Любопытный случай

Человек сидел в густой траве заброшенного сада и, запрокинув голову, разглядывал ночное небо, высокое и чёрное, усеянное россыпью ярких звезд. Теплый летний ветер путался в коротких темных волосах. Человек щурил от удовольствия жёлтые, по-змеиному неподвижные глаза и смеялся. Свободно, но тихо. Будто бы даже осторожно. Одежда — странная, длиннополая, красно-черных цветов — не оставляла сомнений: именно о нём говорили в городе. Будто бы появляется в разных местах и поет на неизвестном, певучем языке красивые, но печальные песни. Иногда аккомпанирует себе на диковинном струнном инструменте. Импровизированные концерты обычно длились очень недолго и заканчивались прежде, чем невольные слушатели успевали прийти в себя. Любопытный случай. Не то уловив звук твоих шагов, не то ощутив чужое присутствие, он повернулся. Но не исчез, а тяжело вздохнул. — Счастье не может длиться вечно. И что теперь? — А что может быть теперь? — Какая-нибудь кара для существа, без дозволения вторгнувшегося в ваш счастливый мир, полный чудес. Я бы предположил, что жестокая, но не чувствую, что здесь на регулярной основе творится жестокость. Когда-то в прошлом — возможно. Но не сейчас. — Спешу разочаровать: никакой специальной кары для существ, которые видят наш мир во сне, законом не предусмотрено. — Не ожидал, что покалеченное сознание сможет выкинуть сложный фортель и послать мне такой сон. Да ещё несколько раз подряд, — человек нахмурился. На бледном лице, выхваченном из темноты лунным светом, появилось встревоженное выражение. — Впрочем, сейчас важно не это. Если вы пришли не для того, чтобы избавить свой мир от моего нежелательного присутствия, то для чего? — Строго говоря, специально я сюда не приходил. Был в Новом городе по другому делу, а после решил немного развеяться. Проходя мимо заброшенного сада услышал непривычное пение и решил заглянуть, — ты пожал плечами. — Почему вы вдруг стали развлекать жителей столицы печальными балладами? Человек усмехнулся. Покачал головой и снова посмотрел на небо. — Случайность, не более того. Когда оказался здесь в самый первый раз, ощутил, насколько тяжелы чувства, до краёв наполнившие сердце. Я почти физически не мог больше держать их в себе. И выпустил самым простым и безвредным способом из всех, что мне известны. На это потребовалось несколько заходов. Слишком запущенный случай. — Помогло? — Отчасти. Сейчас мне гораздо легче. Ваш мир — совершенно чудесное, счастливое место, способное подарить покой и утешение. Его хочется беречь. От всего. В том числе — от себя, — он улыбнулся, давая понять, что шутит и не собирается причинять зло. Улыбка получилась ломкой, неубедительной. Наверное, просто потому, что его лицо сейчас совершенно не хотело улыбаться. Стоять надоело, поэтому ты, уподобившись сновидцу, устроился рядом. Прямо на земле. От него пахло неизвестными горькими травами, табаком, проливным дождем, одиночеством, усталостью и тяжелой, застарелой болью, о которой никому нельзя сказать. Он был здесь чужеродным элементом. И прекрасно это понимал. — Как я могу к вам обращаться? — Генрих, — ответил он просто. Непривычное, жесткое слово иного мира резануло слух. — Где-то там у меня есть парочка фамилий, титул и должность, но сейчас это совершенно неважно. Я давно мечтал получить возможность хотя бы ненадолго стать просто Генрихом. Просто никому неизвестным человеком. Ненужным, неважным. Ваш мир подарил мне такую возможность. Я бесконечно благодарен ему за это. — Можете предположить, почему попали сюда? Генрих задумался. Его длинные, беспокойные пальцы то гладили траву, то обрывали тонкие стебли. — В первый раз ваш мир приснился мне три дня назад. Накануне вечером, окончив работу, я решил развеяться и заглянуть в книжную лавку. Моё внимание привлекла одна книга. Цветастая обложка, нелепое название... Яркое пятно, совершенно неуместное не только на моих полках, но и в моей жизни. Именно поэтому я ее купил. И начал читать тем же вечером, перед сном. Под обложкой нашел счастье. Его было так много, оно было описано так достоверно, что захотелось испытать подобное. Немедленно. А потом я уснул, потому что слишком устал. Потому что даже у моих сил есть предел. И вот уже третью ночь подряд вижу во сне ваш город. — Кто вы в том мире, где сейчас спит ваше тело? Всё, что вы уже рассказали, звучит так, как будто вы занимаетесь чем-то очень важным. — Сложно объяснить. Впрочем... Я прочел в газете, что у вас тут есть Тайный Сыск. В своем мире я возглавляю подобную структуру. Очень выматывающее удовольствие сомнительного качества. — Могу представить. Не думал, что спящего человека способна заинтересовать наша пресса. — Человека, может, и не заинтересует, — Генрих ухмыльнулся. — А я к людям отношения не имею. Несколько часов, конечно, потратил на восхищенные вздохи и созерцание, а потом мне стало интересно, как у вас тут всё устроено. Мне по природе положено быть любопытным. Поэтому я купил парочку газет и заказал ужин в ближайшем трактире. И только во сне смог сполна насладиться отменной едой и неторопливым чтением. Забавно. Тон, с которым было произнесено последнее слово, не оставлял сомнений: ничего забавного Генрих в таком положении вещей не видит. — Думаете о том, что было бы неплохо перебраться сюда насовсем? — Исключено. Глаза, одежда... Судя по тому, как они выглядят, сознание прикладывает массу усилий, чтобы я не забывал, кем являюсь, где мне надлежит быть и какие проблемы решать. Там, где сейчас спит моё тело, его пробуждения ожидает масса дел разной степени важности, срочности и секретности. — А если не думать об обязательствах и долге? — Как я уже говорил, моё сознание покалечено. Я всегда жду неприятностей, подвоха, предательства... Ну, или хотя бы того, что все мои немногочисленные близкие окажутся невообразимыми гадами. Жду неосознанно, разумеется, но дела это не меняет. Даже если допустить, что можно вот так взять и навсегда поселиться в мире из собственного сна, то... — Генрих помассировал пальцами виски и поморщился, будто фантазия причиняла ему сильную физическую боль. — Сейчас я не смогу прижиться здесь, даже если очень захочу. Так что лучше не думать о таких вещах. К тому же быть туристом намного приятнее. Пусть хотя бы в одном мире у меня не будет никаких проблем, обязательств и прочих тревог. Генрих щёлкнул пальцами. Ты успел заметить сложный узор, на миг проступивший на тыльной стороне его ладони. Две наложенные друг на друга звезды, заключенные в круг. Узор озарился вспышкой фиолетового света и пропал. В то же мгновение на земле появился диковинный инструмент, сделанный из тёмного дерева и покрытый лаком. Генрих устроил его на коленях и обхватил бережным, почти нежным жестом. — Вы владеете магией? — Разумеется. Силу вашего мира я тоже ощущаю, ее невозможно не ощущать. Она повсюду, как воздух. Веселая, радостная сила. Но я не принадлежу к вашему миру и считаю, что не имею права пользоваться тем, что предназначено не мне. Тем более, когда своего вполне достаточно. Там, откуда я родом, не принято использовать магию для глупостей и мимолётных прихотей. Но сейчас мне очень нужен мой инструмент, а он остался дома. — Как устроен ваш мир? — Не особо справедливо, — Генрих скривился, как будто разжевал веточку горького растения. — Право сильного, жесткая иерархия, дуэли, покушения, унижения. Традиции, которые сложно переломить. Боль физическая и душевная. В подробности вдаваться не буду. Не хочу, чтобы вас мучили дурные сны, — он снова улыбнулся, а ты понял, что дело вовсе не в том, что он считает тебя неспособным защититься от кошмаров, а в чем-то совершенно ином. — Я родился там и дожил до более-менее сознательного возраста, после чего сбежал в другой мир. В котором, конечно, никто меня не ждал. Выучился правильному поведению, замаскировался, придумал фальшивую биографию... — К чему такие сложности? — Чтобы приняли за своего, конечно. Люди там лишены магии. И очень мало кто из них способен всерьез поверить в существ вроде меня, которых принято называть нечистой силой. Без всех этих сложностей моя судьба оказалась бы весьма незавидной. — И вам... Удалось? — Более чем. Я сумел не только влиться в общество, но и занять в нем довольно высокое положение. Найти любовь и верного друга, но... Побег не отменяет моих обязательств. Никогда их не отменял, — Генрих вытянул левую руку. Узор, который ты уже видел, снова проступил на коже, источая тусклый фиолетовый свет. — С некоторых пор обстоятельства сложились таким образом, что я вынужден метаться между двумя мирами. Это отнимает очень много физических и душевных сил. Я невероятно устал. — И выбрать один, если я правильно понимаю, не можете. — Именно. Это, — Генрих сжал левую руку в кулак. — Символ власти и подчинения одновременно. Я принадлежу миру, в котором был рожден. Отменить этот факт нельзя. Тому, кого люблю, я дал обещание, что буду с ним до конца. Если нарушу слово, стану предателем в его глазах. И в своих собственных тоже. После такого поступка на мою совесть ляжет груз, тяжесть которого я едва ли смогу вынести. Поэтому приходится две жизни сплетать в одну. Ты слабо представлял, что сказать. И следует ли вообще говорить хоть что-то. Утешитель — чуждая для тебя роль. И за поиск возможного решения задачи, не зная всех деталей, было бы глупо браться. Особенно тогда, когда никто об этом не просил. Впрочем, кажется, Генрих и не ждал от тебя никаких слов. Тряхнул головой, погладил инструмент. — Последняя песня. Я буду не против, если вы останетесь. Но если решите уйти — останавливать не стану. Просто потому, что уважаю свободу чужой воли. Послушать музыку иного мира было очень любопытно. Поэтому ты лишь уточнил: — Грустная? — Увы. Иные мне пока недоступны. Может, в следующий раз вам повезет больше.

***

В спокойной, негромкой мелодии тебе почудился плеск речной волны, прощальный шелест опадающих листьев и первое дуновение студеного северного ветра. В летнем воздухе заброшенного сада ощутимо запахло снегом, который ещё не выпал, но ждать осталось недолго. Когда к музыке добавился голос, сердце будто угодило в ловчую сеть. Тихий, мягкий баритон рассказывал историю. Разум не мог понять смысла коротких слов, шершавых, будто кора старого дерева. Оставалось только, прикрыв глаза, вслушиваться в интонации. Тоска. Понимание. Попытка утешить... Тонкие пальцы плели кружево мелодии. Ты сидел неподвижно, чтобы случайно не разрушить хрупкую магию. А в том, что это была именно магия, сомневаться не приходилось.

***

Как только музыка стихла, оцепенение прошло. Генрих медленно, явно вкладывая чувство в простое движение, погладил инструмент и аккуратно опустил его в траву. — Вы сказали, что не имеете отношения к людям... — Да. Там, откуда я пришёл, меня называют демоном. Здесь этот факт не имеет значения. Его не нужно тщательно скрывать, и это радует. Спасибо. — За что? — За разговор. Наверное, мне было нужно, чтобы обладающий могуществом человек сообщил, что я могу здесь находиться. Будет приятно снова увидеть во сне этот город и всех его жителей. — Откуда вы знаете, что я обладаю могуществом? Из газет? — Нет. Даже если бы я не читал свежую прессу, не видел ваших портретов в ней и не знал, что вы — сэр Шурф Лонли-Локли, Великий Магистр Ордена Семилистника, я бы всё равно узнал, что вы весьма могущественный человек. Считайте это чем-то вроде чутья. Ветер подул сильнее, приминая траву, сгибая тонкие ветви деревьев. Генрих улыбнулся. Поднялся на ноги. Теперь было отчетливо видно, что он почти одного роста с тобой. — Не беспокойся. Я уже ухожу, — шепнул он и провел рукой по воздуху, словно успокаивая взволнованное животное. — До свидания. И пусть ни вам, ни вашим близким никогда не привидится тот мир, из которого я пришел. Ты ощутил отголосок чужой силы. Фигура Генриха, постепенно теряя цвет и четкую форму, растворилась в воздухе. Сомнений практически не было — он приказал себе проснуться раньше срока. Прервал собственное удовольствие, потому что принял усилившийся ветер за знак? Подумал, что Мир хочет его ухода?.. Если сложить всю информацию, которую ты когда-либо слышал о демонах, то можно сделать вывод, что они крайне неприятные создания, с которыми лучше никогда не сталкиваться. Но Генрих в эту картину не вписывался Притворство или приятное исключение?.. За одну короткую встречу этого не понять. Ветер улёгся. В заброшенный сад вернулась тишина. Генрих ушел. А инструмент остался. И шесть его струн мерцали, подобно лунному свету.