Глава 1

Всё неправильно с самого начала. Как если бы кто-то пытался забить на свободное место неподходящий выемками на краях кусочек головоломки. С того самого момента, когда Билл снова появляется на её пороге и объявляет, что Рассела Эджингтона больше нет. Не объясняет, как они это сделали, не говорит, где Эрик, и предлагает ей прогуляться. Поговорить, наконец, растворяясь в безопасной ночной тишине. Обещает быть джентльменом и, робко улыбаясь, добавляет, что коснётся только кончиков её пальцев, чтобы взять за руку. И всего прочего, только если она захочет. Если позволит ему. Нет, всё точно не так, как было раньше. Не как было до того, как всё покатилось к чёрту, и уж точно не подходящее под маняще-сахарное «давай начнём сначала». «Давай просто попробуем ещё раз». Всё будто… вывернуто швами наружу, и ей никак не поправить это. Не разобраться, как это вышло и почему. Нет, всё определённо точно не так. Всё кажется хуже. Не так, как было тогда, при их кривом и неправильном знакомстве. Это как сравнивать украдкой прихваченный кусок яблока с верхушки ещё не остывшего пирога и убийство соседкой собаки, которая просто повиляла хвостом. Сьюки чувствует себя этой самой собакой. Несчастной дурой, которую только что ударили ни за что. За то, что поверила и доверилась. Начать заново, как и предлагал Билл. Их «заново» началось сразу после того, как, прогулявшись вдоль старого кладбища, он потянул её в свой старый дышащий запустением дом. Ей бы задуматься, но... Сьюки просто шла, глядя ему в глаза и едва ощутимо сжимая прохладные пальцы, поглаживающие её ладонь. Грубоватыми подушечками и кромками коротких гладких ногтей. Сьюки отчаянно верит в этот момент. Верит, что у них выйдет. Что справятся. Забудут обо всём случившемся кровавом дерьме и смогут оставить его позади. Есть только они двое. Только его тёмные, будто бы всё-таки загипнотизировавшие её, глаза. Только предвкушение и холодок, стекающий по спине из-за слишком тонкой кофточки, накинутой поверх лёгкого хлопкового платья. Билл галантно открывает входную дверь, пропуская её вперед. Билл щёлкает древним почерневшим от времени замком и запирает её внутри. Со скрипом дверных петель что-то скрипит и ломается внутри самой Сьюки. Потому что Билл запирает её вместе с облачённой в траурное платье и шляпку с вуалью Софи-Энн. Сьюки не видела её ни единого раза. Сьюки узнаёт её по взгляду и движениям. По горделивой осанке и кольцам, надетым поверх тонких шёлковых перчаток. И по короткому почтительному поклону, что дарит ей Билл. Сьюки не говорит ни слова и не пытается отстраниться, когда эта холеная смертоносная кукла касается её лица и двумя пальцами поднимает его за подбородок. – Выглядит довольно приемлемо. Если не сравнивать с моей дорогой Хедли. Королева демонстративно вздыхает и дует алые губы. Королева, должно быть, по-своему скучает. Как коллекционер, вынужденный расстаться с особо ценным экспонатом. Сьюки не двигается. Сьюки, кажется, даже не думает, только теребит ладонями подол своего легко мнущегося хлопкового платья. Она. Не. Верит. Она, должно быть, задремала на уютном безопасном диване в гостиной. И вместо являющегося к ней во снах насмешливого Эрика забрела совершенно в какой-то неправильный кошмар. Лучше бы это был неторопливо расстёгивающий своими длинными пальцами брючный ремень Нортман. Лучше во много-много раз. Сьюки украдкой впивается в сгиб фаланги указательного пальца криво сколотым серебряной цепью ногтем. Это не помогает. Она чувствует давление на кожу и нечто совершенно непохожее на боль. Больно ей сейчас по-другому, иначе. Горит за рёбрами, которые вот-вот треснут, будто бы от удара укреплённой сталью ботинка или кулака. Её много били за последние несколько месяцев. Но, кажется, никогда так, как сейчас. Без уродливых рассекающих кожу ран и багряной льющейся крови. Она поворачивает голову и смотрит на Билла. Она не спрашивает. Сосредотачивается на том, чтобы дышать и медленно сглатывать. Это то, что она сейчас может. Ни больше ни меньше. – Ты будешь в безопасности. Никто не обидит тебя при дворе королевы. Странно спокойно обещает ей Билл, и Сьюки хочется рассмеяться и отвесить ему хлесткую пощёчину. За то, что он сделал это ОПЯТЬ. Хочется, чтобы эта самая королева перестала осматривать её, как только что купленную лошадь. – Кроме самой королевы? – наконец подает голос Сьюки, и обтянутые шёлком пальцы снова обхватывают её подбородок. – Это ты хотел сказать, Билл? Софи-Эн одного с ней роста, но из-за каблуков кажется выше. Софи-Эн будто думает о том же и опускает взгляд, оценивая чужие жёлтые балетки со сбитыми носами. Сьюки их любит. Сьюки знает, что если её увезут в «безопасное место», то больше никогда не наденет их или одни из своих кед. Сьюки сама станет наряженной куклой с фарфоровой кожей и мастерски уложенными локонами. Всё это будет крайне дорого. Куда дороже её короткой, в одночастье обесценившейся жизни. Совсем как пиво по воскресеньям в «Мерлотте». Три года жизни по цене одного. Сьюки понимает, что Билл, должно быть, действительно любит её по-своему. Кажется, он подавлен и не может смотреть ей в глаза. Но может стараться держаться поближе и даже коснуться её опущенной руки. Билл, верно, действительно влюбился в неё. Влюбился, но не настолько сильно, чтобы пойти против своей королевы. Или, может, он и не собирался против неё идти? Может, для него всё верно? Как и должно быть? В его покорёженном обращением и галлонами выпитой крови сознании. Сьюки знает, что не сможет бороться с ним. Не сможет бороться с обоими. Слишком истощена. Слишком глупая для того, чтобы прихватить с собой сумочку с баллончиком, заряженным коллоидным серебром. Она не может заставить себя разозлиться. Всё ещё нет. Даже когда Софи-Эн наконец отпускает её и отходит к тяжёлому напольному зеркалу. Полюбоваться на свой макияж и бледную длинную шею. – Уже не терпится побаловать солнечным светом мою прекрасную кожу. Возможно, мне даже стоит купить яхту. Сьюки отстранённо думает о том, что королева действительно красивая. Как мраморная статуя, в которой никогда не было и не будет ни капли тепла. – Ты не можешь меня забрать, – вдруг необычайно яростно шепчет Сьюки. Её кулаки наконец сжимаются. В этот раз ногти делают ей больно, тонкими кромками терзая ладонь. Ей нужны все силы для того, чтобы заставить себя выдохнуть это. – Я принадлежу Эрику Нортману. Это её соломинка. Насмешливый ублюдок Эрик. Билл дёргает уголком губы и каменеет. Билл, должно быть, кожей чувствует накатившее на неё отчаянье, и потому пытается быть мягче. Сдержаться и не дернуть её на себя, спрашивая, какого хера она мелет. – Он не придёт за тобой, Сьюки, – негромко говорит он, касаясь её руки. Пытается разжать маленький кулак, чтобы перехватить её пальцы. – Больше нет. Софи-Эн всё ещё перед зеркалом. Наблюдает за ними через потемневшее стекло и покусывает свою и без того полную алую губу. Ей любопытно. Должно быть, Билл не счёл нужным упомянуть о их так и не случившемся треугольнике. Сьюки не могла даже думать, что Эрик поступил с ней правильно. Но Эрик хотел её для себя, а не потому, что выполнял задание королевы. У Эрика не было чёртовой миссии. Только похоть и жажда обладания. Только желание трахать её, кусать и пить её кровь. Возможно, стоило бы рассчитывать ещё на массаж и маникюр вместе с Пэм в свободный вечер. Сьюки врезала бы кому угодно ещё пару часов назад, если бы ей сказали, что это кажется ей даже неменьшим злом. Это кажется ей почти приемлемым. Быть его. Такой же значимой, как его тачка или любимые кожаные штаны. Конечно, не настолько, как Пэм или Фангтазия. Конечно, это всё имело бы больше значения, если бы не то, что сейчас говорит Билл. – Я похоронил его вместе с Расселом, – Сьюки давится выдохом, застрявшим в горле, не высказанным «зачем» и криво выведенным в сознании «он бы не…». Сьюки не понимает даже, хочет выплюнуть это потому, что действительно так думает, или потому, что ей просто нужно возразить в ответ. Она будто совсем глупая и не знает смысла слов «похоронил» и «никогда». – Он пробовал твою кровь. Никто не должен знать, насколько ты важна. – Кроме тебя и королевы? – О, милая. Билл не будет из тебя пить, – Софи-Энн будто бы не издевается. Утешает её, но в ответном взгляде, переданным отражением, не получает ни радости, ни восторга, скучнеет и возвращается к своему отражению. – Но может трахать в свободное время. – А если я не захочу? Сьюки даже не знает, зачем спрашивает. Её мнение здесь не в счёт. Её мнение? Это так… блеяние маленькой белокурой зверушки. Софи-Энн оказывается рядом так быстро, что Сьюки вздрагивает против воли. И ещё раз, когда её больно щипают за щеку, нелепо оттягивая её в сторону. Проверяя кожу на прочность. – Ну всё, хватит этой дешёвой драмы. Мне нужно вернуться во дворец. Разобраться со всем этим бардаком и попробовать наконец эту маленькую глупую фею. Билл кивает и протягивает Сьюки руку. Когда она пытается пятиться, вздыхает и, сжав челюсти, сокращает жалкие два шага между ними и берёт её уже за плечо. Куда твёрже, чем раньше. Разворачивает её, не обращая внимания на её глупые попытки упереться пятками в пол, и ведёт к дверям. Софи-Энн в это время поправляет свой макияж и грациозно поворачивается на каблуках. Билл держит крепко. Тянется к скрипящему замку, но засов отскакивает сам. Сьюки выдыхает так, будто бы только что вынырнула из воды. Эрик покрыт бетоном чуть более, чем полностью. Эрик держит руки в карманах и выглядит расслабленным. Достаточно расслабленным для того, чтобы оторвать кому-нибудь руки и не заметить. Сьюки не знает, насколько стара королева. Но она пятится обратно, в ветхий тёмный дом. – Ты сказал её величеству, что магии крови хватит только на несколько минут? – Эрик обращается к Биллу. Неспеша поднимается выше и глядит на него исподлобья. – Или наделся, что королева узнает об этом уже после того, как примерит бикини? Билл сглатывает. Сьюки начинает подозревать, что в этом и был его новый план. Всего-то немного подождать и спалить эту надменную суку под лучами солнца. План, в котором не нашлось места для мнения Сьюки. – Почему меня не удивляет твоя небрежность, Билл Комптон? Королева разве что не шипит. Пригибается и немного отводит руки. Как если бы была готова броситься прямо на Эрика. На Эрика, чьё холодное спокойствие приятно так же, как обёрнутый полотенцем пакет со льдом, прижатый к пылающему лбу. «Если бы», понимает Сьюки. «Если бы» очень далеко от того, что Софи-Энн может или реально готова сделать. – Она сказала, что моя. Эрик напоминает. Эрик говорит это, не повышая голоса и всё ещё держа ладони в твёрдых от строительного раствора карманах. Вампиры так хорошо слышат. Или чувствуют. Эрик определённо хорош и в том, и другом. В том, чтобы определить, насколько его-не-его глупая Сьюки облажалась, просто в очередной раз поверив томному обещающему взгляду. Она закрывает глаза. Дышит через нос и надеется, надеется, надеется. Что когда-нибудь она сможет выбросить всех этих проклятых кровососов из своей жизни. Надеется, что сейчас её меньшее, покрытое серым налётом зло вывернет эту холёную дрянь наизнанку, и Сьюки сможет наступить на то, что от неё останется своим плоским каблуком. Вернуться к себе домой. Но она всё ещё с Биллом. С его ладонью на своём плече. Кажется, он готов за неё драться. Чтобы забрать её с собой. И спать с ней, когда разрешит его королева. Это мысль самая горькая на вкус. Будто Сьюки его захочет. Будто сможет захотеть. – О, прекрати это, Эрик, – Софи-Энн видимо расслабляется и опускает плечи. Улыбается, запрокинув голову назад и обнажив своё белое горло. Сьюки могла бы подумать, что она дразнит. Играет с Эриком вместо того, чтобы требовать или нападать. Почему она не может напасть? Почему они вместе не могут?.. – Ты пойдёшь на измену ради пастушки в дешёвом сарафане? И губы дует, глядя на него снизу вверх. Пряча глаза за тонкой, почти прозрачной вуалью. Эрик не отвечает. Только насмешливо вскидывает бровь и ждёт. Следит взглядом за Биллом и, когда тот отвечает ему, улыбается немного шире. Подначивая. И Билл нервничает. Билл отчего-то ведётся и, сглатывая, смахнув упавшую на лоб слишком длинную чёлку, начинает говорить. Осторожно, гладя второй свободной пятерней её безвольно опущенную ладонь. – Она не подвергнет тебя опасности, Сьюки, – повторяет решительнее, с большим нажимом, развернув её лицом к своему, и касается её подбородка. – Поверь мне, сейчас это лучший вариант. Сьюки только сглатывает. Пытается прочистить горло, найти нужные слова, чтобы хотя бы каплю, хотя бы толику охватившего её разочарования выдать, но… – Как когда ты стоял и смотрел, как её избивают на парковке? Ты сам это придумал или выполнял очередной приказ? – Эрик опережает её. Эрик всё такой же понимающий. – Тебе ведь так нужно было влить в неё как можно больше своей крови, верно, Комптон? Эрик дразнит. Качает головой, изображая плохо склеенное сочувствие, и косится на Софи- Энн. Эрик так или иначе следит за ними обоими. Сьюки же… Сьюки концентрируется на рукаве своей кофточки. Еще немного и, прищурившись, начнёт считать петли. Ей сейчас это страшно важно. Так она вообще-то может дышать. Считая и это тоже. Чередуя вдохи и выдохи. Спустя пять и тех, и других может повернуться и посмотреть на Билла. Убедиться, что ему это всё не нравится тоже. Убедиться, что он бросил Эрика вместе с Энджертоном не для того, чтобы обезопасить её. Он хотел обезопасить себя. Хотел, чтобы она никогда не узнала. «Ты знаешь, что Биллу нельзя доверять. Не доверяй Биллу Комптону». Пальцы на плече Сьюки слабеют, и Эрик, улучшив момент, наконец перехватывает её. Выдирает из чужих не сопротивляющихся рук и, удерживая вжатой в себя, отступает по деревянным ступеням. Сьюки могла бы просто поджать ноги, но шагает вместе с ним. На носках, как какая-то кукла. И не думает, не думает, не думает. Дышит. Даже это удивительно больно. И сдавливает шею. Потому что Билл не пытается оправдаться. Потому что это оказывается той самой ёбаной первой ниточкой между ними. И Билл… Билл всё-таки не чудовище. Ему действительно жаль и так же больно. Ему должно быть ни черта тогда не понравилось. Всё, за исключением того, как он поил её своей кровью. Всё, за исключением убийства той чокнутой парочки. Сьюки уже и не помнит, нашли ли того, кто это сделал. Сьюки хочет думать, что это был Рене, а не Билл. Сьюки хочет думать, что её потрясающий первый раз был только её выбором. И будто опять слышит треск своих сломанных рёбер. Чувствует привкус густой, почти чёрной крови во рту и будто её только что начинили гвоздями и металлической стружкой. Только и может, что сомкнуть веки и заставить себя дышать, сжимая обхватившую её поперёк плеч руку. Ей не хватает длины пальцев для того, чтобы сжать его запястье целиком. Но сойдёт и так. Так лучше, чем не держаться вообще ни за что. Едва переступив порог этого дома, Сьюки флегматично решила, что уже не может быть больнее. Оказывается, может. Но странно, как только это заполняет её полностью, от макушки и до кончиков пальцев ног, оно… замирает, консервируется внутри, клубится, перетекает, но больше не давит. У Сьюки остаётся только усталость. И ощущение, будто её сейчас от всего этого вывернет. Прямо на носки своих потрёпанных балеток. – Забери меня отсюда. Просит, и Эрик скользит ладонью на её спину. Наклоняется, чтобы второй подхватить под коленями. Сьюки обнимает его за шею. Царапает запястья и совершенно ни к месту думает о том, насколько безнадёжно испорчен его костюм. Разумеется, он дорогой. Разумеется, Эрику наплевать на это. Он не трясётся над какими-то там тряпками. Может быть, Сьюки повезёт больше? – Ты не можешь быть его. Билл даёт слабину. Билл злится, и даже сейчас, даже после всего он не собирается верить. Сьюки не сможет выменять себя. Не сможет опуститься так низко, чтобы из двух навязанных вариантов выбрать тот, что режет меньше. Сьюки опасается кусать себя за губы или щёки. Не хватало ещё, чтобы выступило. Это проклятое алое, из-за которого все эти твари готовы рвать друг друга на части. Это алое… Противно отдающее железом и солью. Такое желанное для всех этих безумных немёртвых. – Он пил мою кровь, а я пила его, – едва шевелит, будто только что ставшими еще суше от движения языка, губами и, осмелев в своем желании резануть так же, как только что ранили её, цедит: – Мы целовались всего сутки назад, и, если для того, чтобы закрепить это, надо потрахаться, будь уверен, Билл Комптон, мы сделаем это быстрее, чем ты успеешь пошевелится. Так скажи мне, почему я не могу быть его?! Начала монотонно, в полголоса, а в конце почти кричит. Зло глядит сверху и прячется. Теребит ворот некогда тёмно-синего костюма. Самодовольство Эрика физически ощутимо. Того и гляди разрастётся настолько, что на части его растащит. Заставит светиться. На попытки Билла приблизиться ему наплевать так же, как на воющую где-то в лесу псину или даже волка. – Ты не можешь забрать её и уйти. Теперь Билл обращается уже к Эрику. Биллу это, должно быть, стоит всей оставшейся выдержки и последних капель благоразумия. Несмотря ни на что, Билл не хочет, чтобы Эрик оторвал его голову. Тогда Сьюки уже точно никогда не будет его. Он утверждает, он будто просит, но… Эрик поворачивается к королеве и игнорирует самого Билла. Будто он уже кровавая лужа около его испачканных кроссовок. Наказывает по-своему. – Я могу сдать тебя высшей власти, – «тебя»! Он говорит «тебя»! Почему-то не «вас обоих». Почему-то он не угрожает напрямую Биллу. Будто он не станет даже пытаться вернуть её. Будто Эрик уверен, что в этот раз у него не выйдет. Будто теперь он сам не позволит Сьюки уйти. – И забрать её уже после. Сьюки прижимается лбом к его шее. Обнимает крепче, теперь уже сжав пальцами своё второе запястье, и стремится стать как можно меньше. Она не хочет никаких потом. Она вот-вот сама развалится, как поражённый в самое сердце вампир. – Я не причастна к делам Рассела. – Билл Комптон не единственный, кто подстраховался, – сообщает всё с той же холодной вежливостью, и Сьюки даже не пытается угадать, почему он такой. Почему не шипит и не угрожает. – И она лишь на четверть фея. Почему бы вам не обсудить это наедине? Предлагает и делает ещё шаг назад. Вот-вот просто смоется, растворившись в темноте. Сьюки желает этого «вот-вот» больше, чем бабушкиного лимонада, или чтобы Джейсон в итоге не подцепил сифилис, который безнадёжно изуродует его лицо. Возможно, тогда она сможет плакать. Или злиться за то, что, даже вытаскивая, Эрик предъявляет на неё свои права. Но какое к чёрту «злиться»? Она сама это предложила. Пообещала ему. Больше стакана крови и растворённого в ней солнца. – Ты зарываешься, викинг. Королева больше не желает наблюдать со стороны. Королева упирается кулаками в свои изящные бока и нарочито громко стучит каблуками, спускаясь вниз. Сьюки вдруг запоздало понимает, что она явилась одна. Без охраны или свиты. Она была здесь только с Биллом. Значит ли это, что Сьюки должна была оставаться тайной и при дворе? Той самой тайной, о которой не упоминают годами и на робкие вопросы только угрожающе шипят. Или, может, это значит, что она не желает поднимать шумиху и ввязывать в это других людей. И вампиров. Сьюки тут же вспоминает лицо Нэн Фланаган. И Годрика. Последующий за нападением скандал и… Эрик будто заканчивается. Его насмешливое спокойствие заканчивается. – Я похоронил Рассела Эджингтона, – рычит, скаля длинные показавшиеся клыки, и тихо шипяще добавляет: – Думаешь, аллигаторы не обглодают твоё прекрасное лицо, если я брошу тебя в воду, закованной в серебро? Сьюки всё еще держит глаза закрытыми, наплевав на то, что Эрик поддался вперёд и теперь нависает над Софи-Энн не смотря на все её каблуки. Сьюки было бы приятно это видеть, но мысленно она забирается в свою постель, увольняется, и никогда, никогда, никогда не выходит из дома. Становится затворницей и окончательно сходит с ума на радость всем жителям своего маленького городишки. «Смотрите все, здесь живет безумная Сьюки Стекхаус! Что же такого с ней делали эти вампиры?!» – Верни мой телефон, – небрежно бросает Эрик не пошевелившемуся Биллу и, не дожидаясь ответа или, может, небрежно брошенного под ноги мобильника, отступает к дороге и тёмному ночному лесу. Нарочито шутовски кланяется, прежде чем повернуться к порогу дома Комптонов спиной. – Королева. Свистящий в ушах холодный ночной воздух мажет Сьюки по щеке. Кажется, она только что получила хлёсткую пощёчину. *** Эрик опускает её рядом с крыльцом. Пригибаясь, бережно ставит на ноги, и Сьюки по привычке одёргивает свою юбку. Пытается расправить появившиеся складки. – Хочешь остаться одна? Спрашивает Эрик и снова прячет ладони в карманах. Кажется расслабленным. И каменным. Будто не бесится, потому что не видит в этом смысла. Будто ему совсем не важно, как он получил её. Будто ему не важно, что он вообще получил её. Сьюки поворачивается к нему и качает головой. Тянется, привставая на носки, чтобы коснуться его жёстких, покрытых тонким слоем бетона волос, не почувствовать совершенно ничего, кроме запоздало навалившейся усталости, и опустить пальцы. – Я сказала им, что твоя. У этого будут последствия, верно? Эрик ухмыляется краем рта, оглядывает её, обходит и поднимается по ступеням. Переступает через порог. Сьюки задерживается на крыльце. Вдыхает полной грудью стылый ночной воздух и, укусив себя за щёку, отменяет приглашение Билла Комптона. Даже сейчас ей требуется внутренний толчок. Но она делает это и продолжает чувствовать себя совершенно пустой внутри. Выхолощенной очередным расчётливым предательством. Возможно, просчитанным настолько, чтобы после её спасти. Спасти то, что от неё останется. Сьюки не хочет думать об этом. Возвращается в дом следом за Эриком и захлопывает хлипкую дверь. *** Он заляпан от подошв кроссовок и до макушки. Не то, чтобы Сьюки могла видеть его макушку. Сьюки только представляет, сколько времени потребуется на то, чтобы вымыть всё это дерьмо. Сьюки как натянутая струна сидит на диване и отчего-то боится опереться спиной о мягкие подушки. Ладони на коленях, взгляд шарит по облупившейся от времени и солнца стене. Совершенно пустой рассредоточенный взгляд. Эрик пользуется её домашним телефоном для того, чтобы коротко переговорить с Пэм. Конечно же это важно. Все эти их вампирские дела. И Эрик так и не вернул свой телефон. Пока не вернул. – Всё в порядке? Сьюки представляет, как Эрик пишет смски или редактирует журнал звонков. Забавляясь, переименовывает контакты или общается только смайликами. У Билла все контакты в телефонной книге записаны полными именами. Билл не любил писать сообщения. Сьюки ловит себя на том, что думает о нём в прошедшем времени. – Если исключить, что Билл отправил моего же наёмника за её головой. Эрик отходит, продолжая пачкать её потертый ковер, и потирает шершавый подбородок. Бурчит что-то, что остался ещё и без киллера, но это скорее плохая шутка, чем искреннее сожаление. Сьюки бы, наверное, даже слабо улыбнулась из вежливости. Всего несколько дней назад. Сегодняшняя Сьюки думает, как бы ей перестать сравнивать их. И начать думать, будет ли Эрик писать ей смски. Сьюки надо убедится, что у неё есть номер. У Эрика её точно есть. По крайней мере он мог стащить его из собранного Биллом досье. – Пэм в порядке? Сьюки прилежно перефразирует свой вопрос. Эрик только коротко хмыкает в ответ, изогнув уголок рта. Сьюки думает, что он сейчас наверняка гордится ей. Как Билл когда-нибудь сможет гордиться Джессикой. Вот опять. Она сравнивает. Сьюки наконец позволяет себе сжаться и запустить пальцы в волосы. Нажать указательными на виски. Помассировать их и снова выпрямиться. Всё-таки заставить себя улыбнуться. Криво изогнув губы, позволяя правому уголку уйти в сторону. Не смешливо, но насмешливо. – Думаю, стоит отмыть всё это до рассвета. Окидывает взглядом повернувшееся к ней «это», и Эрик придвигается ближе, за долю секунды стирая метры между ними. А мог бы просто шагнуть, не быть настолько… вампиром. – Я не уйду на рассвете. Информирует, а не спрашивает. Никаких вопросительных интонаций. Эрик всегда такой. Он утверждает. Сьюки послушно кивает. По большому счёту ей сейчас всё равно, останется он или нет. Ей настолько плевать, что впору бы испугаться, но ей сейчас не доступно и это. Она замерзшая изнутри. Пустая более чем все её знакомые вампиры. Нарочно с обобщением. Нарочно без имен. Никаких точек «Б» и «Э». Никаких пересечений и направлений. Она взорвётся, если продолжит обдумывать это сейчас. Ей нужна передышка. – Сомневаюсь, что в моей кладовой завалялось что-нибудь вроде гроба. Это похоже на флирт. – Горячей воды пока будет достаточно. Эрик легко подыгрывает, и Сьюки поднимается на ноги. Зачем-то снова оглядывает свои жёлтые балетки. Сьюки думает вдруг, что такая же потрёпанная. Битая последними месяцами своей жизни. Сьюки не знает, решится ли их выкинуть. Скорее всего она забудет, что думала об этом. Лестница кажется бесконечной, и Сьюки готова биться о заклад, что Эрика бесят её медленные шаги. Эрик мог бы унести её наверх за секунды. Он мог бы опрокинуть её на кровать, пользуясь тем, что она сказала. Мог бы соврать, что это нужно для подкрепления её слов, и трахнуть, не смотря на пустой, изучающий потолок, взгляд. Эрик не будет сентиментальным и не скажет ничего в духе «я подожду, пока ты будешь готова» или «нам не обязательно заниматься сексом». Эрик затащит её в постель при первой же возможности. И она ему позволит. На борьбу больше нет ни запала, ни осталось сил. Никакой кипучей гордости или попыток уцепиться за свою честь. Сьюки думает, что это её окончательно сломает. Сьюки думает, это может быть именно тем, что ей сейчас нужно. Разбиться, разваливаясь на части, и каким-то непостижимым образом склеиться обратно. Стать чем-то новым или не быть вовсе. В чём смысл её волшебной крови, если она приносит ей только боль? Она останавливается на десятой ступени и сбивает туфли с ног. Дальше босиком. По прохладному полу ванной. Шагает как зомби и одергивает нелепую выцветшую со временем занавеску. Касается руками холодной плитки и расстёгивает верхнюю пуговицу на своей кофточке. После вторую, затем третью… Оставляет её на корзине для грязного белья. Возможно, после и вовсе захочет её сжечь. Вместе с этим проклятым «дешёвым» платьем. Сьюки чувствует себя такой же дешёвой. Вещью, купленной за полцены на сезонной распродаже в «Волмарт». Бабушка всегда любила распродажи. Любила бродить между полок и набивать тележку, а после собственноручно грузила покупки в багажник машины Сьюки и важно усаживалась на переднее сидение. Всенепременно пристегивая ремень безопасности. Сьюки вздыхает так судорожно, будто к ней вернулась способность плакать, но глаза так и остаются сухими. Даже когда оборачивается к Эрику, возвращается к Эрику и, подойдя вплотную, расстегивает молнию на его безнадёжно испачканной мягкой кофте. Тянет за замок, пока молния не закончится, и привстает на носки, чтобы стянуть её с чужих плеч. Последними освобождает его руки. – Что ты делаешь? Он, разумеется, не протестует. Эрику интересно. Но интересно что? Сможет ли она дойти до конца или всё-таки оттолкнет, решив, что сейчас, что вообще это для неё слишком. Наказывать себя Эриком Нортманом. – Собираюсь тебя помыть. Сьюки отвечает просто. Сглатывает. Скользит взглядом по чужому торсу. Опасливо касается косых мышц живота. Ведёт по ним двумя ладонями и замирает на боках. Над широкой резинкой его спортивных штанов. – Не ты окунула меня в это дерьмо. Он ещё шутит. Выбирается из обуви так быстро, что она успевает моргнуть и вздрогнуть от негромкого удара подошв об стену. Конечно, босиком он нисколько не ниже. Сьюки всё еще ниже на полторы, а то и две головы. Точно не измеряла. – Хочешь, чтобы это делал Билл? Сьюки произносит это имя так, будто оно что-то значит. «Будто». Сьюки немного кривит рот, выдавая подобие улыбки, и тут же стирает её, закусив нижнюю губу. И напоминает себе, что теперь Билл не должен значить для неё ни-че-го. О, да. Как не значил Эрик после всего, что случилось в Далласе. Тогда это всё между ними и началось, как она думает. Но до того, как он напоил её своей кровью. Да, скорее всего до. Эрик оставляет её невольный выпад без ответа. Но может его перекосило, она не знает. Отворачивается, так и не решившись раздеть его полностью. Глядит прямо перед собой, а не назад. Изучает растрескавшуюся эмаль ванной. Она и не замечала, что около слива откололся целый кусок. Её правая рука невольно сжимает выцветшую шуршащую шторку. Ей требуется почти минута, чтобы опомниться, отпустить её и отдёрнуть в сторону, открывая пожелтевшую от времени ванну и растрескавшуюся плитку. Странно, но Сьюки никогда не замечала, как сильно ветшает её дом. Кажется, это началось со смертью бабушки. Как если бы вся эта махина из дерева и кирпича умирает вслед за хозяйкой. Той, настоящей, не оказавшейся такой маленькой и бесполезной Сьюки. Она воображает себя очередной трещиной на стене, когда снова тянется к замку платья. Эрик не даёт ей расстегнуть молнию. Оказавшись рядом за какую-то ничтожную секунду. Хочет сделать это сам. Сьюки почти не дышит и покрывается мурашками, когда его пальцы проходятся по её показавшимся лопаткам и позвонкам. Забирается под съехавшее вниз платье и гладит её бедра. Большими пальцами забирается под широкую резинку её белья. Его руки медлят не то для того, чтобы она одумалась и могла сбежать, не то нарочно тянут этот момент. Просто потому, что он ждал. Знал. Ему, должно быть, так сильно нравится. Конечно же, да. Она спиной чувствует, КАК ему это нравится. Конечно же, он голый. Мучает её, делая всё так тягуче медленно. Сьюки было бы куда легче, если бы он просто вжал её в стену, задрал её чёртово платье и подхватил под колено. Не стягивал с неё трусики, второй ладонью гладя по спине. Скорее даже рисуя по её позвонкам, отсчитывая их от основания её шеи и до поясницы. Сьюки переступает с ноги на ногу, сводит их вместе и не чувствует, нарочно не чувствует, как этот жалкий кусок ткани стекает сначала к её коленям, а после и ниже. На пол. Платье, когда он вытягивает её из рукавов, тоже спадает весьма кинематографично. Сьюки останется только переступить через него. Эрик останавливается над застёжкой её бельевого топа, простого, без рисунков и кружева, и разом высвобождает все три крючка. И тоже вниз его, на деревянные доски с облупившейся краской. Распаковывает её, как рождественский подарок. Кажется, Сьюки вот-вот сойдёт с ума. Начнёт смеяться и не остановится, пока не задохнётся. Но минуты текут, а она всё ещё тут. Думает только о том, что она делает. Зачем она это делает?.. Эрик издевательски галантно подаёт ей руку и придерживает, помогая переступить через высокий чугунный борт, и Сьюки ждёт, что он вот-вот просто набросится на неё. Вожмёт в холодную стену грудью и сделает то, что давно хотел. Закроет её рот, как там, в особняке далёкого Миссисипи и… Эрик тянется через её плечо, поднимая лейку душа повыше, и поворачивает краны, включая воду. Сьюки ждёт, что её ошпарит, но вода всего лишь приемлемо горячая. Она не стала убирать волосы, и они быстро мокнут, прилипая к плечам и спине. Она даже не стянула белый, возможно теперь безнадёжно испорченный, ободок. Она закрывает глаза, греется, кажется, вечность, пытаясь не замечать прохладу чужой прижимающейся к ней сзади груди, и, сглатывая, тянется за своей прекрасной распушённой мочалкой и гелю для душа. Эрику он, несомненно, подойдёт. Эрик и химический запах клубники со сливками – это, несомненно, прекрасное сочетание. Обычно он пахнет… холодно. Морем, солью и чем-то морозно-свежим. Да, её дешевый гель, прихваченный в ближайшем к бару Мерлотта придорожном магазинчике, ему несомненно подойдёт. Почему она думает об этом, а не о скользнувшей по коже под её грудью ладони? Она даже не понимает, лапает он её или обнимает. Скорее второе, раз его пальцы движутся не вверх, а вниз. Останавливаются на талии и Сьюки поворачивается к нему, позволяя ладоням сойтись на её спине. Опасно низко на пояснице. Она глядит прямо в лицо, вспенивая розоватую, отчего-то мерзко пахнущую даже для неё, тягучую жидкость. Эрик вообще не реагирует. Эрик наступает, вынуждая её сделать шаг назад, и сам оказывается под тёплыми струями. – Тебе стоит поменять водонагреватель. Сьюки знает об этом, да. И о том, что напор на втором этаже совсем никакой. Особенно для двоих. – Так поменяй. Легкомысленно предлагает в ответ и, сжав пальцы, касается его покрытого серым налетом плеча. Сначала осторожно, а после, понимая, что из этого ничего не выйдет, давит сильнее. Трёт, но красноты так и не проступает. Зато это мерзкое месиво отмокает. – Если ты не прогонишь моих рабочих. Обещает, и это даже немного похоже на флирт. Это могло бы быть милым в сочетании с его лёгкой мягкой улыбкой, да только они оба совершенно голые. И ближе друг к другу, чем когда-либо. Он не собирается драматично прощаться, а она прикрываться ладонями и бежать. Мышцы Эрика твёрдые, как камень. Сьюки разбита на мелкую каменную крошку. Вот как та, что её стараниями отваливается с чужой шеи и плеч. Его бы тереть растворителем, а она пытается губкой. Лицо отчего-то не трогает. Пока нет. – Мне жаль. Что тебе пришлось… Она качает головой и не знает, как договорить. Она не знает даже за что пытается извиниться. Эрик хмыкает и, склонив голову на бок, изучает её. А после обхватывает своими большими ладонями уже её лицо. Сьюки знает, что за такую долгую жизнь ему приходилось и хуже. Сьюки знает, что он едва сдерживает самодовольство и порыв красочно «поблагодарить» Билла вслух. Возможно, это даже лишнее. Билл наверняка всё это чувствует. Знает, что Эрик Нортман своего никогда не упустит. А Сьюки знает, что им двоим придётся неизбежно встречаться, и Эрик будет насмешливо холоден. Вежлив до неприличия и спокоен. О, Эрик несомненно будет получать удовольствие, глядя в тёмные глаза Билла, и улыбаться ему. Наказывая сильнее, чем если бы в отместку самого закатал бетон. Сьюки моргает. Касается его выступающих ключиц больше пальцами, чем вехоткой, и целует его сама. Жмурится и пытается разобраться. Жмурится, игнорируя серый шершавый налёт на его подбородке и щеках. Их первый поцелуй был спонтанным и отчаянным и вряд ли случился бы, если бы она не пришла. Тот поцелуй был как разрешение. Поддаться ему, наконец, и попробовать. По-настоящему, целиком, а не этих чёртовых, обманом вложенных в её голову, снах. Было страшно, было приятно и тяжело внизу живота. Было похоже, что если бы Эрик продавил её тогда, усадил на стол или в своё кресло, она бы поддалась. Не позволила раздеть себя, но отчаянно целоваться – да. Она знает, что Эрик предпочел бы усадить её сверху. Обнимать и тискать, забираясь под футболку и гладя оголённые бёдра. Ей было бы хорошо. И вместе с тем стыдно. Возможно и то, и другое с пометкой «очень». Сейчас же, больше отвечая, а не наступая, она будто тонет. Как если бы прыгнула в воду и, не рассчитав, разбилась, а не плавно нырнула, тут же возвращаясь обратно на поверхность. Целовать Эрика выходит физически больно, как-то рвано и с привкусом мыльной пены. Эрик ничуть её не щадит. Эрик берёт всё, что ему предлагают, и, нависнув сверху, раздвигает её губы своим языком. Играет с ней, кусает тупыми человеческими зубами, и Сьюки ждёт, что он и коленом сделает то же самое. Вклинит его между её ног, а её саму в стену вдавит, заставляя подняться выше и коленями сжать его торс. Иначе из-за разницы в росте ему просто не вставить. Истинный, мать его, двухметровый викинг. Выходит так, будто она взаправду наказывает себя им. Делает то, чего совершенно не хочет сейчас делать, и касается так, как не стоит. Если она захочет остановить это, если она просто попытается остановить, то не стоит его дразнить. Но она дразнит. Она в этой масляной черноте уже с головой и только её и хватает распахнутым ртом. Только чувствует его язык и этот самый противный привкус. Ни черта не клубника со сливками. По оставшемуся почти чистым животу его гладит и почти скользит пальцами ниже, но Эрик цепко перехватывает её ладонь. Сьюки пытается её высвободить. И глядеть строго на его грудь и живот. Ни ниже, ни выше. Делает вид, что не чувствует его член, прижатый к своему животу. Упрямо тянет скользкие от мыльной пены пальцы вниз. Хочет сжать его, но Эрик предупреждающее стискивает ладонь сильнее. Еще немного и хрупкие маленькие косточки хрустнут. Как она сама. Это больно почти так же, как тянуться выше, привставая на носки, и, уцепившись за его плечо в качестве опоры, целовать снова. Так же, как, бросив мыльную вехотку на дно ванны, впутывать пальцы в его волосы. С закрытыми глазами выбирать из них жёсткие крошки раствора и тоже их туда, под ноги. Чтобы обязательно наступить и… Эрик отодвигается от неё рывком. С неохотой и перекосившимся будто от голода лицом, но всё-таки отодвигается. И еще одна новая маленькая вечность проходит, прежде чем он отпускает её руку убирается из ванны и из ванной. Так быстро, что она чувствует только мурашки от ворвавшегося за шторку холодного воздуха, и слышит, как хлопает окно. Скажи ей кто, что для того, чтобы отвадить Эрика Нортмана ей нужно было раздеться перед ним, то Сьюки смеялась бы как в последний раз. Та, старая Сьюки, которая совсем недавно умерла, которая и была немного того. Улыбчивой солнечной сумасшедшей. Эта Сьюки остаётся одна. С омертвевшим каменным лицом и тонной песка, царапающим глаза под опущенными веками. Под постепенно остывающей водой. Сначала просто тёплая. После уже прохладная, температуры её кожи и, наконец, ледяная. Сьюки бы выбраться и завернуться в халат. Но Сьюки медленно опускается вниз, садится, не обращая внимания на больно впивающиеся в кожу серые комки, и, подтянув колени к груди, двигается назад. Чтобы поток сверху не лил ей на спину. Так было бы совсем невыносимо. Она убеждает себя, что, не выдержав больше, кричит именно от холода. И заходится рыданиями от него же.