутиться у зеркала, норовила изящно подколоть волосы и выбрать понаряднее платье и всякий раз, сталкиваясь с чужим взглядом, тяжёлым и исступлённым, ощущала мелкую, неуёмную дрожь в груди. С предательским нетерпением ждала следующей встречи.       Она всё так же испытывала перед ним чувство робости, скрытого, трепетного страха. Но иногда любопытство теснило трусость.       — Давно хотела спросить, — неловко начала она во время одной из прогулок. — Сколько вам лет?       В душе, тайно от самого себя, страшась этого вопроса, Мадара метнул в неё быстрый, неуловимый взгляд.       — Много, — ответил он расплывчато, но, немного погодя, всё же вынужденно добавил: — Тридцать пять.       На лице Сакуры выразилось недоверчивое удивление.       — А на сколько я выгляжу?       — На… тридцать четыре, — соврала она без промедления.       Его позабавил её бесхитростный, чуть смущённый тон.       — Знаю, что старше. Нервная работа добавляет возраста.       Она улыбнулась. Неожиданно преградив ему дорогу, кокетливо взмахнула волосами.       — А я? На сколько я выгляжу?       Мадара остановился.       Вокруг раздольно хозяйничала весна: водянистой зеленью наливала на газонах траву, солнечными ворсистыми лучами согревала землю. Манило пьяным запахом свежей листвы и тёплой, горько-сладкой древесины. Где-то в вышине весело свиристели воробьи.       Сакура ждала ответа.       Он в минуту обежал всю её неторопливым, сосредоточенным взглядом. Мазнул глазами по тонкой, складной фигуре, перешёл к лицу — губительно красивому, с мягкими, изящными чертами. На белоснежной щеке проступала от смущения и сдержанной улыбки крохотная ямка. Светло-зелёные, как молодая трава, глаза смотрели на него в упор с незнакомым ему прежде озорством, маняще золотились на солнце. Она была чертовски хороша, и невинная, чистая её красота словно предназначалась не ему.       Он шагнул ей навстречу.       — Выглядишь слишком молодой для моих лет и ошибок, — усмехнулся с сожалением.       Тянувший с запада ветерок игриво взметнул розовую пыльцу волос. Ему вдруг непреодолимо захотелось коснуться их рукой, но он отчего-то удержался.       Чувствуя неясную, чудную перемену в его настроении, она скованно улыбнулась.       Какое-то время после они шли молча.       Снедаемая застенчивым любопытством, Сакура скользнула по Мадаре боковым взглядом:       — И давно вы так живёте?       — Как?       — Самочинно. Будто вам всё можно.       — Пожалуй, с рождения.       — Правда?       — До меня кланом руководил мой отец.       — Выходит, вы — потомственный бандит? — озорно усмехнулась она, не подумав, но, придавленная строгим взглядом, тут же стушевалась: — Простите.       — Мой прадед перебрался сюда с севера больше века назад. Открыл швейную фабрику, но долго не протянул: власти, конкуренты, подворотная шваль — все хотели урвать по куску. Пришлось искать обходные пути, наживать капитал нечестным трудом, да честным и не наживёшь. Так и ушёл в теневой бизнес.       Затаив дыхание, Сакура ловила каждое его слово, ведь их было так немного, когда дело касалось его прошлого.       — И с тех пор… всё так?       — С тех пор — да.       Она спрятала взгляд.       — А семья? У вас кто-то остался?       — Нет. Мать умерла от тифа, когда мне было двенадцать. Отца убили, брата тоже.       — Простите…       — Есть Обито. Двоюродный племянник. С детства со мной, поэтому как родной.       Она секунду колебалась, улыбнулась осторожно:       — Это хорошо. Грустно, когда человек живёт сам по себе, одиноко и затворно.       — Я привык к такой жизни, — сказал он спокойно, без тени позы.       — А я — нет, — уверенно отозвалась Сакура. В голосе дрогнула грусть. — Одиночество мне в тягость, — помолчав, неожиданно добавила: — В детстве по соседству от меня жила девочка, иногда я наведывалась к ней в гости. У неё была образцовая семья, родители и двое старших братьев, и такое было между ними тепло, такое доверие… Они едино и дружно садились за стол, ласково друг с другом разговаривали. Мне это было удивительно, в моей семье мы жили как случайно собравшиеся под одной крышей люди. Я им страшно завидовала.       Она смахнула упавший на плечо увядший лист. Докончила безрадостно:       — А потом всё как-то развалилось: отца придавило на производстве балкой, мать умерла от лихорадки. Девочку забрала к себе бабушка, а мальчики стали жить сами по себе. Я тогда неделю плакала, думала, может, это из-за меня, из-за моей зависти. И сейчас, когда вспоминаю их лица, невольно чувствую вину. Глупо, наверное.       — Глупо, — сухо согласился Мадара. — Нет смысла терзать себя чужой бедой, особенно если ты к ней непричастна.       Сакура вспыхнула.       — Порой мне кажется, вы скорее умрёте, чем пророните хоть одно доброе слово.       — Доброта — не то, чего обычно ожидают от меня люди.       — А чего они ожидают?       — Ты не хочешь это знать.       Она сглотнула, чувствуя на спине колючие мурашки.       — Иногда я будто забываю, кто вы. А когда вспоминаю — мне страшно.       Он не ответил, задумчиво любуясь цветущим кустом спиреи.       Проходив полчаса по безлюдному парку, они расстались. Через два дня встретились снова, потом ещё и ещё. Пожаром дымились в уме все те устои, на которых ещё совсем недавно выстраивала Сакура своё отношение к роковому, злому человеку. Она металась, искала выхода, разрешения этой неподвластной разуму задачи, однако тщетно. Постепенно и неуклонно Мадара разрушал все её прежние понятия о нём, и к концу месяца она, бессильная противостоять чувствам, окончательно влюбилась. Ощущала это всем телом, каждым биением своего неопытного, наивного сердца.       Её охватывало странное, мучительное противоречие: с одной стороны, казалось, она начинала его узнавать, с другой же — ей было известно о нём лишь то, что он сам считал нужным открыть. Невозможно было разгадать, что хранилось за неуловимой скрытностью, тенью висевшей на лице этого сложного, путаного человека. Он был циничен и расчётлив, говорил прямо и вместе с тем как-то недосказанно, умело обходя одному ему известную правду. Жизнь разворачивалась для него просто и будто даже примитивно, он шагал по ней полноправным хозяином, без страха и колебаний. Властвовал над обстоятельствами и людьми, брал своё нагло, нахрапом, не щадя тех, кто осмеливался вставать у него на пути. Вопреки её первоначальным оценкам, за суровой прямотой скрывался живой, подвижный ум. Он оказался человеком выдающихся способностей, безусловно одарённым и образованным далеко за пределы той нормы, которой, как ей казалось, обычно ограничивалась большая часть общества. Одинаково превосходно разбирался в поэзии и живописи, был начитан, хорошо знал историю. В речи, покоряюще красивой, нередко проскальзывали нотки властности, явной привычки быть выслушанным и понятым без возражений.       В отношении окружающих Мадара держался высоко и покровительственно, пожалуй, даже заносчиво, словно с возвышенности наблюдал за людьми, оценивал их способности, слабости и намерения. Непредсказуемый, сложный его нрав держал в страхе половину города, однако ни разу за время общения с Сакурой он не повысил на неё голос, говорил выдержанно и, в общем-то, обходился с ней учтиво, без намёка на похабство.       Возможно, именно это сочетание холодной рассудочности и природного обаяния влекло её сильнее всего.       Ей было невдомёк, чем она его пленила, как, сама того не желая, сумела к себе привязать. Ведь, в сущности, кем она была? Обыкновенной девицей, выросшей в убогих, полузабытых окраинах, где труд и нужда — единственные постоянные спутники жизни; человеком без средств и связей, чей почивший отец, ко всему прочему, слыл беспробудным пьяницей, а недалёкий брат ввязывался в такие страшные авантюры, после которых прахом по ветру летела её репутация. Она не могла похвастаться ни завидным приданым, ни твёрдым, устойчивым положением в обществе, ни даже приличной родословной, способной упрочить её шаткое существование.       Однако пролегавшая между ними социальная пропасть, непереходимая и бездонная, по-видимому, заботила Мадару гораздо меньше, чем саму Сакуру. В сущности, ему было плевать. Он виделся с ней едва ли не через день, и от его тяжёлого, ласкающего взгляда у неё подгибались в коленях ноги. Но даже так, чувствуя, что он относится к ней как к единственной, исключительной, она не отпускала краешком сознания трезвой мысли, что печально кончится для неё первая любовь. Что, застигнутый в конечном итоге разочарованием, обыкновенной скукой, Мадара раздавит зачатки робких, нежных чувств, отряхнётся и, без тени сожаления, устремится на поиск новой, иной женщины. Ей казалось, что связь их бессмысленна, обречена и не в силах вылиться в крепкий союз, и оттого досадно кололо на донышке сердца.       Не понимала вспугнутая жизнью Сакура, что разной мерой мерили они связавшее их чувство.       Последний год, захваченный чувством оторванности и одиночества, Мадара не знал счастья. Дела и поездки съедали всё его свободное время, не давая загнуться от горя, безлико протекали похожие друг на друга дни. Всю скопившуюся злобу он выливал на работе, вздрючивал разленившихся работников, и мало что трогало его остывшее, зазубренное сердце.       А потом появилась она — Сакура.       Будто солнце в ночи — невозможное, несообразное явление, возникшее там, где его не ждут.       Сперва, после столкнувшего их в офисе случая, Мадара был уверен, что новое, неожиданно захватившее его увлечение не протянет и пары дней, что он быстро пресытится любовной горячностью. Девушка, хоть и бесспорно красивая, была много его моложе и, вдобавок, смущённо пуглива, отстранённа, в общем-то, совсем не в его вкусе. Однако прошла неделя, и целый месяц, и уже второй подходил к концу, а он всё так же пребывал в подвешенном состоянии, с недоумением осознавал, что недооценил силу стегнувшего его в сердце глубокого, сильного чувства.       Встречая с её стороны холодок, трезвую настороженность, он ощущал, как ворочалось внутри чуждое доселе замешательство, занимало всю грудь так, что не вдохнуть без усилия сквозь сжатые зубы. Прежде он не знал отказов: всю жизнь кругом, словно в поле подсолнухи, хвастали телами красивые, доступные женщины. Те, чьи пути скрещивались когда-то с его путями, отдавались ему по своей воле, без борьбы — из страсти или нужды, жизнь диктовала всякие условия, но ни одна из случайных подруг не отказывала ему в ласке. С присущей ему заносчивостью он принимал чужие чувства за данность, власть его испортила, развратила, поэтому в делах любовных Мадара действовал, как в бою, — сухо и уверенно. Быстро забывал легкомысленные связи, от которых горячило тело, но не душу.       И вот теперь, когда появилась женщина, всё бурно погнувшая, перекрутившая в его сердце, женщина, от одного вида которой в нём проснулась давно забытая страстность, он познал унижение отказа. И чёрная гордость — гордость, не позволявшая ему, всевластному человеку, быть отвергнутым, — накрывала его помрачающей волной. Волнуемый глубокими, не испытанными раньше чувствами, он упорно преследовал Сакуру, желал её, желал исступлённо, с обречённостью самому себе признаваясь — намертво приросло к сердцу то, от чего он упорно отгораживался умом.       Долгое время она держалась в отношении него равнодушно и строго, и Мадара в душе поражался несвойственному ему снисходительному спокойствию, тому, как, потворствуя чужим капризам, терпеливо сносил всё, что не стерпел бы ни от кого другого. Бесхитростная и жалкая в своей наивности, не осознавала до конца Сакура, с кем имела дело и сколько прошло людей через ласкавшие её чёрствые, скупые на милость руки. Не понимала, какую получила над этими руками большую власть.       Она уступила ему не сразу. Всеми силами сопротивлялась, пыталась сторониться, но со временем пылавшее в Мадаре чувство, будто огонёк, перекинулось и на неё, возбудило в ней ответный порыв. Он видел, что оттаивала в ней показная отчуждённость и что её взгляд — прежде настороженный, избегавший прямоты — теперь задерживался на нём чуть дольше, чем следовало. Мелькавшая в прозрачно-зелёных глазах незнакомая теплота словно трогала в нём какие-то давние, запылённые струны, успокаивала кипевшее в тревогах сердце, и он отчётливо ощущал, как верховодившее им поначалу примитивное желание владеть ею, как владеют цветастыми побрякушками, сменялось желанием оберегать.       Чужое, по-детски наивное сердце открывалось перед Мадарой, как открываются, устремляясь к солнцу, цветы. За напускным холодком скрывалась озорная и кокетливая натура. К его удивлению, Сакура любила посмеяться, была подвижна и весела, но вместе с тем не легкомысленна. Как и большинство людей её возраста, ещё не успевших перебродить молодость, она многое идеализировала, надеялась на лучшее, одним словом — наивничала. Вместе с тем у неё был живой, словно вложенный для борьбы, ум, и порой, слушая её речи, он невольно поражался необыкновенному контрасту хорошенького лица и серьёзного, упорного характера.       Своими поступками она, бывало, ввергала его в откровенное изумление.       Один из таких недавних случаев Мадара не забудет до конца своих дней.       Он только проводил со встречи потенциального партнёра и тут же рваным, торопливым шагом направился в одну из переговорных, где дожидалась его Сакура. Хотел было войти, но от развернувшейся перед ним сцены невольно застыл на пороге.       За столом, громко споря и тыча друг другу в лицо картами, сидели Обито и Сакура. Собравшиеся вокруг них люди, в основном слонявшиеся по офису охранники, с интересом наблюдали за исходом игры. В предыдущих пяти партиях, ко всеобщему удивлению, неизменно одерживала победу Сакура, и теперь, на шестой раз, снова уверенно шлёпала о стол карты, откровенно забавляясь тем, как перекашивало от бешенства лицо её неудачливого соперника.       — Ха! — вскрикнула она победоносно, сбросив последний козырь.       Глазевшие на них охранники, округлив рты, пустили короткий свист. Негодующий Обито, оправдываясь, попутно рылся в колоде, словно надеялся извлечь из неё доказательства жульничества, однако тщетно.       С плохо скрываемым удивлением наблюдал Мадара с порога, как, тяжело вздохнув, племянник нагнулся к Сакуре через стол, и та, старательно оттянув палец, щедро зарядила ему два щёлчка. Тут же рассмеялась. На лице её затрепетали брови, широкая улыбка лучила хитрые, с наглинкой, глаза.       Вокруг зашелестел тихий смешок. Зашелестел, как ветер, и стих. Кто-то заметил у дверей Мадару, а потому вмиг улетучилось весёлое настроение. Сакура оборвала победный смех. Вспугнутая его появлением, вытянулась стрункой, с завидной быстротой собрала разбросанные по столу карты. Прошла минута — и зрителей след простыл. Выходивший последним Обито старательно игнорировал тяжёлый, сулящий скорую расправу взгляд.       Мадара уселся за стол. Взял в руки колоду.       — Любопытно, все скрипачки такие заядлые картежницы? — спросил он, равняя карты.       — Мы просто дурачились, — неловко оправдалась Сакура.       — Верю. Валять дурака у Обито выходит почти так же виртуозно, как вышибать людям мозги, — громко шуршала в приглохшей тишине тасуемая колода. — Сыграем?       Она недоверчиво взметнула брови.       — Вы не производите впечатление азартного человека.       — Ты тоже, — усмехнулся он. — На что играем?       — На… интерес? — осторожно предположила Сакура.       — Нет. Ставка должна иметь вес. Иначе игра теряет смысл.       Она поджала губы, задумалась. Через мгновение, осенённая внезапной идеей, метнула в него озорным, неспокойным взглядом.       — Тогда на желание.       Мадара не стал возражать. Усмехнулся глазами:       — Смело.       Ходили, не спеша, обдуманно и взвешенно, словно вели немую дуэль.       — Кто научил тебя играть? — поинтересовался он, будто между прочим.       С минуту Сакура молчала, сосредоточенная и строгая, пытаясь предугадать коварный ход своего противника, хладнокровного и расчётливого, не в пример вспыльчивому, противоречивому Обито.       — Отец, — ответила она, немного погодя.       — Не похоже на то, чему обычно учат дочерей.       — Он учил меня тому, что знал сам. А знал он немного.       — Он был строг?       — Иногда. Но в основном — просто равнодушен.       — А твоя мать?       — Почему вы спрашиваете, если давно обо всём осведомлены? — метнула она в него острым, смелым взглядом.       — С чего такой вывод?       — С того, что вы — властный педант. Уверена, по вашему указу на меня заведено солидное досье. Возможно, не одно.       Позабавленный её неожиданной дерзостью, Мадара сощурил хищные, с ярким блеском глаза:       — Солидное? Не обольщайся. Твоя скромная биография без труда уместилась в одну единственную папку.       — Значит, досье всё-таки существует?       — Разумеется, — смерил он её медлительным взглядом, вальяжно скинув карту. Недолго погодя, продолжил: — Видишь ли, люди часто полагают, что тщательнее всех остальных следует изучать своих врагов. Они заблуждаются. Истинный надзор требуется над теми, кто близок человеку. Кого он впускает в своё сердце.       Знакомая смущённая робость оковала Сакуру. Она моргнула, стараясь вернуть себе контроль, молча сосредоточилась на игре. И уже через пару минут, на мгновение замявшись, осторожно опустила на стол последнюю карту, накрыв чужой ход.       Мадара поднял к ней чёрные, сухие глаза, в которых спокойствие мешалось с недоумением: проигрыш был редким для него, почти чуждым ощущением, которое прежде казалось немыслимым. Оценивающе поглядев на свой неудачный расклад, он неторопливо отложил карты.       — Что ж, — шевельнул углами губ, гася короткую улыбку. — Кажется, с меня желание.       Сакура подняла к нему озорные, лоснившиеся сдерживаемой радостью глаза. Недолго погодя, будто что-то тщательно передумывая, взвешивая в уме, наконец, придвинулась к нему — осторожно и робко, точно боясь разрушить невидимую магию момента.       Он не сводил с неё напряжённого взгляда, ощущая, как в эту самую секунду паутинной занавесью протянулась между ними знакомая нить какого-то невидимого, сильного чувства. В груди позорно, по-мальчишески глупо трепыхнулось сердце.       — Я могу попросить о чём угодно? — тихо спросила она, кончиками пальцев коснувшись его пустой ладони.       По телу пронеслась короткая искра возбуждения и неясного ожидания.       — Да, — ответил он просто, обводя её ласкающим, ждущим взглядом.       Сакура молчала, тщательно передумывая в уме силу этого простого дозволения. В это время чужая рука, по-хозяйски перехватила её ладонь, шершавые, грубые пальцы поползли вверх, мягко огладили сахарно-белоснежную кожу запястья. Она сглотнула, чувствуя, как растекается по верхушкам скул румянец.       — Хорошо, — протянула задумчиво, преодолевая смущение, и, словно в наваждении, придвинулась ещё ближе, так, что край её юбки коснулся чужого колена. — Тогда я хочу попросить…, — ласково шевельнула пальцами в ответ на уверенное касание и вдруг прямодушно закончила: — пригласите меня в театр.       Мадара углом переломил правую бровь. Снисходительно переспросил:       — Театр?       Она едва кивнула.       — И это твоё заветное желание?       — Мы видимся лишь в вашем ресторане или офисе. Иногда в пустом парке…, — в голосе её явственно сквозило смущение.       Он усмехнулся, невольно мазнув взглядом по бледно-розовым, тонким губам.       — Ты была вольна просить о чём угодно, о любых богатствах и возможностях. А в итоге так неразумно воспользовалась своим правом. Глупо.       — Я бы ни за что о таком не просила, — нахмурилась она упрямо.       — Знаю, — улыбнулся он смутно, темнея зрачками, чувствуя, как течёт по горлу тонкий, дурманящий запах женских волос. Невольно подался вперёд.       — Только я должна кое в чём сознаться…, — неожиданно остановила его Сакура, судорожно глотнув.       Не сводя с неё затуманенного взгляда, Мадара потерянно проронил:       — В чём?       Осторожно высвободив из его хватки ладонь, она сунула в карман юбки руку и медленно подняла вверх припрятанную карту, демонстрируя её кончиками пальцев.       — Я сжульничала.       Он не ответил. С неожиданно и остро застучавшим сердцем обвел долгим взглядом красивое, тронутое румянцем лицо напротив. Очарованный озорством Сакуры, её нахальством, опасно граничащим с наглостью, не утерпел — внезапно притянул её голову к себе, впился в губы голодным поцелуем. Целовал исступлённо и жадно, на краю задымлённого желанием сознания с обречённостью понимая, что бессилен перед захлестнувшим его чувством. Оно верховодило им, как хотело, и мысль о том, что чувство это может быть взаимно, что в эту самую секунду Сакура подавалась ему навстречу по собственной воле, с глубоким трепетом отзывалась на каждое его касание, вызывала на сердце сладкую, горячую негу.       В тот день, смотря на неё, видя во встречном взгляде что-то мягкое, несказанно-ласковое, Мадара внезапно осознал, как глубоко проросло в нём то, от чего он подолгу отмахивался, заслонялся рукой, словно от чего-то мимолётного и непрочного. С большой, неизведанной доселе горячей любовью тянуло его к Сакуре, и чем яснее ощущал он это притяжение, тем отчётливее осознавал, со страхом и озлоблением, что счастье его вероломно и легко, по привычке, может стать к нему спиной. Чужая жизнь — уязвима и хрупка, ничего не стоило оборвать её в отместку за его бесчисленные грехи, чтобы наказать, лишить нечаянной радости.       Внезапно захватившая его тревога за Сакуру сверлила ему мозг, не покидала днями. Он отдал приказ усилить её охрану, следовать за ней повсюду: в консерваторию, в магазин, в лавку и даже по пути к ученикам. Настоял, чтобы её подвозил до учёбы водитель. Пробовал склонить к переезду в другое, более приличное жильё, надавить, в конце концов, принудить, однако ничто не было в силах сломить упрямство Сакуры.       — Я и так живу, будто под колпаком. Каждый мой вдох — под чьим-то надзором, — своенравно мотала она головой.       Наивная и неуступчивая, она, по мнению Мадары, не была способна оценить всю сложность создавшейся в городе обстановки.       Сам он испытывал странное ощущение, будто одновременно проживал две жизни — несопоставимые и враждебные одна другой.       Рядом с Сакурой оживало его сердце, возвращалась изжитая давностью радость. Он ходил, как одурманенный, но неизменно в моменты тихого, умиротворённого счастья не отпускал звеневшие в мозгу мысли о другой, параллельной реальности.       О беспощадных врагах, что ждали любой его оплошности.       О кланах, с которыми он заключал временные союзы, чтобы через неделю разорвать их.       О страхе, что вражеская рука протянется, дабы ударить по нему там, где болит сильнее всего.       И прежде всего — о Сенджу.       Это имя припекало Мадару подобно ледяному ожогу, и всякий раз, стоило мыслям забродить в этот мёртвый угол, изнутри поднималось глухое, привычное бешенство.       Начало предвыборной кампании Хаширамы послужило точкой отсчёта дальнейшего, непрестанно развивавшегося между семьями обострения отношений. Какое-то время он ещё был настроен примиренчески, не желая затяжной войны, пробовал выйти с главой Учиха на связь, призывал к соглашению, но тщетно. Окончательно взбешённый, Мадара жаждал отмщения и потому бил со всех сторон — по логистике, по связям, по теневым доходам. Срывал поставки, подкупал посредников, подминал под себя нейтральные торговые улицы. Разорял склады. Давал наводки нужным людям в городской управе.       Впрочем, Сенджу отвечали не менее яростно.       Город, и без того перекипавший в разбоях, отныне был окончательно располовинен их непримиримой враждой, тонул в каждодневных распрях.       Мадара жил, как на войне. Разбитый усталостью, думал на пять шагов вперёд, просчитывал возможные атаки, выметал из своих рядов шпионов и колеблющихся, укреплял полезные для него связи и, напротив, обрывал те, что шли его делу во вред. Он без устали корпел в кабинете над документами, отчётами и сводками, подолгу беседовал и совещался с подчинёнными, раздавал приказы. Возвращался домой за полночь и там, меря шагами темную, нагретую теплом камина комнату, перебирал в уме тысячи подробностей скорой расправы. Однако как бы далеко ни уводили его мысли, самые мрачные, самые ядовитые из них неизменно возвращались к тому, по чьей проклятой вине разбилась его жизнь — Тобираме. Убийце его брата.       Он жаждал над ним самосудной расправы, и сколько бы ни сеял в рядах врага разорений — всё без толку. Одолевала Мадару слепая ярость, словно большой огонь внутри заливал он простой водой. Мысль о мести была смыслом, сутью, кровавой нитью, на которой держалось его сломленное, морально неустойчивое сознание.       Однако, вопреки всем тщательно выстраиваемым им ухищрениям, Тобирама оставался в тени. Существовал где-то на периферии клановой войны — неуловимый и безликий. Подобраться к нему было невозможно — ни на расстояние выстрела, ни на длину ножа. Защита его была глухой и цельной. Хаширама скрывал брата с поразительным умением, завидной инстинктивной чуткостью. И чем дольше ломал Мадара зубы об эту защиту, чем яснее становилось, что к убийце Изуны не подобраться без войны масштабом в полгорода, тем настойчивее, навязчивее всплывала в его сознании другая мысль — колючая и страшная своей очевидностью.       Если даже такая бестолочь, как Хаширама, понимает цену уязвимости…       Если даже он способен оберегать то, что для него важно…       То что же делает Мадара?       Он всегда был осторожен. До болезненности. Берёг всё, что могло стоить ему власти, людей, влияния, в конце концов, жизни. Скрытно таил от других свои погребённые под слоями холодного расчёта и жестокой дисциплины слабости.       Но Сакура…       Она жила на виду.       Он сам вёл её по гибельной кромке — позволял дышать иллюзией свободы, слабее, чем мог, демонстрировал своё настырное покровительство, убеждал себя, что достаточно приставленной охраны, что маршруты её выверены до минуты, и что каждая дверь, каждый переулок находятся под его контролем.       Однако враги не глупы. Они наблюдают. Считывают. Делают выводы.       И потому рано или поздно всякий, кто наблюдает за ним достаточно внимательно, поймёт: Сакура — не каприз, не озорство и не мимолётная слабость, которой Мадара способен будет пожертвовать без сожаления.       Нет.       Она — свидетельство его простой человеческой слабости.       Идеальная мишень.       Он ненавидел в себе чувство скрытого трепетного страха, ненавидел саму необходимость считаться с ним, но отрицать уже не мог: ему нужно было прятать Сакуру.       Пару дней спустя после карточного инцидента, повстречавшись с ней вновь, он долго не сводил с неё внимательного, изучающего взгляда. Мысленно себе усмехался — снисходительно и немного досадно. Сколько себя помнил — он ни разу не влюблялся. По молодости отец грозился его женить, пару раз вел с другими кланами переговоры о возможных семейных союзах, но тем все и кончалось. А потом отец умер, и покатилась у Мадары новая беспокойная жизнь, стало не до женитьбы. К мыслям о браке он не питал ничего, кроме холодного безразличия и даже неприязни. Присутствие в жизни жены и детей казалось ему бесполезным бременем, что препятствовало бы на пути к поставленным целям, тянуло бы камнем ко дну.       Но потом появилась Сакура. И всё переменилось.       Совершенно внезапно возбудила она в нём незнакомые прежде чувства, и чувства эти, со временем окрепнув, переродились в глубокую, безрассудную привязанность. Быть может, он старел? К призрачному счастью тянулись его грузные мысли, и оттого всё чаще стало закрадываться в сердце желание связать свою и Сакуры жизни крепким узлом брака, обрести в её лице тихую пристань.       Умом, трезвым и равнодушным, Мадара понимал, чем обернётся для неё такое решение. Быть женой главы преступного клана — не почёт и не привилегия. Это приговор. Жениться на Сакуре было равносильно тому, чтобы сделать её законной целью, той, через которую можно будет ударить по нему с размашистой силой.       Два непримиримых желания — жить с Сакурой в мире и упрятать её от мира — бороли его всякий раз, когда он глядел на неё, близкую и вместе с тем недоступно далёкую.       Они гуляли по парку, когда, заметив устремлённый на неё чересчур внимательный взгляд, она смутилась.       — Почему вы так смотрите?       Мадара, не разжимая губ, скупо улыбнулся.       — Ты сегодня особенно красива. Хочу наглядеться.       — Ну раз уж красива — глядите, — улыбнулась она в ответ, растерянным движением поправив широкую прядь волос, выбившуюся из косы.       Он не ответил. Взгляд его на мгновение оторвался от её лица и проводил упавший на дорожку лепесток вишни. Затем он вновь посмотрел на Сакуру.       — Не планируй ничего на завтрашний вечер, — сказал он вдруг. — Я поведу тебя в театр.       — Правда? — изумилась она.       — Чему ты удивляешься? Это твоё желание.       — Знаю, — смутилась она. — Просто не думала, что вы восприняли его всерьёз...       — Будь готова к шести. За тобой заедут.       Она кивнула.       Этим же вечером, сидя на кухне и читая книгу, услышала стук. Вздрогнула от неожиданности, открыла не сразу, невольно испытывая чувство страха. На пороге стоял незнакомый мужчина.       — Кто вы? — насторожилась она.       — Велено передать вам, — ответил он уклончиво, протянув ей перевязанную лентой увесистую коробку. Вручил следом пару пакетов.       — Благодарю..., — ответила она растерянно.       Мэзео в это время не было дома, и сковавшая всё вокруг глухая тишина вдруг показалась Сакуре особенно зачарованной, почти интимной. Она без спешки поднялась в свою комнату, опустила коробку на кровать. Сняв ленту, осторожно приподняла крышку — и, ошеломлённая, на секунду замерла от изумления. Внутри лежало дивной красоты платье, лёгкое и воздушное, такое, что прежде встречалось ей лишь в недоступных витринах центральных магазинов. Моргнув, она спешно заглянула в стоявшие у ног пакеты, в одном из которых оказались шелковые туфли, а в другом — бриллиантовые серьги. Боясь нарушить ощущение сказочного, зыбкого чуда, коснулась рукой драгоценных камней. На лице её блуждала растерянность, трепетный восторг скрещивался с тревогой.       Прошло немного времени. Она всё ещё сидела на краю кровати, заворожённая, когда снизу донёсся глухой скрип входной двери. Дом отозвался эхом шагов. Мэзео вернулся.       Волнение, до того тихое и сладкое, мгновенно сменилось поспешным беспокойством. Без прежнего благоговения схватила Сакура коробку, задвинула под кровать вместе с пакетами и сама, спешно переодевшись, юркнула под одеяло.       Спустя пару минут она услышала, как замер у двери комнаты Мэзео. Он постоял недолго, прислушиваясь, и после, словно не решившись войти, тихо двинулся дальше.       Вечером следующего дня, чуть только спустились на землю лиловые сумерки, Сакура нарядилась в обновки. Внимательно и долго гляделась в пятнистое от старости зеркало, едва не переламываясь надвое в попытке рассмотреть целиком расшивной подол нового бледно-розового платья.       Закинув за голову руку, она придирчиво поправила стянутые позади в тяжёлый узел волосы. Долго и взволнованно разглядывала в отражении своё белое остроскулое лицо. Прекрасна и маняще была её юная красота, и только чрезмерная худоба да притухшая на дне зелёных глаз неспокойная тревога отбрасывала на неё тень.       Преодолевая острое, щиплющее волнение, Сакура наконец вышла из комнаты.       Внизу, на кухне, Мэзео читал разложенную на столе газету. Услышав, как зашаркали по полу передней знакомые шаги, поднял голову. Искрой вспыхнуло мелькнувшее в его глазах удивление и тут же сменилось презрительной насмешкой.       — Я иду в театр, — избегая и боясь встретиться с братом глазами, сказала Сакура.       Мэзео криво усмехнулся. Разгладил широкой жилистой ладонью газетный лист.       — И с кем же?       — Ты знаешь.       — Ах, конечно. Друг сердца. Твой криминальный ухажёр, тот, которого ты шугалась, как огня, — он обвел сестру долгим, оценивающим взглядом. — Вижу, пара цветастых цацок переменили твой категоричный настрой.       — Ты, как всегда, несёшь чушь — грубую и нелепую, — ответила она, подергивая в волнении серьгу.       — Посмотри на себя. Послушно бежишь навстречу ублюдку, едва не прикончившему твоего единственного брата.       — Ты не знаешь его.       — А ты знаешь?       Злобно обгрызая глазами её лицо в ожидании ответа, брат неожиданно выдал:       — Да ты в него влюбилась.       Сакура вспыхнула и, чувствуя, что краснеет, отвернулась. Хотела было что-то сказать, оправдаться, но потом передумала.       Мэзео, хлопнув по столу ладонью, издал короткий злой смешок.       — Какая же ты дура.       — Думай, что хочешь.       — Неужели ты надеешься, что взаправду ему нужна? Да он тобой попользуется, пережует, как кость, и выплюнет. Ни дня о тебе не вспомнит. Сколько, думаешь, у него было до тебя таких молодых, доверчивых дурочек?       Опалённая стыдом, Сакура невольно отшатнулась, как от удара. Кровь с силой кинулась ей в лицо, выжала из глаз слёзы.       — Ты ничего не знаешь...       — Я знаю, что он — худший из подонков. У него за спиной столько дерьма, что хватит на десяток расстрелов, и всё равно будет мало. Так что не обольщайся на его счёт: если он и тянется за тобой, то только так, забавы ради, потому что хочет залезть под юбку. Если уже не залез.       Обведя её неспокойным, злорадным взглядом, брат безжалостно докончил:       — Дам тебе совет — дери с Учихи всё, что можешь, пока не поздно. Деньги, цацки, жильё получше. Другими словами — устраивай себе наперёд жизнь. Кому ты потом будешь после него нужна, порченная?       Оправившись от минутного замешательства, она глубоко вздохнула. Во влажном взгляде мелькнула решительная злость.       — У тебя язык вперёд ума, Мэзео. Однажды ты наболтаешь им себе на могилу.       Не дожидаясь ответа, Сакура выскочила из дома, и последнее, что она слышала, — летевшие в спину ругательства.       У крыльца поджидала знакомая машина. Она безмолвно опустилась в салон и, безрадостно поприветствовав Хэчиро, отвернулась.       За грузными мыслями незаметно пролетело время. Подъехали к театру. Из-за тёмного стекла автомобиля видела Сакура собравшихся у входа красивых, по-вечернему наряженных людей. Ей услужливо открыли дверь. Краем глаза она заметила у обочины несколько машин, из которых торопливо выскочили охранники. Следом появился Мадара. Прямо в расширенные зрачки Сакуры вонзил он тяжёлый, обжигающий взгляд, и она сглотнула, чувствуя, как жалко учащается в своём обычном ходе глупое влюблённое сердце. Шагнула навстречу.       Он обежал её всю глазами. Короткое мгновение его лицо было отмечено незнакомым волнением, но вот к нему вернулась привычная серьёзность, и он спокойно и холодно огласил очевидное:       — Платье тебе к лицу.       Сакура смутилась.       «Я надела его, чтобы понравиться тебе. Потому что хочу быть красивой для тебя» — простодушно подумала она, но отчего-то смолчала.       Они направились ко входу. Минуя шумную, с интересом заглядывавшую на них толпу, вошли внутрь в сопровождении охраны, быстрым шагом пронеслись сквозь роскошные мраморовые залы. Сакура спиной ощущала летевшие в них жадно-любопытствующие взгляды.       Ложа встретила их тишиной и холодным блеском роскоши. Окинув с балкона бесцельным взором наводнявшийся людьми зал, она невольно зацепилась взглядом за знакомое лицо. Потом ещё одно. И ещё. Несколько охранников расположились внизу, зыркали по сторонам острыми глазами, будто спущенные с цепи псы. Трое других ждали за дверьми ложи.       Обернувшись, Сакура столкнулась взглядом с интересом наблюдавшим за ней со стороны Мадары. Он без труда считал с её лица выражение смущённой растерянности.       — Теперь понимаешь, почему я избегаю людные места? Много мороки.       Мазнув напоследок глазами по толпе, она отошла от балкона.       — И вас это нисколько не тяготит?       — Уже нет.       — Я вам не верю.       Он спокойно усмехнулся. Опустился в бархатное кресло, глазами указав на соседнее.       Сакура покорно села рядом. Чувствуя на щеке чужой неморгающий взгляд, рассеянно поправила волосы, разгладила на коленях сборки собравшегося платья. Наконец, поборов внезапное волнение, приобнажила из-под ресниц зелёные глаза, посмотрела в ответ.       — Как ты красива, — сказал Мадара, обжигая её правдивым, неотрывным взглядом.       В иных обстоятельствах она бы счастливо отозвалась на скупую ласку, но сейчас, придавленная силой брошенных Мэзео слов, лишь жалко и принуждённо улыбнулась.       Незаметно погас свет. Последние шорохи стихли, разговоры оборвались, и жёлтый полумрак мягко сомкнулся над рядами кресел. Оркестр взял первые ноты — тянуще и глубоко.       Сосредоточенно склонив голову, Сакура обратила взгляд на сцену. С внезапно забившимся сердцем пыталась следить за ходом развернувшейся оперы, не давать дороги к сердцу ядовитой тоске, однако в сущности не замечала ни певцов, ни декораций, ни трагической красоты театрального действа. Память упрямо подсовывала ей лицо брата, чуть склонённое набок, презрительно ухмыляющееся.       Она стиснула пальцы, впилась ногтями в обивку кресла, чувствуя вызревавшую в груди большую обиду. Как он мог так просто, так незаслуженно растоптать её крошечную радость? Испортить вечер, который уже сейчас должен был стать самым волшебным в её жизни. Однако страшнее всего было другое. Злые слова Мэзео цеплялись за что-то внутри, находили болезненный отклик. По краешку задымленного чувствами сознания гуляли сомнения Сакуры, её страхи и чаяния, терпеливо ожидая толчка. И толчок был дан, проснулись тревожные мысли. То, что копила, взнуздывала она в душе, вдруг получило ход.       Что, если брат прав?       Она украдкой перевела взгляд на сидевшего сбоку Мадару, неприступно-равнодушного и строгого.       «Что будет, когда я ему надоем?» — опалила её горечью внезапная мысль.       Сейчас он внимателен. Сейчас он щедр, терпелив, даже нежен по-своему. Однако то было лишь временное расположение сильного человека, потянувшегося навстречу короткому, приятному удовольствию. Их связь вела в никуда, попытки наметить совместное будущее казались нелепыми и пустыми, напарывались на тупик.       Это откровение перед самой собой, подспудное и липкое, кольнуло под дых.       Она сглотнула.       На сцене артист взял высокую, надрывную ноту. Зал затаил дыхание. Сакура почувствовала, как что-то сжалось под горлом, но не от восторга, нет, не от того...       — Тебе нравится? — раздался у уха гудящий шепот.       Она испуганно вздрогнула.       — Да, разумеется...       Опираясь на подлокотник, Мадара близко взглянул ей в лицо.       — Однажды и ты сможешь выйти на эту сцену.       — Такое случится не скоро. Это трудный путь.       — Но не для тебя. Только пожелай — и я открою все двери. Тебе останется лишь войти.       Она хотела что-то ответить, но в уголке правого глаза внезапно сверкнула холодная слезинка. Жалко дрогнули в улыбке губы.       — Что-то не так? — нахмурился он, уловив проплывшее по её лицу переживание.       Судорожно глотнув, Сакура шепнула в ответ:       — О чём вы?       — На тебе лица нет.       — Разве? Наверное, расчувствовалась... Уж очень трогательная мелодия...       Сузив косые углисто-чёрные глаза, Мадара медленно отстранился.       Она поспешно отвернулась. Сморгнув набежавшую слезу, обвела бесцельным взглядом метавшихся по сцене артистов. Самый волшебный вечер в её жизни проходил мимо — тихо и незаметно.       Опера приближалась к концу. Наступила развязка. Последние аккорды тяжело прокатились под сводами зала, повисли в воздухе и медленно осели, растворяясь в шуме аплодисментов. Вспыхнул свет, вырвал из полумрака лица, ложи, ряды.       Сакура хлопала вместе со всеми — машинально и безучастно. Ладони её были холодны, мысли — далеко.       — Что с тобой? — вновь спросил Мадара, когда публика начала подниматься с мест.       — Я в порядке.       — Вижу, что нет.       — И что вы видите?       — Что ты весь вечер борешься сама с собой. Косишь на меня винящий, несчастный взгляд.       — Вам кажется.       — Сакура, — обратился он к ней с суровой строгостью. — Я не люблю, когда мне врут.       Она твёрдо выдержала напористый взгляд.       — Хорошо, что я не вру.       Они вышли из ложи, словно чужие друг другу. Мгновенно сомкнулась вокруг охрана, отсекая шумную толпу. В фойе было душно и шумно, пахло духами, табаком и чем-то металлическим.       На улице ночь дышала прохладой, блеклой желтизной отливали после дождя плиты тротуаров, и звёзды на далёком чёрном небе горели ледяным, острым светом. У входа толпились зрители, автомобили, мешались в кучу шумные разговоры.       И вдруг — хлопок. Затем второй. Третий.       Сакура испуганно оглянулась. Кто-то закричал. Началась гибельная паника.       Свист летевших со стороны пуль заставил её упасть на колени, закрыть уши. Россыпью посыпались выстрелы. Толпа взорвалась визгами: люди беспорядочно бросились врассыпную, кто-то неподалёку споткнулся, раздался пронзительный женский вопль.       Она не сразу поняла, что произошло. Потерянно обернулась, чувствуя неотвратимо подступающую панику, и в эту же секунду увидела, как закрывавшего её с левого бока охранника насмерть сразила пуля. Словно подрезанный, он медленно согнулся в коленях и рухнул на землю. С пробитого виска красным лоскутом висела кожа, стекал по лицу кровавый ручеёк.       Она встретилась с убитым распахнутым от испуга взглядом, навсегда запечатлев в памяти стремительно угасший огонёк его объятых звериным ужасом глаз. Ведомая чувством трепетного страха, тронула его за подбородок, и в эту самую секунду, подняв от него взгляд, заметила вдалеке машину, из которой, высунувшись наружу, стреляли по толпе двое.       Ей показалось, будто один из стрелков нарочно прицелился в неё, и она дернулась в сторону. Огонь свинца опалил щёку.       Сбоку придушенно вскрикнула случайная женщина. Упала, скошенная пулей. На правом её боку уродливой кляксой стремительно расползалось красное пятно.       На всё это чудовищное, гибельное действо понадобилось лишь несколько секунд.       В груди всё заледенело, и Сакура зажмурила налитые смертельным страхом глаза, не в силах сдвинуться с места, не чувствуя ничего, кроме звона в ушах.       Вдруг кто-то дернул её назад. Она вздрогнула, ошарашенная от испуга, хотела было извернуться, но, наткнувшись помутнённым взглядом на знакомое лицо Мадары, сама рванулась ему в руки.       — Ты не ранена? — спросил он поспешно, укрывая её, как мог.       Она покачала головой, не в силах пошевелить затвердевшим от страха языком.       Охрана сомкнулась плотным кольцом. Раздались ответные выстрелы, короткие приказы, топот.       — В машину. Сейчас, — бросил он, грубо волоча её за собой.       Она вцепилась в его пиджак, судорожно оглядываясь.       — Но там люди... Они ранены... они...       Чужие цепкие пальцы крепко ухватили её за подбородок, дернули в сторону, заставив развернуться.       — Я сказал — в машину! — рявкнул Мадара громовым голосом. Спешно втолкнул её в салон. Влетел следом.       Машина с визгом сорвалась с места, дернулась вперёд, вырываясь из хаоса криков, стрельбы и паники. Стремительно отдалялись огни театра.       Сакура, вжавшись в спинку сидения, хранила напуганное, мёртвое молчание. Не шевелилась. Перед глазами мелькали разрозненные отрывки случившегося — чужие крики и кровь, стеклянный взгляд убитого охранника.       Она закрыла лицо ладонями, впервые по-настоящему осознавая, в какую шагнула жизнь.       Украдкой взглянула на Мадару.       — Что это...?       — Молчи, — оборвал он её хлёстко.       Лицо его было неподвижно, и ни единый мускул не шевелился на нём, но кипевшая в глазах ярость, немая и страшная, заставила её подчиниться.       Вокруг сомкнулась глухая тишина.       Она сидела неподвижно, стараясь не дышать, отчётливо ощущая напиравшую сбоку волну чужого скрытого бешенства.       Внезапно машина остановилась, и её дернуло вперёд. Со страхом глянув в окно, Сакура заметила затормозившие им вслед автомобили. Вдалеке показалось знакомое лицо Обито.       Мадара спешно распахнул дверь.       — Вези её ко мне, — бросил он водителю, не оборачиваясь.       — Что? Нет, постойте! — в панике подалась она вперёд, схватив его за рукав.       Он сурово откинул её руку. Обернулся, и что-то враждебное, незнакомое шевельнулось в эту секунду в его взгляде.       — Ты поедешь туда, куда я велел. И будешь делать только то, что я скажу. Ясно?       Она покорно отстранилась. Моргнула, стараясь сдержать слёзы.       Хлопнула дверца, и машина вновь тронулась с места.       Сакура припала к холодному окну. Сквозь стекло, мутное от уличных огней, она успела заметить, как Мадара сел в другой автомобиль. Следом — Обито. Дверцы захлопнулись почти синхронно, и кортеж разошёлся, будто рассечённый надвое.       Она откинулась на спинку сидения, закрыла глаза, прислушиваясь к себе, но внутри было пусто и одичало, как в степи. Водитель на неё не оглядывался, сидел недвижимый, будто каменное изваяние, и Сакура не стала с ним говорить, решив, что от этого всё равно не будет толку.       К моменту, когда они добрались до дома, стояла поздняя, обрызганная лиловым светом далёких звёзд ночь. Тишиной повивало пустой двор.       Её встретила знакомая экономка, не задавая лишних вопросов, провела в дом.       — Вам бы, милая, привести себя в порядок..., — протараторила она суетливо, провожая Сакуру до уборной. — Я буду неподалёку, если вдруг понадобится помощь. И надо раздобыть для вас сменное платье, ваше никуда не годится...       Сакура рассеянно кивнула.       Горевшая в уборной лампа обдавала комнату жёлтой вязью неяркого света.       Стоя перед упрятанным в резную раму зеркалом, она невольно вскинула к лицу руку, тронула подсохшую полоску чужой крови, спустилась к обрызганной шее, ключицам. Несколько пятен алело и на платье.       Её накрыло волной тошнотворного ужаса. Сухой спазм захлестнул ей горло, хотелось расплакаться, но она сдержалась. Крутанув до конца ручку крана, спешно умылась, до боли растерла ладонью бледную кожу лица. Попыталась очистить платье, но лишь промочила его до белья.       Снаружи её ожидала экономка.       — Я могу приготовить вам что-нибудь горячее. Вы, должно быть, голодны...       — Нет, — потерянно проронила Сакура. — Не стоит. Благодарю.       — Тогда я провожу вас в гостиную. Отдохните.       Она послушно кивнула.       В гостиной, единственной знакомой ей комнате, осторожно села на край дивана, сложила на коленях ладони. Неприятно липла к груди намокшая ткань платья, холодила кожу.       Вопреки отказу Сакуры экономка принесла поднос с ужином, но он так и остался нетронутым.       Оказавшись одна, наедине с пережитым кошмаром, она устало потерла воспалённые от непролитых слёз глаза. В эту минуту так бестолково, так бессвязно толпились в голове образы. Единственное, что она представляла до режущей боли отчётливо и ясно — свалившегося замертво охранника. Снова и снова мелькало под белесыми веками его лицо, заставляя содрогаться её напуганное сердце.       Она думала о Мадаре. Мысли о нём накатывали, как холодные волны. Впервые за время их знакомства довелось ей столкнуться с жестокой изнанкой его роскошной, всевластной жизни, той, о которой прежде она могла лишь догадываться. То, что влекло её к Мадаре — его спокойствие, уверенность, холодная сила, — всё рождалось именно здесь, в опалённом смертным дыханием мраке, где каждое утро могло стать последним. И если он жил так каждый день, то сколько ещё подобных ночей ждало его впереди — и её вместе с ним?       Глаза невольно метнулись к окну, за которым перекипал в страстях враждебный, непонятный ей мир.       Мадара был где-то там.       Внезапная тревога за его жизнь оттеснила душивший её ужас. Цедились долгие минуты, и после каждой оседало в душе у Сакуры колючее беспокойство. Мысли, лишённые опоры, кружили по замкнутому кругу, цеплялись за самые страшные образы.       Прошёл час, плавно перетёк во второй, а она всё так же сидела в гостиной, насторожившись, вслушивалась, ждала. Дважды заглядывала к ней экономка, мягко предлагая пройти в спальню и отдохнуть, но Сакура упрямо отвечала отказом.       Наконец, спустя целую вечность, ей почудился далекий звук мотора. Подскочив на ноги, она бросилась к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Во двор въехала машина, остановилась у крыльца. Сначала вышел Обито, быстрым, собранным движением огляделся по сторонам. Следом показался Мадара. Живой.       Она облегчённо вздохнула, словно выдернули из груди больно кровившую занозу. Неспешно отступила от окна, провела ладонями по щекам, словно проверяя, на месте ли она сама.       Шаги в доме раздались не сразу. Прошло несколько долгих, мучительных минут, прежде чем распахнулась дверь, и Мадара вошёл в комнату. Спросил с порога:       — Почему ты не спишь?       Сакура с растеряно-бледным лицом двинулась было навстречу, но замерла.       — Что?       — Почему не спишь? Время заполночь.       — Как я могу уснуть после случившегося?       Он не ответил. Прошёл к столу, потянулся к графину, налил и спокойно выпил.       — Тебе не о чём беспокоиться. Я со всем разберусь.       Поражённая его легкомысленным равнодушием, Сакура не сразу нашлась с ответом.       — Что значит «не о чём»? В нас стреляли! Погибли люди! — произнесла она сдержанно и раздельно.       — Такое случается.       Мучившее её переживание смыло волной внезапного гнева. В груди сердце, будто очнувшись, стукнуло возмущённо и сильно, несколько раз подряд.       — Может, с вами и случается, а для меня в новинку, чтобы по мне палили из обоймы.       — Это больше не повторится.       — Вы не можете это знать, — возразила она упрямо. — Кто это был? Почему стреляли?       Раздражённый её напором, Мадара обернулся к ней строгим лицом.       — Пока не знаю, — признался он. — В городе немало тех, кто не прочь от меня избавиться. На меня дали наводку.       И вдруг, отставив стакан, медленно двинулся ей навстречу. Обвёл внимательным, парализующим взглядом.       — Ты говорила кому-то, куда и с кем собираешься?       Сакура сглотнула. Чувствуя в его голосе опасную, незнакомую ноту, неосознанно попятилась к стене.       — Может, брату? — докончил он спокойно, остановившись напротив.       Сердце обдало ледяным ужасом.       Она побледнела.       — Нет, — солгала бессознательно. — Я улизнула из дома незаметно. Он не знает, где я.       Какое-то время Мадара не сводил с неё обличавшего взгляда чёрных, сухих глаз.       — Хорошо, — произнёс он тягуче и, притянув её к себе, обнял за худые плечи. Мазнул поцелуем по растрёпанным волосам.       Сакура сглотнула, не в силах пошевелиться. Тихо и властно сковал её новый страх.       — Уже поздно. Экономка покажет тебе твою комнату, — сказал он, отстранившись.       — Хорошо, — ответила она и осторожно добавила: — Я смогу вернуться домой завтра?       Мадара взглянул на неё свысока.       — Нет, — ответил холодно-сдержано.       — Но почему?       — Разве не ясно? Те, кто стрелял сегодня, бродят на свободе и жаждут докончить начатое.       — Но стреляли в вас, — смущено возразила она. — К чему им я?       Он раздражённо взметнул бровь, вынужденный объяснять очевидное.       — Чтобы подобраться ко мне. Взять на крючок.       — Через меня? — звякнула она невесёлым смехом. — Это глупо. Я — никто.       Они столкнулись глазами, и в эту секунду будто смягчился неумолимо-холодный взгляд Мадары.       — Как ты слепа, Сакура, — сказал он серьёзно, погладив её бледную-розовую щёку.       Она легонько подалась навстречу, и столько было в ней невысказанных, но почему-то терзавших её чувств, противоречивых и двойственных, что шла кругом голова.       Позже услужливая экономка проводила её до нужной спальни, к которой прилагалась собственная уборная. Разбитая и усталая, Сакура опустилась в наполненную ванну и наконец расплакалась. Плакала горько, как ребёнок, уткнувшись в колени. Смыв с себя остатки крови, нехотя вышла из воды, и ощущение липкой влажности тут же сменилось колючим холодком.       В комнате на кровати её ждала бог весть где раздобытая ночная сорочка. Она надела её и, юркнув под одеяло, попыталась уснуть, но беспокойные мысли разметывали сон, и она ворочалась, вздыхала, не находя себе места. Отголоски недавнего страха щемили ей сердце.       Она закрывала глаза и вновь переживала кошмар минувшего вечера: крики и выстрелы, смертный ужас. Её ошеломляло то, с каким чёрствым равнодушием отнёсся к произошедшему Мадара, будто неудавшееся покушение было привычной нормой. Его холодная собранность, безразличие к чужой боли переворачивали наизнанку её сознание, в очередной раз доказывала, что он был человеком, для которого жестокость — часть обычного уклада жизни. Но даже так, умом сознавая всю явную порочность его натуры, доверчиво тянулась к нему Сакура, обманывалась, пытаясь отыскать ему оправдания, и сама понимала, что обманывает.       В запутанном сердце смешались любовь и презрение к себе. Она размышляла — если её манит к Мадаре, неукротимо-злому, кровожадному человеку, быть может, и в ней самой есть что-то скверное, то, что отзывается на его тьму? Иначе чем объяснить пугающую перемену её отношения, то, как бродило, цвело в душе запретное чувство.       Ей вспомнились его глаза, когда он упомянул Мэзео, и она невольно содрогнулась, чувствуя неотвратимо подступающую тревогу. Мог ли брат дать на них наводку? Она мотнула головой, отгоняя страшную мысль. Нет. Подлость верховодила поступками Мэзео, но она же уступала его трусости. Ему бы не хватило духу рисковать собственной жизнью ради мелкой расправы; во всяком случае, так успокаивала себя Сакура.       Память подсунула отрезки брошенных им в последнюю встречу слов — обидных и подлых. Она поглубже зарылась в одеяло. Чувство одиночества и ненужности ударило в полный мах, вызвало противную дрожь вдоль спинного хребта. С большой, неизведанной доселе изнуряющей любовью тянуло её к Мадаре, и мысль о том, что любовь эта может быть невзаимна, что его чувства — лишь блеклая тень её собственных, и по окончании любовной интриги он оставит её, наигравшись, вызывала у неё обиду вперемешку со злостью.       Охваченная противоречивыми, сложными переживаниями, ощущая себя потерянной и жалкой, поднялась Сакура с постели. Шагнула к двери. Взвешивая неоформленное, явно сумасшедшее своё решение, потянула за ручку и, почти не дыша, выскользнула в коридор.       Было темно и тихо. Длинный проход тянулся вперёд, растворяясь в подсвеченном ночниками полумраке. Босые шаги тонули в ковре. Она шла, ведомая нездоровым желанием быть ближе к источнику своего страха и притяжения. Осторожно попробовала толкнуть одну дверь — та не поддалась. Вторую — заперта. Сумасбродное сердце гоняло по венам кровь, стучало остро и сильно, будто она совершала что-то запретное.       Наконец одна из дверей тихо подалась.       Сакура затаила дыхание и шагнула внутрь.       Комната утопала во тьме. Из-за плотных штор упрямо просачивалась внутрь серебристая полоска лунного света, слабо вырисовывая очертания мебели.       Она сделала ещё шаг, горячечными глазами вглядываясь в темноту, и различила кровать, на которой лежал человек. Ступая на носках, сама до конца не ведая, что творит, двинулась вперёд. Остановилась у изголовья, наклонилась, всматриваясь.       Скупой свет тушевал чужое лицо, делал черты его невнятными, но даже так, в лиловой рыхлой темноте, видела Сакура, что пролегала на нём привычная строгость, словно и во сне не позволял себе Мадара расслабиться до конца.       Она нагнулась ближе, ощущая странную, необъяснимую власть над этим коротким моментом.       И вдруг — рывок.       Цепкие пальцы плотно сомкнулись у неё на запястье. Мир качнулся, и она едва успела вскрикнуть, как оказалась поваленной на кровать. Чужая тень нависла над ней, рука сжала горло — быстро и жёстко.       Сакура задохнулась. В расширенных, освоившихся с темнотой зелёных глазах кипел страх.       Мгновение — и хватка ослабла.       Мадара замер, вглядываясь в её лицо. Узнал.       — Сакура? — выдавил он глухо. Моргнул. Глаза ему лепила вязкая темнота.       Она осторожно кивнула, и он отстранился. Провёл рукой по лицу.       — Никогда больше так не делай.       Она вновь кивнула. Села на кровати. В поредевшей темноте белел чужой, обнажённый по пояс силуэт. Сакура вспыхнула от внезапного, неловкого стыда, поспешно отвернулась.       — Что-то стряслось?       — Нет, — собственный голос показался ей незнакомым.       — Тогда зачем ты пришла?       Судорожно глотнув, она ответила не сразу.       — Хочу спросить… — запнулась, собираясь с мыслями, переступая через саму себя. — Тогда, в машине, вы сказали, что я — не мимолётное озорство. Это правда?       Он моргнул, на мгновение растерявшись, будто силился вспомнить, о чём шла речь.       — И ради этого ты прокралась ко мне в ночи?       — Отвечайте.       — Вот, значит, что тебя беспокоит. Что подлый бандит, как водится, поиграет и бросит. Кто навязал тебе эти мысли?       — Никто. Я сама хочу знать.       — Ну разумеется.       Чувствуя нарастающий стыд за всю нелепость и безрассудство своего поступка, она отвернулась, надумывая позорно удрать, но чужая рука вмиг сомкнулась у неё на плече, припечатала к изголовью. Мадара нагнулся к ней, и от его близости заблудала в животе предательская судорога.       — Я уже говорил, но раз ты хочешь услышать снова, повторю: ты — не мимолётное озорство. Не прихоть. И не увлечение, — масляно блеснули в темноте чёрные глаза. — Я не трачу время на то, что не имеет для меня значения. Не беру под защиту, не ввожу в свой дом и не позволяю быть рядом тем, кто для меня пустое место. И если я сказал, что ты мне нужна, — значит, так оно и есть.       Она вздохнула, чувствуя, как колкое приятное тепло докатилось до сердца.       Быстро взглянула на него из-под дрожащих ресниц.       — Я… — начала она тихо, дрожа губами от смущения. — Я хочу сказать… и буду говорить не вам, а тебе… Потому что… потому что это глупо — говорить такие вещи «вам», — краска стыда залила её лицо. Набредавшие на язык слова казались нескладными и наивными, и всё же она продолжила, понимая, что глупо и некуда отступать: — Ты… ты силой навязался в мою жизнь, стал поперёк пути, и это должно бы меня злить… и злило! Но теперь я так к тебе привязалась, так сама приросла, что мне страшно.       Она сглотнула, встретившись с направленными на неё в упор бездонными глазами. Призналась бесхитростно и правдиво:       — Меня пугают твои убеждения. То, с какой простотой ты играешь своей и чужими судьбами. Ты… плохой человек. Когда я думаю о той стороне твоей жизни, на которую ты меня не пускаешь, у меня кровь стынет… И всё же сегодня, сидя там, в гостиной, я так боялась за тебя, за то, что ты можешь умереть. Я невольно задумалась, сколько было таких ночей в твоей жизни. И сколько ещё их будет?       Мадара молчал. В темноте почти не видно было его лица, и Сакура не понимала, получалось ли у неё донести до него бессвязицу метавшихся в уме мыслей.       — Я не могу быть бесстрашной, как ты.       — Тебе и не нужно, — усмехнулся он в ночную мглу.       — И безучастной тоже, — она сглотнула. — Я не хочу, чтобы ты убивал людей.       — Я убиваю лишь тех, кто хочет убить меня. Это равный бой.       — А как же «сопутствующий ущерб»?       — Те горничные — досадное исключение.       — Неужели ты не хочешь жить по-другому? — допытывалась она, невольно подаваясь вперёд. — Открыто и просто, где шаг — это просто шаг, а не тщательно спланированный манёвр?       — Нет, — усмехнулся он без промедления, и в его тоне пробивались неприкрытые ноты снисходительности и высокомерия. — А даже если бы хотел — не смог бы. Это не детская игра, Сакура, из которой выходят, когда надоело. Это — выверенная система со своей властью и своими порядками. И люди, подобные мне, покидают её только ногами вперёд. А я, ты удивишься, ещё планирую пожить.       Она нахмурилась. Упрямая складка легла ей меж бровей.       — Что хорошего в такой жизни?       — Размах. Люди живут, как заведено, по крупицам собирают свое мизерное счастье, а мне достается все и сразу.       Он воровато повёл широкими зрачками, обвёл её всю наглым, бессовестным взглядом, и Сакура замерла, не дыша.       — Не мучься, пытаясь найти мне оправдание. Я не заложник, а полноправный хозяин своей судьбы. Я люблю власть, люблю опасность и риск и не скрываю этого. Как хочешь, так и суди меня, — чужие губы согнулись в неопределённой, блуждающей усмешке. — Я не мечтаю о посредственной жизни. Это тёплая клетка для тех, кто боится жить по-настоящему.       — По-настоящему, как ты? Одиноко и мнительно?       — Я не одинок.       — Разве?       Он скупо улыбнулся в темноту.       — Ты со мной.       Жалостью и любовью дрогнуло девичье сердце.       Сакура сглотнула. Недолго погодя, будто разрешая своё сомнение, подползла ближе, бережно коснулась чужого лица.       Мадара смотрел на неё, не моргая, будто удерживая дыхание.       — У тебя в глазах всегда какая-то злоба, — проронила она с задумчивой откровенностью.       — Я злой человек. Разве я не говорил?       — Не помню. Возможно…       Чувствуя, как сохнет во рту и в свинцовом звоне раскалывается голова, она подалась навстречу. Воровато повела глазами по строгой полоске губ и, ведомая каким-то неосознанным, глубинным инстинктом, оставила летучий поцелуй на линии челюсти, а потом ещё, и ещё, осторожно подбираясь к уголку рта. Словно проверяя, как далеко заведёт её внезапная лихость, приоткрыла сомкнутые губы, коснулась языком тёплой кожи, и вдруг — рывок. Чужая рука по-хозяйски ухватила её за подбородок, подтянула ближе. Столкнулись в жадном, голодном поцелуе губы, и Сакура с послушной торопливостью отозвалась на иступлённую ласку, зарылась пальцами в непослушные вихрастые волосы. Всё в ней горело, дымилось от острого непреодолимого желания быть ближе. Боясь утратить навеянную возбуждением смелость, она спешила, сама не ведая, куда и для чего: дрогнувшими пальцами огладила сильные, жилистые плечи, коснулась груди, ощущая, как гулко бьётся в ладонь чужое неспокойное сердце.       Мадара выдохнул ей в рот. Зажатый в кулаке дикого, разнузданного чувства, толкнул её к изголовью. Обвёл задымлённым желанием взглядом. В рыхлой темноте виднелась скрутившаяся на бёдрах сорочка Сакуры, её снежно-белые, бесстыдно раскинутые ноги. Он сглотнул. Идя на поводу слепого, плотского инстинкта, надвинулся ближе, коротким рывком развёл ей колени. Не встречая сопротивления, коснулся бархатистой кожи бедра, огладил с ревнивой грубоватой лаской.       Она тихонько вздохнула. Чувствуя трепет скрутившейся в животе судороги, послушная распутной воле своего тела, откликалась на каждое движение, целовала Мадару оголтело и жадно, в эту секунду готовая отдать ему всю себя без остатка, желая делить с ним мятежную свою любовь.       Влажно мазнув губами по чужому подбородку, она слепо потянулась за новым поцелуем, когда он неожиданно отстранился.       Скрестились в темноте в упор наставленные друг на друга взгляды.       Тяжело переводя дыхание, Мадара провёл ладонью по лицу, бессмысленно пытаясь стряхнуть налипшее возбуждение. Какое-то время молчал, приводя в порядок бестолковые, обмякшие мысли.       Наконец, с трудом владея языком, порвал возникшее молчание:       — Иди к себе.       Сакура моргнула, борясь с овладевшей ею одурью.       — Я что-то сделала не так?       — Я сказал — к себе.       — Что!? Нет!       Он ворохнул на неё взбешёнными глазами.       — Тогда уйду я, — отвернулся, намереваясь воплотить в жизнь угрозу.       Сама над собой не властная, действуя наперёд ума, Сакура рванулась к нему, поймала неподатливые, чёрствые руки, потянула назад. Мадара замер. Оправившись от секундного замешательства, перехватил по-птичьи хрупкое запястье, чувствуя, как напряжённо пульсирует в руку чужая жилка.       — Растеряла последние здравые мысли? Не понимаешь, куда всё ведёт? — спросил он протрезвевшим тоном.       Сакура полыхнула вишнёвым румянцем.       — Ты не случайная девка, чтобы вот так делить с тобой ночь. Это неправильно.       Оправившись от смущения и обиды, она сузила глаза.       — А ты, выходит, правильный? Благородный? — выдернула руку. — Чудные границы у твоей совести.       — Осторожнее, Сакура.       Она приблизилась, и Мадара видел, как, словно от ветра, дрогнули в темноте её ресницы.       — Если ты уйдёшь сейчас, я больше никогда на тебя не взгляну. Слышишь? — сказала она гневным голосом, вонзая ему в глаза решительный взгляд.       Короткое смятение коснулось его лица. Он смотрел на Сакуру, не отрываясь, чувствуя, как давит в спину зыбкая темнота.       Где бы ни зарядилась она этой нахальной смелостью, её хватило на то, чтобы нагнуться к нему вплотную, замереть, едва не касаясь бесстыжими губами его собственных губ. Воздух между ними будто раскалился до предела, загустел, напитанный невыплеснутым возбуждением. Последние трезвые мысли разметывались в уме у Мадары. Единственное, о чём мог думать он отчётливо и ясно, — о застывшей напротив женщине, губительно красивой, целиком готовой отдаться ему. Чужой короткий, призрачный вздох прошёлся по краюшку его верхней губы, и в эту секунду, ощущая, как окончательно рвёт плотину сдержанности простое, плотское желание, он дёрнулся вперёд, смял в поцелуе тёплые губы. Сакура подалась навстречу. Неистовствуя в первой своей любви, отзывалась на каждое касание, горела бесстыдным пламенем.       Он прижал её к себе послушную, полыхающую жаром, ощущая, как бешено стукнулось в грудь через ткань сорочки чужое оголтелое сердце, раз, другой. Мазнув влажным поцелуем по раскрасневшимся губам, попутно отвёл в сторону подбородок, коснулся ртом белой шеи, спустился к ключицам.       Чувствуя, как грубовато прошлись по коже острые зубы, Сакура не сдержала сбивчивый вздох. Невольно выгнулась навстречу, вскинула к затылку руки, набивая промеж пальцев непослушные волосы. Волнительные колючие мурашки проворно осыпали её тело, и в тот момент, когда она, перехватив в темноте помутнённый, масляный взгляд, потянулась навстречу, Мадара рывком повалил её на кровать.       Распластанная, вся в чужой власти, она судорожно сглотнула.       Горячая ладонь опустилась ей на колено, огладила широким, медлительным движением, а после, нахально устремившись вверх, сжала бедро.       Казалось, объявшая их кисельная темнота усыпила на время её чувство стыда, однако в эту секунду, ощущая, как блуждают по ней голодные глаза, Сакура невольно вспыхнула.       Уловив проплывшее по её лицу смущение, Мадара нагнулся к ней ближе, потёрся носом о висок.       — Зря ты не ушла, — ухмыльнулся он в темноту. — Теперь — поздно.       Одурманенная происходящим, она не успела ответить.       Сошлись в очередном сбивчивом, глубоком поцелуе губы.       Чужие пальцы, проворно нырнув под сорочку, заскользили по животу, по рёбрам, огладили каждое, ощущая, как доверчиво ворохнулось в ответ девичье сердце. Не прекращая беспорядочные, хлёсткие поцелуи, Мадара собрал в кулак сбившуюся выше колен хлопковую ткань, нетерпеливо стянул через голову, оголяя красивое, молодое тело.       В эту секунду, опалённая стыдом, чувствуя острую свою уязвимость, Сакура в порыве стеснения попыталась прикрыться. Тонкие руки метнулись вверх, но были перехвачены и прижаты к постели.       Нависнув над ней дымчатой тенью, Мадара в секунду обежал всю её жадным, нагло оценивающим взглядом. Столько непринуждённого изящества и правдивой робости было в лице Сакуры, так непередаваемо красиво было её тонкое, юное тело, что он, пренебрегая её явственным смущением, торопливо согнулся, мазнул губами по шее, по впадинам ключиц, по тёплой, мягкой груди.       Она порывисто вдохнула густой, будто разом погорячевший воздух. От захлестнувшего её трепета пробежала вдоль позвоночника мелкая дрожь, скрутилась узлом между ног, где всё горело незнакомым бесстыдным пламенем, требовало развязки, прикосновения.       Словно услышав путавшиеся в её голове скользкие, беспорядочные мысли, Мадара надавил на упиравшееся ему в бедро колено, и тогда она, ножницами разведя белые ноги, пустила его к себе вплотную. Дрожащими руками ухватилась за покатые плечи, притянула ближе, соприкасаясь своей грудью с его, горячей и твёрдой. Потёрлась носом о границу волос за ухом.       Чужие пальцы летуче прошлись по её бедру, скользнули выше и, наконец, коснулись между ног.       Сакура застыла. В распахнутом взгляде смешались стыд и возбуждение.       Усмехнувшись её внезапной робости, Мадара зверовато прикусил ей губу и тут же втянул во влажный, до дурноты распутный поцелуй.       Последние трезвые мысли покинули её разум, сметённые силой толкавшего её в спину желания. Порывисто целуя сухие, пахнувшие табаком губы, она призывно подавалась навстречу ласкавшей её руке. Вспышками зигзагистой молнии проносилось по телу удовольствие, всё сильнее разгорался бушевавший в ней огонь нетерпения и примитивного животного желания получить своё.       Глядя на неё, порочную, раскинутую под ним с бесстыдно-жадными, красными губами, Мадара чувствовал, как сохло во рту, как пухла от зудевшего желания пустая голова. Похоть слизала все его мысли, не оставила ничего, кроме тяжёлого, нестерпимого жара, словно не кровь бежала в эту секунду по его венам, а раскалённое марево. Не было мочи терпеть сладкую пытку. Он отстранил руку и, тенью склонившись над ней, пошире развёл ей колени. Прильнул, чувствуя влажное тепло чужого податливого тела. В направленном на него из-под ресниц взгляде мешались страх со смущением. Это пьянило, будило лёгкое сочувствие. Он успокаивающе прижался губами к её виску, жалея, с непривычной лаской огладил растрёпанные по подушке розовые волосы. Толкнулся.       Почувствовав резнувшую в животе боль, Сакура мучительно содрогнулась, голыми руками охватила ему шею, и, видно, так дрожали на его плечах эти бедные руки, что дрожь их передалась и Мадаре.       — Сейчас станет легче, — прохрипел он в темноту.       Сакура кивнула.       Новый поцелуй заглушил её жалобный стон.       Движения, размеренные и сдержанные, содрогали каждую напряжённую мышцу, несли странные, незнакомые прежде ощущения, словно где-то на задворках кусавшей её боли пробивалось на волю другое настырное, сильное чувство. Не размыкая на шее рук, она подалась ближе, губами коснулась чужого плеча, любовно и ласково, в это мгновение покорно готовая претерпеть любую боль, лишь бы быть рядом, гореть одним бесстыдным пламенем.       Одолеваемый неумолимой жаждой, по природе своей пылкий и грубый, Мадара быстро утратил показную сдержанность. Целуя Сакуру в висок, подался вперёд, провёл ладонью по спине, ускоряя темп, весь охваченный необычайным, сумасшедшим жаром. Движения перетекли в беспорядочные, стремительные рывки, и она отдавалась им во власть со всей бурной, незнакомой ей прежде страстностью. В какой-то момент, окованная противоречивыми, сильными чувствами, укусила его в плечо, судорожно вздохнула.       Чувствуя приближение скорой развязки, Мадара прижал её к себе до хруста и держал долго, пока не схлынула последняя помрачающая волна бесстыдного наслаждения, голой грудью чувствовал, как билось её беспокойное, одурелое сердце.       Наконец всё кончилось.       В молчании он лёг рядом, прикрыл глаза. От спутанных волос Сакуры тёк нежный, тонкий запах. Она лежала, запрокинув голову, рвано дыша полуоткрытым ртом.       Комната погрузилась в сонную тишину, взлохмаченную горячим дыханием случившегося между ними безумия.       Вклиниваясь помутневшими, смятенными глазами в темноту, Сакура думала о произошедшем отдельными несвязными кусками, когда опустившаяся ей на плечо чужая рука вернула её в реальность. Огладила с ласковой властностью.       Она несмело повернула голову. В направленном на неё взгляде алмазно отсвечивала ночная мгла.       — Давай-ка ты покопаешься в себе завтра, — усмехнулся Мадара, внезапно притянув её к себе, мимолётным поцелуем коснувшись волос.       Она сглотнула. Пряча смущённый, растерявший былую смелость взгляд, неуверенно опустилась головой на чужую грудь. Под звук мерно бьющегося сердца, измотанная физически и нравственно, не заметила, как провалилась в сон.