Часть 26 Падение барьеров

Фото к 26-ой части. https://i.postimg.cc/vHt5Bpy5/In-Shot-20260523-162916223.jpg

Часть 26.

Падение барьеров.

​«Иногда нужно дойти до самого края, чтобы осознать: всё, что мы теряли все эти годы — это не время, а право наконец-то принадлежать друг другу».

***

Готический зал пустел медленно, почти нехотя. Тени ложились в глубокие складки у подножия колонн, свет становился призрачным, а шаги остальных экстрасенсов один за другим тонули в бесконечных коридорах. ​Вика уже собиралась уходить, когда почувствовала рядом знакомое, обжигающее тепло. Влад. ​Он остановился намного ближе, чем диктовал приличия пустой зал. Между ними больше не было той дистанции, которая еще недавно служила броней. Сейчас эта невидимая преграда рухнула. ​— Вик… — его голос прозвучал глухо, почти на грани слышимости. — Завтра выезжаете с утра. У тебя всё гхотово? ​Она подняла на него взгляд. В его глазах — не просто привычная уверенность чернокнижника. Там дрожала тревога, которую он отчаянно пытался скрыть за напускным спокойствием. Это был страх не за испытание, а за неё. ​— Ты отлично всё пройдешь, поверь, — он чуть наклонил голову, и его пальцы привычным, собственническим жестом коснулись её подбородка. — Мы сделали всё необходимое. ​Влад замолчал. В этой тишине воздух вокруг него вдруг стал тяжелым и холодным. Он замер, прислушиваясь к чему-то, что стояло у него за спиной — невидимое, древнее и голодное. Его голос стал еще ниже, вибрируя от скрытого напряжения: ​— И если завтра там… в самый сложный момент… ты почувствуешь его присутствие… почувствуешь демона… — чернокнижник на мгновение отвел взгляд, словно ему было трудно это произнести. — Не бойся. Он не тронет тебя. ​Вика замерла, глядя прямо в его потемневшие зрачки. В этом моменте было столько боли и признания, что у нее перехватило дыхание. Она не просто улыбнулась — её лицо осветилось какой-то неземной, пронзительной нежностью. Она сделала шаг вперед, сокращая последние миллиметры между ними, и накрыла его руку своей. ​— Я не боюсь, Влад, — прошептала она, и в этом шепоте было столько мощи, что, казалось, сами стены зала вздрогнули. — Я не боюсь твоих демонов. Ни одного из них. Потому что я знаю… за каждой этой тенью стоишь ты. И ты всегда рядом. Даже когда тебя не видно. ​Её голос звенел от той внутренней силы, которую он почувствовал в ней еще в день их первой встречи. Это было не просто бесстрашие — это было полное, безусловное принятие его самого вместе со всей его тьмой. ​Влад задержал на ней взгляд дольше, чем позволял здравый смысл. В его глазах отразилось всё: ошеломление, благодарность и что-то гораздо более глубокое, чему он еще не решался дать имя. ​— Я буду там, — коротко отрезал он, и в этих словах прозвучала клятва, которую не разорвать даже смерти. ​В этот момент из тени, бесшумно и остро, к ним подошла Марьяна. ​— О, я смотрю, у вас тут своя отдельная сцена, — с легкой, колючей усмешкой произнесла она, переводя взгляд с одного на другую. — Или я помешала вашему ритуалу близости? ​Вика отстранилась, но сделала это медленно и плавно, сохраняя ту тонкую, раскаленную нить, что связала их в этот вечер. ​— Нет, Марьян, всё нормально, — спокойно ответила она, хотя в глазах еще стоял отблеск того признания. ​Рыжеволосая ведьма прищурилась, изучая их ауры, как будто считывала не слова, а само электричество, оставшееся в воздухе. Она почувствовала, что здесь только что произошло нечто бесповоротное. ​— Завтра будет интересный день, — сказала она, и её голос вдруг стал серьезным, почти вещим. — Посмотрим, кто из вас действительно готов встретиться с тем, что скрыто внутри. ​Влад едва заметно усмехнулся, возвращая себе маску невозмутимости, но его взгляд на секунду снова метнулся к Вике. И в этом взгляде было всё: поддержка, невыносимое напряжение… и та самая любовь, которая не боится никакой тьмы. ​После выматывающего дня в Готическом зале Вика вышла из чужого пространства — липкого от эмоций, голосов и теней, которые не отпускали даже после съёмок. Ей нужно было вернуться к себе. Не к ведьме, не к участнице испытания — к Виктории. ​Руль под пальцами, тусклый свет фар, редкие огни ночного города — всё это собирало её по кусочкам. Дорога действовала как ритуал: каждый поворот — шаг прочь от чужой боли, каждое нажатие на педаль — попытка восстановить контроль над собственной реальностью. ​А потом — Сириус. ​Его ровное дыхание, тяжёлые шаги рядом, тихий звон поводка. Он не задавал вопросов, не ждал ответов. Просто был. И этого хватало. Холодный воздух резал лёгкие, но именно эта резкость вычищала изнутри остатки чужого присутствия, чужих эмоций и судеб. Земля под ногами, ночь вокруг, пульс внутри — всё возвращалось на свои места. ​Звонок Влада прорезал тишину неожиданно, но не тревожно. Она остановилась, машинально сжав поводок сильнее, и поднесла телефон к уху. ​— Да… ​Его голос. Не резкий. Не напряжённый. Другой. Мягкий. Такой, каким он почти никогда не позволял себе быть при других. Он обволакивал её, ложился на плечи тёплым слоем, глушил остатки внутреннего шума. Вика поймала себя на том, что улыбается — впервые за весь день по-настоящему, без усилия. ​Он говорил спокойно, уверенно, делился знаниями, передавая не просто опыт — силу. Подсказывал, направлял, но без давления. В этом разговоре не было борьбы или привычной скрытой игры. Только поддержка. Чистая. Честная. От этого становилось почти непривычно. ​— Вик… — его голос стал тише, глубже. — Надень браслет. Обязательно. ​Пауза. Не приказ. Но и не просьба. Что-то между. ​— Пообещай мне. ​Она закрыла глаза на секунду, ощущая, как внутри отзывается не страх — доверие. ​— Обещаю. ​В этот момент это было больше, чем просто слова. Его забота — упрямая, почти жёсткая в своей настойчивости — стала чем-то осязаемым. Невидимой защитой, которую чувствуешь кожей. ​Сириус тихо потянул поводок, напоминая о себе, о настоящем. Вика выдохнула. Ночь уже не казалась такой холодной. Виктория Райдос, Марьяна Романова и Лина Джебисашвили отправились в Сочи, где живет женщина по имени Александра, которая два года назад стала вдовой, но ее муж Сергей умер так внезапно, что ей кажется, будто он все еще рядом. В тот день мужчина гостил у друзей, затем вернулся в дом родителей. Оставшись один в комнате, вдруг потерял сознание, а когда пришел в себя, ему вызвали скорую. Сергей провел в больнице неделю, но затем семье позвонили и сообщили о его кончине. Близкие мужчины не верят, что при падении с высоты своего роста он мог получить травму головы, несовместимую с жизнью...но и на этом все не заканчивается. Периодически в три часа ночи (время, когда погиб Сергей) в доме падают предметы, раздается какой-то шум, вдова чувствует присутствие мужа. Машина мягко скользила по утренней дороге, разрезая туман, как тонкое лезвие — ткань сна. Серое небо нависало низко, капли дождя лениво стекали по стеклу, оставляя за собой дрожащие дорожки. Внутри — тишина, натянутая, как струна перед разрывом. Лина сидела вполоборота, не отводя взгляда от Вики. В этом взгляде уже не было ни лёгкости, ни игры — только проверка. Почти вызов. Она первой нарушила тишину. — Какая погода… — протянула ясновидящая, бросив взгляд в окно. — Дождливая. Тяжёлая. Пауза. Едва заметная усмешка. — Видимо, это твоя корона проколола облака. Слова упали в салон, как острые осколки. Марьяна чуть приподняла бровь, но промолчала, продолжая наблюдать со стороны. Вика медленно повернула голову. Не резко. Не с раздражением. Слишком спокойно. Её взгляд встретился с Линой — прямой, тёмный, глубокий. В нём не было ни капли сомнения, ни тени оправдания. Только холодная уверенность человека, который знает, кто он есть. И от этого взгляда становилось не по себе. Секунда. Две. И вдруг — лёгкая усмешка. Почти мягкая. Почти.... Вика тихо усмехнулась, склонив голову чуть вбок, рассматривая Лину как нечто любопытное. — Ага… — протянула она спокойно, почти лениво. — Точно. Но в следующую секунду её голос изменился. Стал ниже. Чётче. Тяжелее. — Только вот есть одна разница. Она чуть подалась вперёд, не повышая голоса — и от этого каждое слово звучало сильнее. — Моё небо… я контролирую. Капля дождя ударилась о стекло и растеклась, словно подтверждая её слова. Вика медленно отвела взгляд, снова глядя вперёд — туда, где дорога уходила в серую глубину. — А ты пока только смотришь на чужие тучи и пытаешься угадать, откуда они пришли. Тишина в машине стала глухой. Лина чуть напряглась, но ничего не ответила. На секунду — всего на секунду — её уверенность дала трещину. Марьяна тихо усмехнулась себе под нос, не вмешиваясь. Дождь за окном усилился. И казалось, он действительно слушал Вику. — Ты правда… работаешь с мёртвыми? — с лёгкой усмешкой, но с напряжением в голосе. — Держишь их? Привязываешь к себе? Это же… не совсем нормально, ты понимаешь? Вика не сразу ответила. Она смотрела вперёд — туда, где дорога растворялась в сером свете. Её профиль был спокойным, почти холодным. Ни тени раздражения, ни попытки оправдаться. Только когда пауза стала ощутимой, она тихо заговорила. — Я никого не держу. Голос — ровный, глубокий— идущий не из горла, а откуда-то изнутри, из самой её сути. — Души не принадлежат нам, Лина. Их нельзя удержать. Нельзя присвоить. Это не предмет… и не сила, которой можно владеть. Она перевела взгляд — медленно, точно — и встретилась с Линой глазами. — Я помогаю им найти путь. Тишина в машине стала плотнее. — К своему роду. К своей линии. К тому месту, где их ждут. Где их примут. Где они перестанут блуждать. Лина скептически хмыкнула, но уже без прежней уверенности. — И они… тебе помогают? — с лёгким нажимом. Вика едва заметно кивнула. — Не мне. Через меня. Её пальцы спокойно лежали на колене, но в этом спокойствии чувствовалась сила — не демонстративная, не агрессивная, а тихая, древняя. — Когда ты не ломаешь порядок… когда не идёшь против… тебе начинают отвечать. Не из страха. Из доверия. Она чуть склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышали другие. — Мир мёртвых — не тюрьма. Это продолжение. И если ты умеешь слышать… он не пугает. Лина замолчала. Марьяна, сидевшая впереди, не вмешивалась. Она лишь наблюдала — внимательно, цепко, как человек, который умеет считывать не слова, а то, что за ними. И только когда разговор начал затихать, она резко, почти буднично, нарушила тишину: — Ладно. Хватит философии. Давайте решим, кто первый идёт на испытание. Вика чуть повернула голову, Лина выпрямилась. — Я не пойду первой, — сразу, почти резко сказала Лина, отводя взгляд к окну. — Я… с утра не в ресурсе. У меня боязнь самолётов. Не переношу перелёты. Мне нужно время включиться. Марьяна усмехнулась уголком губ. — А кому сейчас легко? Вика молчала, но в её молчании не было сомнения. — Нет, — продолжила Марьяна уже жёстче. — Мы все в одинаковых условиях. И если ты чувствуешь слабость — значит, тебе как раз туда первой. У тебя магияфобия, клоустрофобия... Лина резко обернулась: — При чём здесь это? И твоё ехидство, Марьяна… Это не слабость. Это состояние. — Тогда докажи, — спокойно отрезала Марьяна. ​В салоне машины стало невыносимо жарко, несмотря на за окном прохладу. Лина перевела взгляд на Вику, ища поддержки или хотя бы молчаливого нейтралитета. Но Вика ответила тихо, почти беспристрастно: — Иногда истинное состояние проверяется первым шагом. И мы готовы помочь тебе его сделать. ​В её словах не было давления или насмешки, лишь такая внутренняя уверенность, что спорить становилось бессмысленно. Лина сжала губы и отвернулась к окну. Прошло несколько секунд, прежде чем она коротко выдохнула: — Ладно. Я пойду первой. ​Марьяна лишь кивнула — так, будто исход был предрешен изначально. Вика снова посмотрела вперёд, туда, где дорога становилась яснее. В её взгляде читалось не просто ожидание испытания; казалось, она уже знала, что именно ждёт их там, за поворотом. На месте их ждала Александра с родителями и ведущий Илья Ларионов. Для начала он решил испытать женщин и дал им по очереди фотографию в конверте, по которой нужно было определить, жив человек или мертв. Лина верно определила, что это мужчина, которого нет в живых. Марьяна также сообщила, что смерть была насильственной, а Виктория добавила подробное описание, где и как похоронен погибший. Ведущий предложил выбрать место, куда отправятся экстрасенсы – в квартиру, где жил Сергей, либо в дом, где он умер. Лина выбрала второе, ее соперницы – первое. Еще в пути она заметила, что у вдовы до сих пор надето обручальное кольцо. «Зачем носишь? Снять пора, он не хочет», – сообщила ясновидящая. Оказавшись на месте, Лина решила, что ее обманули. Ей показалось, что ее привезли не в то место. Она подробно описала другой дом, в котором, как оказалось, живут родители Александры. Ясновидящая ошибочно приняла их за родителей Сергея. Но затем она вдруг вышла из дома и побежала по улице и нашла место, в котором перед смертью находился мужчина. Джебисашвили точно описала его друзей, с которыми он весело проводил время. Затем она проследила его путь и вернулась в дом, где Сергей потерял сознание и получил травму. Двушка верно определила падение от помутненного состояния, также точно указала, что Сергей скончался вне дома; ничего насильственного в его смерти, по ее мнению, не было. Оказывается, скорую ему вызвали только на следующее утро — время было потеряно. В больнице ему также не сразу помогли, потому что были июньские праздники. Второй проходила испытание Марьяна, но она отправилась в квартиру Сергея и Александры, а не в дом их родителей. Как шаман, она вошла в транс, чем напугала всех присутствующих. И сразу сообщила, что мужчина погиб в больнице, но дальше начала описывать не его. Она говорила про какого-то неприятного человека-вора, употребляющего наркотики. Вдова в описании не узнавала мужа. Потом Марьяна резко обратилась к Александре: «Тебя предупреждали». Она говорила какие-то бессвязные для окружающих фразы, но героиня все понимала, и ей стало плохо. Выйдя из транса, Марьяна сообщила, что по квартире ходит «лярва» – сущность, которая чувствует себя здесь хозяином. Именно она наводит этот шум, а умерший Сергей пытается ее отвадить. Съемочная команда расспросила соседей и узнала, что до Александры и ее мужа в этой квартире жил полицейский с сыном-наркоманом, который также занимался кражами. Марьяна верно указала причину смерти Сергея – травму головы. Она утверждала, что именно эта сущность забрала его. Виктория появилась последней. Саша встретила её в слезах — но это были уже другие слёзы. Не отчаяния, а хрупкой, почти болезненной надежды. — Я так молилась, чтобы вы приехали… Господь услышал меня… Виктория сразу сократила расстояние и мягко обняла её, прижав к себе, словно укрывая невидимым коконом от всего мира. — Тихо… тихо… я уже здесь. Всё будет хорошо. Я помогу тебе. Саша вцепилась в её кожаную куртку, боясь отпустить хоть на секунду. — Виктория… мне нужно с вами поговорить… потом… прошу… Ведьма заглянула ей прямо в глаза — внимательно, глубоко, будто уже перелистывая страницы её души. — Мы поговорим. Обязательно. Я обещаю. Ритуал начался без промедления. Свечи, старое фото и густая, осязаемая тишина, в которой звук собственного дыхания казался святотатством. Виктория сбросила куртку и опустилась на ковер. Стоило ей закрыть глаза, как ее присутствие в комнате истончилось — она будто слилась с густеющими тенями. Первые капли воска тяжело упали на пожелтевшую страницу тетради. Духи явились не одни: вместе с ними ведьма кожей ощутила сухое, пульсирующее пламя, разгорающееся в углу… В правом углу комнаты воздух пошёл рябью. Появился Толик. Его силуэт был нечётким, но взгляд — острым и ошеломлённым. Он замер, не сводя глаз с Виктории. Демон не верил, что живой человек может обладать такой плотностью энергии. Он видел, как от неё расходятся волны ледяного спокойствия и древней силы «Книги Мёртвых». Толик заворожённо наблюдал за каждым её движением, безмолвно признавая: перед ним не просто медиум, а та, кто по-настоящему владеет ключами от его мира. Когда Виктория заговорила, её голос изменился. Он стал тяжелее, обрёл мужскую хрипотцу и болезненный надлом. Она медленно начала ходить по квартире… герои узнавали в каждом движении Сергея. Ведьма остановилась и взглянула на Сашу. — Подойди ко мне...Он злится на себя. Он тебя чувствует, слышит.. он может даже коснуться тебя... Саша все подтверждала и на глазах были слезы... — Но он ничего не может сделать, - голос Вики дрогнул и по щеке покатилась слеза... — когда ты рожала вашу дочь, он держал тебя за руку ... вика взяла ее за кисть... ты чувствовала это. — Он хочет тебя обнять, но только…, чтобы ты знала, что это в последний раз.... В этот момент Саша не выдержала. Она бросилась вперёд, вцепилась в Викторию, прижимаясь к ней всем телом, пытаясь дотянуться до уходящей души. — Я не могу без тебя!.. — рыдала она. — Мне так сложно… ты не представляешь… За что? Почему ты оставил меня?.. Виктория обняла её. Теперь уже по-женски. Мягко. Её пальцы осторожно скользнули по волосам вдовы, успокаивая, заземляя. — Я рядом… — почти не слышно, самым кончиком дыхания. — Я всегда рядом… Саша чуть отстранилась, подняла на неё глаза, полные муки и внезапного прозрения. — Вик… послушай меня, пожалуйста. прости его… Виктория замерла. Воздух в комнате заледенел. — Я обращалась к Владу…пару месяцев назад — продолжала Саша, сбиваясь и захлебываясь словами. — Даже через экран… я видела его глаза. Я видела в них ту же любовь…ту же боль. Прости его! Жизнь одна… она не стоит этих обид, ошибок, дурацкой ревности… Вы созданы друг для друга. Илья стоял в стороне, не вмешиваясь, но его лицо окаменело — он явно не ожидал, что эта история окажется личной исповедью.. Саша судорожно вцепилась в рукав Виктории, словно в последнюю ниточку, удерживающую её от падения в пустоту. — Я… я не смогла его отпустить… — голос срывался, ломался, превращаясь в шёпот. — Я думала, если он рядом… пусть даже так… значит, он всё ещё мой… понимаешь?.. Она зажмурилась, качая головой. — Но он не живёт… и я тоже не живу… Я застряла в том дне… в той комнате… Она резко подняла взгляд, полный боли, почти безумной: — Вика… если любовь — это держать, даже когда больно… тогда почему мне так… пусто?.. Почему я разваливаюсь без него?.. Где-то совсем рядом, почти у самого плеча Виктории, лениво шевельнулась тень. — Потому что ты не держишь, а вцепилась, — тихо, с насмешкой протянул Толик, словно комментируя происходящее только для Вики. — Разница есть… но людям она обычно не нравится. Ведьма молчала. Несколько секунд — тяжёлых, густых, как свинец. А потом тихо, почти нежно: — Потому что это уже не любовь… Она погладила Сашу по щеке, вытирая слезу, и тем самым заставляя её смотреть в глаза. — Это страх. Страх потерять окончательно. Страх остаться одной. — Во-о-от, — протянул Толик с кривой усмешкой. — Наконец-то честно. Без всей этой вашей святой херни. Пальцы Вики мягко, но уверенно касались её волос, даря покой. — Настоящая любовь… не держит тех, кого уже нет с нами. Она отпускает. Даже если разрывает сердце. Даже если кажется, что ты не выживешь после этого. Саша всхлипнула, задыхаясь: — Я не смогу… — Сможешь, — тихо, но жёстко ответила Вика. — Потому что если не отпустишь его ты… он никогда не сможет уйти сам. Пауза. И почти шёпотом: — Ты держишь его здесь. Не он — тебя. — И это, сука, самое страшное, — глухо добавил Толик. — Когда живые держат мёртвых. Ни тем, ни другим жизни нет. Слова повисли в воздухе, как приговор. Саша согнулась, прижимая руки к груди: — Вика… Я сделаю это. Но и ты...я так переживала за вас. Вик, прости его… прости… он страдает без тебя… Голос сорвался в крик: — Взгляни на меня… я умираю по кусочкам без Серёжи… Толик резко выдохнул, уже без насмешки: — Блядь… вот теперь попали. Ведьма смотрела на неё долго. Глубоко. Она видела не только боль — но и ту любовь, о которой сама говорила. Перед внутренним взглядом вспыхнули глаза Влада, наполненные слезами и надеждой возобновить все что он так разбил… Ведьма долго молчала. Слишком долго для неё. В комнате всё ещё стояли люди — операторы, редакторы, чьи-то приглушённые шаги, дыхание, чужие взгляды. Камеры продолжали работать, фиксируя каждую эмоцию, каждое движение. Обычно это не имело значения. Она умела отрезать себя от всего лишнего, оставаться только в процессе, в работе, в силе. Но сейчас… что-то пошло иначе. Она смотрела на Сашу — и вдруг перестала видеть только её. Перед глазами вспыхнуло другое. Влад. Его взгляд — усталый, глубокий, до боли живой. Его голос — тихий, сдержанный, с тем надломом, который он никому не показывал. Его руки — тёплые, надёжные, в которых хотелось остаться, несмотря ни на что. — Да не отворачивайся ты, — тихо, почти серьёзно сказал Толик. — Смотри. Это твоё. И те слова… Сказанные почти шёпотом. Почти через страх. Почти вопреки себе. Горло сжало. — Чёрт… — выдохнул он уже совсем иначе. — А ты ведь реально его любишь… Она видела перед собой Влада... Такого, которого знала только она. Вика медленно вдохнула, но воздух не шёл. Губы дрогнули, и впервые за всё время — не в работе, не в ритуале, не в контроле — она позволила этому случиться. Слёзы. Не резкие, не истеричные — тихие, тяжёлые, настоящие. Толик замолчал на секунду. А потом глухо, почти с уважением: — Это не слабость… это, блядь, сила. Она не отвернулась. Не спряталась. Не закрылась. Наоборот. Сделала шаг вперёд и присела рядом с Сашей. Прямо в это пространство. Прямо под свет. Прямо под чужие взгляды. Голос сначала не слушался. Сорвался. Она на секунду закрыла глаза — собирая себя. И сказала. — Я люблю его больше жизни…Он вся моя моя жизнь без остатка.... — Верю, — тихо сказал Толик. Без насмешки. Впервые. В комнате стало тише. Настолько, что было слышно, как кто-то за камерой перестал дышать. Ларионов не смог сдержать свои эмоции… Она не опустила взгляд. — Всё, что происходит с нами… это не просто… Слова шли медленно. Тяжело. Но честно — до предела. — Я не привыкла говорить об этом. Не так. Не здесь… — лёгкая пауза, почти горькая усмешка, — и уж точно не при всех. — Да ты вообще не привыкла чувствовать вслух, — пробормотал он. — А зря. Ведь он не видит ни в чем смысла без тебя.. Она провела ладонью по лицу, но слёзы не скрыла. Не стала. — Но, наверное… я должна была оказаться здесь сегодня… именно для этого. Взгляд вернулся к Саше. Уже не как у ведьмы. Как у женщины. Живой. Открытой. Ранимой. — Чтобы услышать тебя. Чтобы понять… — голос дрогнул, но она не остановилась, — что любовь — это прощать. Даже если страшно. Тишина сгущалась. И вдруг — почти шёпотом, только для неё: — Прости его, Вика… — сказал Толик. — Слышишь? Не из жалости. Не из слабости. Пауза. — А потому что ты, блядь, любишь. И он тебя — тоже. Я это вижу. Она замерла. Едва заметно. — Не держись за боль, — продолжил он тише. — Отпусти её… и его не потеряешь. Вика сделала ещё один вдох. Кто-то из съёмочной группы опустил камеру чуть ниже. Не из-за команды — просто, потому что в этот момент это уже было не «съёмка». Это было что-то другое. Вика сделала ещё один вдох. — Спасибо тебе, Саша… Она сказала это тихо. Но так, что это прозвучало сильнее любого крика. И в этот момент стало ясно — она не просто работает здесь. Она проживает... А где-то рядом, в тени, Толик уже без привычной усмешки тихо добавил: — Давай, ведьма… не проеби это испытание. Вставай и доказывай кто ты! И вдруг — резкое движение. Виктория смахнула слёзы. Взгляд мгновенно стал другим: холодным, собранным, почти беспощадным. — Нам нужно закончить это. Ради тебя. Ради детей. Ради него. Я помогу тебе так же, как ты помогла мне сегодня. Я научу тебя справляться… и идти дальше. Она встала и повернулась к отцу Саши — безошибочно ощущая присутствие Толика рядом с ним. Виктория — или уже не совсем она — протянула руку. Жёстко. По-мужски. — Пап… — голос дрогнул, но выдержал. — Смотри за ними. Пожалуйста… слышишь? За детьми смотри. Мужчина замер. Его губы предательски задрожали. — Старший… — Виктория сглотнула, проживая чужую, почти невыносимую боль. — Он закрывается. Стань ему другом. Не просто дедом… другом. Отец Саши тяжело выдохнул и сжал её ладонь так, будто держался за последнюю опору. — Обещаю… Рукопожатие затянулось. Это была не просто связь — это была печать. Договор между мирами, который нельзя нарушить. В этот момент в дверях появилась Марьяна. Резкая, как лезвие. Холодная, как зимний воздух. — Я буду изгонять, — отчеканила она. Виктория медленно повернула голову. Их взгляды столкнулись — без тени сомнения, без уступок. — Я помогу. — Не нужно, — сразу отрезала шаманка. — Я уверена в тебе как в практике. Но я не работаю в команде. Я работаю одна. Между ними вспыхнуло напряжение — невидимое, но плотное, как воздух перед грозой. Марьяна говорила осторожно, почти выверенно, чтобы не задеть. Но соперничество в её словах всё равно резала. Вика едва заметно усмехнулась. — Хорошо, Марьяна. Тогда я тоже сделаю свою работу. И заберу эту лярву. Позже, на интервью, Виктория скажет спокойно, почти отстранённо: — Я специально ничего не сказала героям об этой лярве. Саша и так была на грани. Не было смысла пугать её ещё сильнее. Это была бесхозная сущность… и я не придала ей значения. Ведьмы разошлись по разным комнатам. Виктория двигалась быстро. Чётко. Без лишних жестов. Книга Мёртвых легла в её руки. Страницы зашептали — тихо, почти живо. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Она не сомневалась ни на секунду. — Хватит… — прошептала она. — Пора домой. Её голос изменился. В нём не осталось мягкости — только сила. Древняя. Тёмная. Неоспоримая. Минута. Всего одна минута — и всё было кончено. Она забрала лярву. И упокоила душу Серёжи. Тишина упала резко. Когда ведьма вышла в коридор, пространство будто выровнялось. Давление исчезло. Дышать стало легче. Её взгляд был чистым. Спокойным. Абсолютным. Она прошла мимо Марьяны, не глядя, но намеренно коснулась её поля — холодно, уверенно, без права на сомнение. — Илья, я уже забрала его, — спокойно сказала она ведущему. — Не знаю, кого она там собирается изгонять. Ларионов усмехнулся. Виктория остановилась лишь на секунду, чуть повернув голову, и добавила тише — но так, что это прозвучало сильнее любого крика: — Иногда отпустить — это единственное, что действительно спасает. Саша застыла. Словно её ударило не словами — самой правдой. Губы задрожали. Дыхание сбилось. Но в глазах впервые мелькнуло не только страдание. Появилось понимание. — А если… — еле слышно выдохнула она, — если он ушёл… что остаётся у меня?.. Виктория не обернулась сразу. Только плечи едва заметно дрогнули. — Ты. Дети, — тихо ответила она. — Ты останешься. Пауза. — И это страшнее всего, да? Саша закрыла лицо руками. Но уже не кричала. Она плакала глухо, глубоко — отпуская не его… а ту часть себя, которая держала его любой ценой. — Спасибо… что помогла… и объяснила, как это сделать… Виктория сделала шаг к двери, но остановилась. Внутри болезненно откликнулось. Влад. Его голос. Его руки. Его усталая нежность. Его страх, спрятанный за усмешкой. И те слова… сказанные почти шёпотом. Она медленно закрыла глаза. — Любовь… — тихо произнесла ведьма, — это не когда ты держишь. И не когда держат тебя.. Она повернулась. И в её взгляде на мгновение вспыхнуло живое — человеческое, уязвимое. — Это когда ты позволяешь уйти… даже если это ломает тебя. Саша подняла на неё заплаканные глаза. — Я боюсь… — Я тоже, — честно ответила Вика. И в этом «тоже» было больше силы, чем в любой уверенности. Она подошла ближе, наклонилась к ней: — Но знаешь, в чём разница? Голос стал тише. Глубже. — Я больше не позволю страху решать за меня. Саша судорожно вдохнула. И её пальцы медленно разжались. Впервые. Виктория выпрямилась. Дом замер. Но уже иначе — без давления, без чужого присутствия. Только тишина… и жизнь, которая осторожно возвращалась на своё место. Марьяна стояла в комнате, напряжённая, собранная. Она слышала всё. — Ты… — начала она, но осеклась. Виктория посмотрела на неё спокойно. — Всё уже произошло. Без вызова. Без желания доказать. Просто факт. Она прошла мимо. Но у самого выхода остановилась. Не оборачиваясь. — Марьяна… — тихо сказала ведьма. — Сила — это не всегда борьба. Короткая пауза. — Иногда это умение вовремя отпустить… даже если ты можешь удержать. И вышла. Оставляя после себя не холод — а странное, непривычное ощущение освобождения. ​Дом остался позади — тяжелый, безмолвный склеп, выпивший все силы. Съёмочная группа рассредоточилась мгновенно: так бывает после по-настоящему страшных испытаний, когда каждый спешит забиться в свою скорлупу, чтобы не расплескать остатки рассудка. Кто-то лихорадочно курил, кто-то молчал, глядя в пустоту. ​Виктория рухнула на заднее сиденье своей машины. Дверь захлопнулась с глухим, вакуумным стуком, отсекая суету внешнего мира. Наступила тишина. Оглушительная. Мертвая. Слишком тяжелая для одной девушки. ​Она откинулась на спинку, и только сейчас тело предательски задрожало. Реакция наступила волной — медленно, тягуче, как остывающий свинец в жилах. Кончики пальцев всё ещё хранили чужой, нечеловеческий холод и пульсирующую боль, которую она пропустила через себя. ​Экран телефона полоснул по глазам нещадным светом. Влад.....Москва. ​Его сообщения были не просто текстом — они были криком человека, стоящего на краю обрыва в ожидании вестей: ​«Вика, родная, у тебя там всё хорошо? Ответь, умоляю...» «Я не нахожу себе места. Сердце не на месте..Позвони, как только сможешь, пожалуйста». ​В груди что-то надломилось. Там, в одиноком доме, она была монолитом. Сталью. Щитом, о который разбивались тени. А здесь, глядя на эти буквы, она вдруг почувствовала себя испуганным ребенком, потерявшимся в темноте. ​Пальцы, еще не знающие тепла, набрали номер. ​Гудок оборвался, не успев начаться. Влад не просто ждал — он жил этим звонком. — Вика?.. — его голос в трубке дрожал от такого напряжения, будто он сам только что прошел через ад. ​Она зажмурилась. Слезы, которые она каленым железом выжигала в себе все эти часы, хлынули неостановимым потоком. — Я здесь... — прошептала она, и это «здесь» надтреснуло, рассыпалось на части. ​На том конце повисла пауза — тяжелая, густая, как омут. Вика почти физически ощущала, как там, в далекой Москве, он прижал телефон к уху, впиваясь пальцами в трубку, и так же, как она, задохнулся от облегчения. Его прерывистый выдох обжег ей висок сквозь километры. ​Ведьма сидела в полумраке, и только синеватый свет экрана подсвечивал её мертвенно-бледное лицо. Она не видела мелькающих теней за окном. Для неё во всей Вселенной остался только этот голос — единственный якорь, не дающий уйти в небытие. ​— Не вешай трубку, — выдохнул Влад. Это был не приказ. Мольба. Исступленный шепот. — Просто не отключайся. Слышишь? Я хочу слышать, как ты дышишь. Мне нужно знать, что ты вернулась... что ты не осталась там, в этом проклятом месте. ​Она прижала телефон к уху так сильно, что заныла кость. — Я не уйду. Я здесь. С тобой. ​Машина летела по ночному шоссе. Фонари ритмично разрезали салон вспышками света, похожими на удары пульса. Москва больше не была точкой на карте. Благодаря его голосу, она чувствовала родной запах его тела... парфюма — смесь табака и морозного кедра. Видела, как он меряет шагами комнату, стирая подошвы о ковер, и как белеют его костяшки. ​— Влад... мне так страшно без тебя, — призналась она впервые в жизни. — Это было слишком... Героиня... Саша. Она тебя знает. И её муж, Сергей... Который ушел. ​Влад на мгновение оцепенел. Голос его изменился, когда он узнал имена. Он заговорил быстро, сбивчиво, рассказывая, как эта женщина записалась к нему онлайн пару месяцев назад. Как он видел её бездонную, черную воронку горя. Как пытался помочь ей отпустить мертвые руки, которые тянули её на дно, но она вцепилась в свою боль, как в единственное сокровище. ​— Я всё прощаю, Влад... — вдруг перебила она его, и её голос окреп, обретая глубину и чистоту. — Слышишь? Каждую нашу нелепую ссору, каждое острое слово, каждый раз, когда мы ранили друг друга по глупости. Всё это пыль. Там, в могильной тишине того дома, я поняла главное: смысл есть только в том, чтобы успеть. Успеть сказать. Успеть любить тебя, Влад.... ​В трубке послышался судорожный, рваный вздох. В этой тишине было больше интимности и боли, чем в самом откровенном признании. ​— Моя девочка, — его голос завибрировал от невыплаканных слез и несказанных слов — Ты — всё, что у меня есть. Мой единственный свет, мой покой и мой благхословенный хаос. Я жду тебя. Я выстелю тебе дорогху домой своим сердцем, только вернись. Скорее. ​ ​Она позволила слезам течь свободно. Они больше не обжигали — они смывали серую пыль чужих смертей. — Я люблю тебя, — повторила она, пробуя слова на вкус, будто произносила их впервые в жизни. — Слышишь? Сильнее, чем саму жизнь. ​— Я знаю, родная. Я чувствую. Я держу тебя за руку, слышишь? Прямо сейчас. Закрой гхлаза. Почувствуй меня. ​Вика подчинилась. Она откинула голову и действительно ощутила это — фантомное, невероятно нежное прикосновение к своим пальцам, которые еще недавно были ледяными. Тепло медленно, толчками пошло по венам, вытесняя холод Тьмы. ​Машина мягко покачивалась, радио шептало что-то меланхоличное, а в трубке мерно и тяжело дышал человек, который был её истинным Домом. ​Они замолчали. Больше не было нужды в словах о работе, призраках или проблемах. Они просто были друг у друга — на проводе, в крови, в каждом ударе сердца. ​Там, за бронированным стеклом, царила чужая холодная ночь. Здесь, в её ладони, пульсировала сама Жизнь. ​— Дыши со мной, Вика, — тихо шептал он. — Просто дыши в такт. Я никуда не уйду. ​И она дышала. Сквозь тысячи километров. Впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно любимой. Толпа в аэропорту казалась Виктории размытым, шумящим пятном. Люди двигались мимо, сталкивались плечами, смеялись, ругались в телефоны, а она шла будто под водой — медленно, тяжело, через вязкую усталость, осевшую под кожей после съёмок. Рядом оживлённо выясняли отношения Лина и Марьяна. Операторы спорили о лучших кадрах испытания, редактор уже кому-то по телефону рассказывал, как «это точно зайдёт в эфир». Вика слышала голоса, но не различала слов. Всё смешалось в глухой фон — чужие эмоции, чужая боль, чужие страхи, которые она снова пропустила через себя. Девушка сидела у окна аэропорта, поджав ноги под кресло, и смотрела на мокрую взлётную полосу. Телефон завибрировал, и от одного его имени внутри что-то болезненно дрогнуло. — Ты поела хоть? — вместо приветствия спросил Влад своим хриплым, чуть уставшим голосом. На фоне послышался лай Сириуса и шум машин. — Нет, — тихо призналась Вика. — Совсем не хочется. — Ясно. Значит, прилетишь — накормлю насильно. Влад выдал свой фирменный, чуть бесовской смешок. — Ты ж знаешь, я если захочу, из-под земли еду достану, и попробуй только не прогхлоти. Толик вон уже вилку держит, ждёт тебя, слюной обливается. А не будешь есть — загховорю твой желудок на вечный гхолод, будешь по ночам холодильник гхрабить под моим чутким руководством! ​Вика коротко рассмеялась, представив эту картину. ​— Ну какой ты душный, Череватый, — выдохнула она. ​— Я не душный, я заботливый в рамках действующего проклятия! — парировал он, и в трубке снова послышался их общий, на двоих, смех — немного нервный, но живой. ​— Где ты? — тихо спросила Вика. ​— С Сириусом гхуляю. Этот лохматый демон решил, что час ночи — идеальное время, шо бы мерить лужи, — в трубке послышалось тяжелое дыхание Сириуса. ​— Влад, мне так неловко, что я обременяю тебя еще и собакой… ​На секунду Влад замолчал, только слышно было, как он звякнул карабином поводка. ​— Хосподи, Вика, не неси чепухи! Какие «обременения»? — он выдохнул, и его голос стал ниже. — Усталый у тебя тон, ведьма. Совсем тебя там выжали? Ты сейчас такая «бодрая», что если тебя в лесу оставить, даже гхрибы повянут от твоей тоски. ​В этом грубоватом сравнении было столько настоящего, столько скрытой тревоги, что Вика невольно прикрыла глаза, прислонившись к холодному пластику кресла. ​— Всё нормально, Влад. Правда. ​— Агха, конечно, — хмыкнул он так, будто видел её насквозь через тысячи километров. — Врать ты так и не научилась, мастерство на нуле. Хорошо, милая… Попробуй отдохнуть в самолете. Я сейчас этого зверя домой закину и сам домой поеду. Поспи, слышишь? Это приказ, а не рекомендация. ​— Спасибо тебе… за всё, — прошептала она. ​Она уже собиралась нажать отбой, как вдруг в трубке раздалось очень тихое, почти сокровенное: ​— Я так скучаю по тебе… Блядь, Вик, как же мне тебя не хватает. ​Звонок оборвался. Эти слова весь полет пульсировали где-то под ребрами, не давая забыться. В салоне самолета гул двигателей сливался с внутренним шумом в голове Вики. Она откинула голову на жесткий подголовник, прикрыв глаза. Перед мысленным взором все еще стояли лица людей с испытания, их горе и неупокоенные тени. В памяти всплыли слова Саши, сказанные ей с глубокой болью на душе и в порыве редкой откровенности: «Виктория, не позволяй тьме сожрать в тебе любовь. Вы же любите друг друга. Но если ты не будешь возвращаться к себе, он рухнет вместе с тобой». «Возвращаться к себе...» — эхом отозвалось в мыслях. Сейчас «себя» она ощущала только в том хриплом голосе в трубке. Саша была права: если не заземляться, магия выпьет тебя досуха. Слова Александры стали для нее невидимым якорем, за который она цеплялась весь полет, не давая усталости превратиться в депрессию. Она должна простить. И начать любить, жить…. Аэропорт: Гул реальности Когда шасси коснулись полосы, Вику обдало волной осознания: она в Москве. Выход из самолета казался бесконечным. Стеклянные коридоры, холодный свет ламп, бесконечная лента выдачи багажа. Аэропорт жил своей хаотичной жизнью. Шум шагов сотен ног, звонкие объявления рейсов, запах кофе и дорогого парфюма — всё это казалось чересчур громким после тишины её внутренних раздумий. Группа шла плотным строем. Лина о чем-то говорила с редактором, Марьяна поправляла блузку, а Вика просто передвигала ноги, чувствуя, как лямка сумки впивается в плечо. Она была уверена, что сейчас сядет в машину и провалится в сон в пустой квартире, пока Влад где-то недалеко, в своей квартире видит сны. Она совершенно не ждала его здесь.... И вдруг мир замер. Терминал: Красный на сером У самого выхода из терминала, среди бесконечного движения людей, стоял Влад. Высокий, в тёмных джинсах и ярко-красном худи, слишком заметный слишком заметный для этой прохладной и одинокой ночи. Он просто стоял, будто знал — она всё равно почувствует его раньше, чем увидит. В руках Влад держал помятый лист бумаги с кривой, размашистой надписью чёрным маркером: «Моя ведьма меня простила. И пусть весь мир подождёт». Вика споткнулась буквально на ровном месте. Оператор впереди едва успел обернуться, чтобы она не врезалась ему в спину. — Влад… — выдохнула она почти беззвучно. Даже те, кто секунду назад смеялся и спорил, замолчали, будто случайно стали свидетелями чего-то слишком личного. Лина застыла первой…. глядя на Череватого с нескрываемым шоком — видеть этого дерзкого чернокнижника с «милой» табличкой в руках было чем-то за гранью реальности. На её лице мелькнуло то самое выражение, которое она обычно умело скрывала — смесь шока, зависти и болезненного непонимания. Она смотрела на Влада слишком внимательно, слишком долго, словно пыталась понять, как человек с такой репутацией может смотреть на женщину так… бережно. Так открыто. Марьяна же неожиданно тепло улыбнулась. Настолько искренне, что даже морщинки у глаз смягчились. — Ну наконец-то… Молодцы, ребята. Давно пора. Влад поднял взгляд на Вику. Его лицо преобразилось — ушла привычная маска сарказма. Он сделал шаг вперед, и его голос, чуть громче обычного, разрезал тишину: — Ну шо стоишь, Райдос? — он усмехнулся той самой фирменной улыбкой. — Я тут, между прочим, три кругха по парковке нарезал и чуть с охранником не подрался из-за этой картонки. Он думал, я митингую, а я ему объясняю: «Слышь, демон, у меня тут личная магхия приземляется!». Давай иди сюда, пока я окончательно не стал звездой ТикТока с этой хуйней. В его глазах не было привычной жёсткости, не было насмешки или опасного холода, которым он обычно закрывался от людей. Только эта страшная, невыносимая нежность, которую он так долго прятал за хриплыми звонками, короткими сообщениями и вечным «нормально». Он сделал несколько шагов навстречу, разрезая толпу, и просто раскрыл руки. И Вика сорвалась.... Забыв про чемодан, про камеры, про взгляды, про собственную гордость — она почти влетела в его объятия. Вцепилась в мягкую ткань красного худи так, словно после всего пережитого только это удерживало её в реальности. Она была маленькой в его руках. Почти невесомой. Влад прижал её к себе сразу — крепко, жадно, будто сам едва выдержал эти несколько дней без неё. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы зарылись в волосы. И тогда Вика сломалась окончательно. Весь ужас испытаний, чужая смерть, чужая боль, вся та тьма, которую она таскала внутри последние дни — всё вышло одним рваным, судорожным вдохом ему в плечо. Она не просто обняла его. Она в него вросла. — Ты приехал… — прошептала она дрожащим голосом. — Родной мой… ты приехал… Влад прижал её к себе так крепко, что казалось, кости сейчас хрустнут, но Вике это было необходимо. Его ладонь легла ей на затылок. Его сердце билось прямо у неё под щекой — быстро, тяжело, по-настоящему. А потом он хрипло выдохнул ей в висок: — А куда бы я делся без тебя, моя ведьма?.. И у Вики задрожали губы. На несколько секунд весь зал словно перестал существовать. Даже Лина отвела взгляд. Даже циничные редакторы молчали. Потому что перед ними сейчас был не победитель «Битвы», не чернокнижник с пугающей репутацией и не сильнейшая ведьма проекта. Просто мужчина, который приехал за своей женщиной, потому что чувствовал — ей нужно домой. К нему. — Пойдём, — тихо сказал Влад, забирая её сумку и не выпуская её ладонь из своей. — Быстро уходим отсюда. Он коротко кивнул съёмочной группе: — Дальше мы сами, мои хорошие. Спасибо. И повёл её через шумный зал, сквозь толпу, сквозь свет, сквозь чужие голоса. А Вика шла за ним почти с закрытыми глазами, чувствуя только тепло его руки и знакомый запах парфюма вперемешку с холодным воздухом улицы. Ей больше не нужно было быть сильной. Не нужно было видеть тени. Не нужно было спасать чужие души. Потому что в этот вечер магия закончилась. И наконец началась жизнь. Двери терминала за их спинами с тихим шипением закрылись, отрезая шум аэропорта, вспышки чужих телефонов, гул голосов и бесконечную суету прилётов. Они вышли на парковку Шереметьево. Вечерняя Москва встретила сырой весенней прохладой, запахом мокрого асфальта, бензина и кофе из круглосуточной кофейни у входа. Ветер гулял между рядами машин, качал жёлтый свет фонарей, где-то вдалеке сигналили такси, подъезжая к терминалу. Самолёты низко гудели над трассой, а по тёмному небу медленно ползли тяжёлые облака, подсвеченные огнями города. Над трассой дрожали оранжевые огни, отражаясь в лужах и мокрых стёклах машин. Москва жила своей поздней весенней жизнью — шумной, нервной, бесконечно живой. А у Вики внутри вдруг стало по-настоящему тихо. Влад не отпускал её руку ни на секунду, боясь, что она исчезнет, растворится вместе со всем этим сумасшедшим днём, перелётами, чужими эмоциями и его собственными страхами. — Ты чаго молчишь? — он покосился на неё, открывая багажник. — Обычно ты после перелёта либо мысленно, блять, проклинаешь все аэропорты мира, либо философствуешь про их энергетику. Вика слабо улыбнулась, наблюдая, как он закидывает её чемодан внутрь. — Я просто смотрю на тебя. — О-о Хосподи…я состарился — Влад театрально прижал ладонь к сердцу. — Всё. Это конец. Ведьма смотрит влюблёнными глазами. Толик, записывай дату — Блять, мы победили. И прежде чем Вика успела хоть что-то ответить, Влад резко подхватил её на руки. — Влад! — она ахнула, мгновенно вцепившись пальцами ему в плечи. Он засмеялся — легко, почти по-мальчишески. Так редко для него... И начал кружить её прямо посреди парковки. Вика тихо вскрикнула от неожиданности, потом всё-таки рассмеялась сама — звонко, живо, уткнувшись лбом ему в висок. Полы её пальто разлетелись от ветра, волосы растрепались, а Влад держал её крепко, уверенно, словно она действительно была самым драгоценным, что у него есть. — Влад, милый, отпусти… — сквозь смех выдохнула она. — Ты сумасшедший… — Агха, — довольно ответил он, даже не думая останавливаться. — Совершенно. Особенно по тебе. Чернокнижник наконец поставил её на землю, но отпускать не спешил. Наоборот — притянул к себе, прожигая её своими янтарными глазами. Его ладони медленно скользнули по её талии, бережно, почти осторожно — он заново учился чувствовать её тепло. Она была здесь. Настоящая. Его. Со всеми своими страхами, упрямством и этим обманчивым внешним спокойствием, за которым скрывалось гораздо больше, чем она позволяла увидеть. Влад смотрел на неё долго. Жадно. Почти не веря. Затем и вовсе уткнулся лбом ей в лоб и тихо выдохнул: — Гхосподи, как же я скучал… Голос сорвался хрипотцой. — Ты даже не представляешь насколько. Эти три дня я вообще как мёртвый ходил. Мне тебя не хватало физически, понимаешь? Твоих гхлаз. Рук. Гхолоса. Того, как ты смотришь на меня… Он говорил тихо, почти ей в губы. Вика почувствовала, как у него дрожат пальцы на её талии. — Я так тебя хотел увидеть, — признался Влад ещё тише. — Просто нормально обнять. Прижать к себе. Понять, что ты вернулась. Что ты опять со мной… Что мы начинаем все сначала…Малыш, нам столько надо обсудить. Столько всего, блять... Он осторожно коснулся губами уголка её рта. Словно спрашивая разрешения. Потом ещё раз — медленно, тепло. Вика прикрыла глаза. Его поцелуи были совсем не такими, как раньше после ссор или долгих разлук. Не жадными. Не рваными. В них было что-то слишком нежное, почти болезненное. Влад целовал её так, словно действительно скучал каждой клеткой. Его ладонь поднялась выше — к её щеке. Пальцы мягко убрали прядь волос ей за ухо. Он поцеловал её снова, уже дольше, чувствуя, как Вика отвечает ему так же тихо и глубоко. Когда они всё-таки отстранились друг от друга, Влад ещё несколько секунд просто смотрел на неё — тяжело дыша, будто после долгой битвы, и едва заметно улыбаясь. В его глазах всё ещё стоял тот дикий страх потерять её… и одновременно — почти неверие, что она действительно рядом. Где-то глубоко внутри привычно шевельнулся Толик. — Ну всё… — протянул демон с ленивой усмешкой, в которой впервые не было яда. — Сдаюсь. Тишина. И потом уже совсем тихо, почти обречённо: — Против такого даже я не вывожу, Череватый. Влад прикрыл глаза на секунду, услышал его. — Как же я ждал этой минуты, родная… — хрипло выдохнул он, прижавшись лбом к её лбу. — Я умру… но никогда не стану причиной твоих слёз. Слышишь? Никогда. Его пальцы дрогнули на её лице. — Ты будешь плакать только от счастья. Толик тихо фыркнул где-то на грани сознания: — Всё. Пропал человек окончательно. И уже почти без привычной насмешки добавил: — Хотя… может, впервые стал человеком. А потом Влад молча открыл перед ней дверь машины. Вика неожиданно улыбнулась — тихо, устало, но так искренне, что Влад на секунду завис, глядя на неё— у него внутри что-то болезненно сжалось. На сиденье лежал огромный букет белых роз. — Вот так, — прошептал чернокнижник ей прямо в ухо, пока она смотрела на цветы. — Улыбайся всегхда так, моя королева. Он задержался рядом на секунду дольше положенного. Его губы мягко коснулись её виска. — Я по этой улыбке… и по твоим глазам скучал больше всего. Машина плавно тронулась с парковки. За окнами потянулась вечерняя Москва — мокрая после дождя, вся в расплывающихся огнях, отражениях фар и неоновых витринах. Асфальт блестел, будто чёрное зеркало. Радио играло едва слышно, почти теряясь под ровным шумом дороги. Печка грела замёрзшие руки, и внутри машины было удивительно спокойно. Несколько минут они ехали молча. Но это молчание не давило. Наоборот — было живым, тёплым, почти интимным. Таким, какое бывает только между людьми, пережившими слишком многое. Влад постоянно смотрел на неё. На светофорах. На поворотах. Просто между делом — он до сих пор не верил, что она не исчезнет, если отвернуться хоть на секунду. Иногда он подносил её руку к губам и медленно целовал костяшки пальцев. Иногда просто переплетал их пальцы крепче. Его большой палец лениво гладил её кожу — словно успокаивая не только Вику, но и самого себя. Вика повернула голову к нему. Влад вёл машину одной рукой, второй привычно потирая подбородок. Уставший. Нервный. Слишком живой. Родной до боли. В нём не было этой вечной внутренней тьмы, которая обычно смотрела изнутри его глаз. Только любовь. Тихая, страшная по своей силе любовь, перед которой даже демон внутри него наконец отступил.

***

Дверь квартиры захлопнулась за их спинами тихим щелчком — и словно вместе с этим звуком Влад окончательно сорвался. Он тут же притянул Вику к себе,словно все эти часы, километры и страхи внутри него натянулись до предела и теперь лопнули. Поцелуй был жадным. Не грубым — отчаянным. Влад целовал её прямо с порога, сбивчиво, глубоко, пытаяст убедиться, что она действительно ЕГО. Его ладони скользнули по её спине, крепче прижимая к себе, а дыхание уже через секунду стало тяжёлым. — Ты дома… — болезненно прошептал он ей в губы. — Гхосподи, Вика… ты дома. Из коридора послышался радостный топот когтей. Сириус буквально влетел в прихожую, радостно виляя хвостом так сильно, что задевал стены. Пёс заскулил от счастья, подпрыгивая рядом с Викторией и пытаясь одновременно облизать ей руки и получить внимание. Вика рассмеялась и тут же присела к собаке. — Сириус… малыш мой… Пёс восторженно прижался к ней всем телом. Влад стоял рядом, глядя на эту сцену так тихо и внимательно, запоминая каждую секунду. А потом вдруг коротко щёлкнул пальцами в сторону ванной. — Так. Всё. Никакой собаки, кухни и прочей хуйни, — заявил он неожиданно серьёзно. — Иди в душ. Вика удивлённо подняла брови. — Влаааад… — Нет, ведьма, даже не спорь. — Он мягко подтолкнул её вперёд. — Иди смой с себя всю тяжесть дня. Остальное — на мне. — Ты меня пугаешь… — Это нормально, — хмыкнул он. — Я сам себя сейчас пугхаю. Толик лениво отозвался где-то внутри: — Всё. Финальная стадия. Череватый приготовил ужин. Апокалипсис близко. Влад едва заметно усмехнулся себе под нос. Когда Вика вышла из душа — в домашних шортах и свободной майке, с влажными после горячей воды волосами — квартира встретила её совсем другим светом. Она замерла прямо в коридоре. На кухне горели свечи. На столе ждал ужин — горячий. В воздухе смешивались тонкий запах специй, жареного мяса, свежего хлеба и терпких нот дорогого красного вина, уже разлитого по бокалам. От тарелок поднимался лёгкий пар, свечи потрескивали едва слышно, бросая мягкие блики на тёмное стекло бутылки и серебро приборов. Казалось, сама ночь замерла где-то за окнами, оставив их вдвоём в этом тепле, свете и странном ощущении дома, которого у них раньше будто никогда не было. Брюнетка так и стояла в проходе, не в силах отвести от него взгляд. От свечей кухня казалась совсем другой — тёплой, тихой, почти нереальной. За окном мерцала ночная Москва, где-то далеко гудели машины, а здесь было только это мягкое золото света, запах ужина… и Влад. Он смотрел на неё так, будто после всего пережитого наконец-то смог выдохнуть. Девушка медленно подошла ближе. Сириус тут же радостно засеменил следом, всё ещё виляя хвостом так, словно праздник был именно у него. — Ты реально готовил? — тихо спросила она, всё ещё не веря глазам. Вика была удивлена— даже тарелки Влад расставил аккуратно, что само по себе уже выглядело почти мистикой. А сам он стоял у плиты в чёрной футболке, спиной к ней, сосредоточенно помешивая что-то на сковороде. И в этот момент Вику накрыло чем-то слишком большим для слов. Не магией. Не страстью. Не той тьмой, которой они оба привыкли жить. Домом…. Влад почувствовал её взгляд и обернулся. На секунду просто замер, глядя на неё после душа — раскрасневшуюся, домашнюю, настоящую. И в его глазах снова появилось то невозможное мягкое тепло, которое он показывал только ей. — Ну вот, — тихо сказал он, опираясь ладонями о стол. — Теперь всё правильно. Толик хрипло вздохнул где-то в глубине сознания: — Да вы издеваетесь… Свечи, розы, ужин… Череватый, тебя точно подменили. Влад фыркнул, выключая плиту. —Сам ли я приготовил? Ну да. — Сам? — Викторию снова переспросила. — Нет, блять, духи помогали. Толик мгновенно вклинился: — Вообще-то я предлагал заказать доставку и не позориться. Вика тихо рассмеялась, прикрыв ладонью рот. И этот смех ударил по Владу сильнее любой магии. Потому что только сейчас он понял, насколько сильно скучал именно по этому звуку. Он подошёл ближе, медленно убрал влажную прядь волос ей за ухо и на секунду просто прижался лбом к её виску. — Ты даже не представляешь, как я боялся, — хрипло признался он. Улыбка Вики дрогнула. Она осторожно коснулась его щеки. — Влад… — Нет, дай догховорить. — Чернокнижник коротко выдохнул и прикрыл глаза. — Я всё время думал… а вдругх опять что-то заберёт тебя у меня. Работа. Люди. Вся эта чертовщина вокруг. Ты уезжаешь — и у меня внутри как будто всё на части. В кухне повисла тихая пауза. Сириус улёгся у их ног, довольно вздохнув, будто точно знал: вот теперь всё действительно хорошо. Вика медленно обняла Влада за шею. Крепко...долгожданно... — Я здесь, — прошептала она ему в губы. — Слышишь? Я дома. И что-то в нём окончательно сломалось от этих слов. Влад резко притянул её ближе, уткнувшись лицом в её волосы. Слишком долго он держал всё внутри. Страх. Ревность. Усталость. Эту болезненную потребность знать, что она рядом. Толик страдальчески протянул: — Ну всё… сейчас кто-нибудь точно начнёт плакать, а я на такое контракт не подписывал. Вика прыснула со смеху прямо Владу в плечо. И Влад тоже неожиданно рассмеялся — тихо, хрипло, впервые так легко... — Замолчи. — Не могу. У вас тут семейная мелодрама, я обязан комментировать. — Ты неисправим, — сквозь смех сказала Вика. — Зато свой, — пробормотал Влад и наконец отпустил её ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Садись давай, ведьма. Пока мой кулинарный подвиг не умер окончательно. — Мне уже страшно. — Мне тоже, — честно признался он. И снова оба рассмеялись — тихо, устало, счастливо. Они сели ужинать. Сначала просто ели, переглядываясь через стол и невольно улыбаясь друг другу. Потом начали смеяться — вспоминали каких-то смешных эзотериков, старые видео, нелепые моменты со съёмок «Битвы экстрасенсов», передразнивали походку старшего Шепса. Влад так похоже изображал его серьёзное лицо, состроив высокомерную гримасу и пафосно процедив: «Мне совершенно неважны эти баллы…», что Вика едва не подавилась от смеха. А потом разговор как-то незаметно снова перешёл к ним самим. К их моментам. К их боли… К тому, через что они прошли вместе… И в какой-то момент Вика машинально повернулась в сторону двери. Она вспомнила. В памяти оглушительным взрывом воскрес тот самый день. Острый, как осколок зеркала, момент, когда он оставил её здесь, на пороге. Внутри Вики тогда всё не просто надломилось — рухнуло с глухим, уничтожающим грохотом, погребая под обломками саму её душу. Она помнила, как за ним закрылась дверь, и этот щелчок замка прозвучал как смертный приговор. Помнила, как её душили слёзы, как колени подогнулись, и она осталась одна в пустой, мгновенно обледеневшей кватире, задыхаясь от невыносимой, разрывающей грудную клетку пустоты. Его уход выжг всё внутри дотла. Улыбка медленно исчезла с её лица. Влад заметил это мгновенно. Словно почувствовал, как её полоснуло этой мимолётной мыслью. Чернокнижника тут же потянулся через стол, осторожно взял её за руку, боясь сделать ещё больнее, и медленно опустил голову, прижимаясь губами к её пальцам — нежно, бережно, почти с отчаянием. — Будь я проклят… — хрипло, с проступившим от сильного волнения мягким украинским акцентом произнёс он, не поднимая глаз. — Шо б я сдох, Вик… Если я ще хоть раз заставлю тэбэ страдать чи плакать. Он сжал её ладонь крепче, и в его тихом голосе зазвенела сумасшедшая, пугающая искренность: — Ты будэшь плакать только от счастья… слышишь? Умоляю тебя… верь мне. У девушки сразу защемило сердце от того, как интимно и надрывно это было сказано. Она коснулась его щеки так мягко и ласково, пальцами нежно поглаживая его родинки у глаз… У Влада от этого прикосновения судорожно дрогнуло дыхание. Она потянулась к нему через стол, целуя его медленно, с такой глубокой, прощающей любовью, от которой у парня внутри всё окончательно рассыпалось на мелкие куски. Влад первым не выдержал этой пытки расстоянием. Не разрывая поцелуя, он резко поднялся — так, что стул с грохотом отлетел назад, а на столе жалобно звякнули приборы. Ловя её губы уже под другим, более острым углом, он перегнулся через стол, подхватил её под мышки и буквально перетащил на свою сторону, помогая ей перешагнуть через угловой стык. Он отвечал на поцелуи мгновенно. Жадно. До безумия, до боли голодно. Он целовал её так, словно пытался за один вечер выпить, наверстать всю эту проклятую разлуку, все одинокие ночи без неё, все минуты, в которые сходил с ума от невозможности коснуться её кожи. Это уже не был просто поцелуй — это была чистая, первобытная страсть, замешанная на диком вожделении и страхе снова её упустить. — Люблю тебя… — хрипло рычал он ей прямо в губы между поцелуями, теряя всякий контроль. — Господи… как же я тебя люблю, девочка моя… Его голос ломался. По щекам действительно текли слёзы, обжигая губы, и Влад даже не пытался их скрыть. Он целовал её снова и снова, тяжело, рвано дыша. Его ладони, собственнические и горячие, бесстыдно скользили по её телу, сжимая тонкую талию, сминая грудь, оглаживая бёдра, буквально вжимая Вику в себя. Он вдыхал её запах, как кислород после удушья, клеймил её поцелуями, сгорая от яростного, накопившегося желания владеть ею целиком. Виктория отвечала ему не менее отчаянно. Её пальцы до боли путались в его волосах, она жадно прикусывала его нижнюю губу, переходила на шею, оставляя влажные следы, и прижималась к нему всем телом. Под этой привычной, колючей грубостью Влада она отчётливо чувствовала, как всё его существо сейчас полыхает от любви и панического страха потери. Где-то на периферии сознания, в чернейших глубинах его души, демон обречённо нацепил воображаемую похоронную повязку, картинно всплеснул лапами и глумливо протянул: — Пиздец, Череватый. — Люди тебя боялись, мёртвые уважали, бесы в ахуе были… — А теперь посмотри на себя. Толик театрально цокнул языком. — Череватый, поздравляю: ты официально проебался. — Не в обрядах. Не в картах. Не в бесах. — В любви, блять. И уже совсем обречённо пробормотал: — Всё. Пропал чернокнижник. — Стоит, глазами мокрыми в ведьму смотрит… — Ещё немного — и начнёт стихи Есенина по памяти читать. Но Влад уже ничего и никого не слышал — адские подколы пролетали мимо ушей. Он резко, с грохотом отшвырнув ее стул, одним мощным движением притянул Вику к себе и развернул спиной к столешнице, наглухо прижимая её ягодицы к деревянной столешнице, а сам вжался в неё всем своим напряжённым, требующим телом. Его дыхание стало тяжёлым, рваным, обжигающим. Влад действовал словно в лихорадке, ведомый лишь лавиной захлестнувших его эмоций и желаний. Вся комната, весь остальной мир с его шумом и подколами просто перестали для него существовать. Остались только они двое. ​Его пальцы крепко сжались на её бёдрах, оставляя почти осязаемое ощущение тепла, пока он покрывал горячими, требовательными поцелуями нежную кожу её живота. Вика судорожно выдохнула, вцепляясь пальцами в его плечи и слегка прогибаясь в спине. Прохлада деревянной столешницы позади неё резко контрастировала с тем обжигающим жаром, который исходил от Влада. ​Он поднял на неё потемневший, полный первобытной страсти взгляд. В этот момент между ними не нужно было лишних слов — каждое движение, каждое рваное дыхание говорило само за себя, переводя их близость на совершенно новый, неконтролируемый уровень. Влад поднялся чуть выше, его горячее дыхание опалило кожу на внутренней стороне её бёдер, заставляя Вику мелко вздрогнуть. Он действовал уверенно, но без лишней спешки, полностью отдаваясь моменту. ​Его ладони скользнули вверх, мягко, но крепко разводя её колени в стороны и фиксируя их, чтобы она не могла отстраниться от переполнявших её чувств. Опустившись лицом к самому центру её нахлынувшего тепла, он сделал первый, медленный и дразнящий мазок языком, собирая первые капли её возбуждения. ​Вика закусила губу, судорожно выгибаясь на столешнице. Влад почувствовал эту реакцию и прибавил темп. Его язык двигался уверенно и ритмично, чередуя широкие, ласкающие движения с точечными, дразнящими прикосновениями к самому чувствительному бугорку. Одновременно с этим он слегка потянул её бёдра на себя, глубже вжимаясь лицом в её плоть и не давая ей ни единого шанса на передышку. ​Кухню заполнили рваные вздохи Вики и влажные, откровенные звуки ласки. Она сильнее вплела пальцы в его волосы, то ли пытаясь притянуть его ещё ближе, то ли сдерживая себя, чтобы не закричать, пока Влад умело и настойчиво вёл её к первому, оглушительному пику. Она больше не могла сдерживаться — тихий укус за губу сменился откровенным, рваным стоном, который эхом разнёсся по кухне. Этот звук окончательно сорвал с Влада остатки контроля. Страсть стала грубой, первобытной, сметающей всё на своём пути. ​Он резко, до боли сжал её бёдра пальцами, оставляя багровеющие следы на бледной коже, и ещё сильнее, почти яростно вжался лицом в её податливое тело. Его язык теперь двигался быстрее, напористее, с жадным, мокрым напором. Он толкался в неё, словно пытался присвоить себе каждую клеточку её существа, заставляя Вику буквально плавиться под этим натиском. ​— В-влад… — её голос сорвался на хриплый, умоляющий вскрик. ​Она до предела выгнулась на деревянной столешнице, её пальцы намертво вцепились в его волосы, судорожно оттягивая их назад, но Влад лишь рыкнул от этой вспышки боли, только сильнее распаляясь. Стоны Вики становились всё чаще, превращаясь в сплошной, прерывистый поток сладкой муки. Ритм стал сумасшедшим: грубые, влажные ласки и собственнические толчки его подбородка доводили её до исступления, не оставляя времени даже на вдох, толкая её прямиком в бездну оргазма. Влад уже полностью потерял связь с реальностью, действуя на одних инстинктах. Яростное, первобытное вожделение полностью подчинило его себе. Он жадно, с мокрым, хлёстким звуком впивался в её плоть, слизывая каждую каплю выделяющейся влаги, и с каждым движением Вики под ним заводился ещё сильнее. Его ладони безжалостно фиксировали её колени, не позволяя сдвинуть ноги ни на миллиметр. ​Вика металась по столешнице, её стоны сорвались на отчаянный, хриплый крик. Воздуха катастрофически не хватало. В этот момент Влад, не прерывая сумасшедшего ритма языка, резко вставил в неё сразу два пальца на всю длину. ​Этот одновременный, мощный толчок изнутри и снаружи стал критической точкой. Вика резко выпрямилась в струну, её пальцы до хруста впились в его плечи, и изнутри неё мощной, горячей волной брызнул сквирт, заливая его лицо, губы и пальцы. ​Но Влад не дал ей передышки. Почувствовав, как её внутренние мышцы судорожно и туго сжимают его пальцы в оргазме, он начал безжалостно и быстро трахать её ими. Он резко и глубоко вонзал пальцы внутрь, слегка подворачивая их вверх, нащупывая самую чувствительную точку, пока его большой палец с силой вдавливал её клитор. Пространство затопили хлюпающие, откровенные звуки, перемешанные с непрекращающимися, громкими стонами Вики, которая полностью потеряла контроль над своим телом, содрогаясь от непрерывных пульсаций. Каждое резкое движение его пальцев внутри и жесткие толчки языка снаружи выбивали из неё последние крохи самообладания. Она уже не пыталась сдерживаться, не думала о том, как громко это звучит. ​Её голова запрокинулась назад, волосы разметались по деревянной поверхности, а из груди вырвался громкий, сорванный крик, переходящий в хриплые, отчаянные рыдания страсти. ​— А-ах… В-влад! — закричала она, судорожно хватая ртом воздух и мёртвой хваткой вцепляясь в его плечи, оставляя на них острые следы от ногтей. — Да-а… Ещё… Пожалуйста! Быстрее... ​ Этот мощный, непрекращающийся напор Влада окончательно сорвал последнюю лавину. Вика выгнулась в его руках, на секунду полностью потеряв связь с реальностью. Внутри неё всё сжалось в тугой, звенящий узел, который в следующее мгновение с оглушительным взрывом развязался. Влад почувствовал, как её внутренние мышцы начали судорожно, до боли пульсировать, буквально зажимая его в тиски, а горячая влага мощным напором рвалась наружу, смазывая каждое его движение. Она закричала, запрокинув голову, когда волна сильнейшего оргазма буквально затопила её тело. В ту же секунду из неё мощным, горячим потоком хлынула струя, окропляя столешницу, его пальцы.... ​Вика бессильно рухнула ему на грудь, тяжело и прерывисто дыша, пока её тело всё ещё продолжало мелко дрожать от пережитого исступления. Влад сглотнул скопившуюся на губах влагу, чувствуя её солоноватый, дурманящий вкус. Горькая усмешка промелькнула на его лице — эта вспышка страсти окончательно подчинила его себе. Не давая Вике опомниться от пережитого пика, он резко поднялся во весь рост. ​Его пальцы жёстко, без тени сомнения вплелись в её влажные от пота волосы у самого затылка. Короткое, властное движение руки вниз — и Вика, послушно следуя за этим импульсом, соскользнула со стола прямо на колени перед ним. Её дыхание всё ещё было рваным, а глаза — подёрнутыми туманом недавнего оргазма. ​Влад рванул на себе застёжку брюк, освобождая свой напряжённый, до предела налитый член. Он не стал ждать, пока она придёт в себя. Крепко удерживая её за волосы и фиксируя голову, он сделал первый, мощный толчок вперёд, глубоко входя в её тёплый, податливый рот. ​Вика глухо застонала, её пальцы судорожно впились в его бёдра. Ритм сразу стал жёстким, собственническим. Влад двигался напористо, заставляя её заглатывать его практически до самого основания. С каждым новым толчком его пальцы сильнее сжимали её волосы, направляя её движения. Кухню снова заполнили характерные влажные звуки и её хриплые, приглушённые вздохи, пока он полностью доминировал, забирая всё её внимание и подчиняя её своей животной страсти. Влад двигался безжалостно и глубоко, полностью отдавшись этому яростному порыву. Каждым мощным толчком он загонял свой член ей в самую глотку, до предела натягивая её губы и не давая времени на передышку. Его пальцы, намертво вплетённые в её волосы, жёстко контролировали каждое движение её головы, направляя и диктуя свой сумасшедший темп. ​Вика судорожно хрипела, её глаза затуманились от подступающих слёз, но она не пыталась отстраниться. Из горла вырывались лишь глухие, задушенные звуки, которые моментально тонули в хлюпающих, откровенных звуках этой грубой ласки. Она чувствовала, как его напряжённые вены толкаются о её нёбо, заполняя собой всё пространство. ​Влад полностью доминировал, заставляя её заглатывать себя до самого основания, чувствуя, как её горло судорожно сжимается вокруг него при каждом глубоком проникновении. Страсть достигла своего апогея — в квартире не осталось ничего, кроме этого тяжёлого, животного ритма и влажного, собственнического звука, с которым он раз за разом подчинял себе её рот... Чернокнижник действовал вслепую, даже не повернув головы в сторону стола — всё его внимание, затуманенное животным инстинктом, было сосредоточено только на Вике. На автопилоте, ведомый лишь мышечной памятью, он протянул руку. Пальцы мазнули по прохладному дереву столешницы, безошибочно наткнулись на пачку и сгребли её в кулак. ​Он выудил сигарету одними губами, резко чиркнул зажигалкой, и в ту же секунду огонек хищно блеснул в полумраке. Влад глубоко затянулся, на секунду замирая, пока сигаретный дым заполнял легкие, а затем резко выдохнул его в сторону. Не выпуская сигарету из пальцев, он свободной рукой снова мертвой хваткой вцепился в её волосы и грубо, по-хозяйски потащил Вику за собой в спальню.... ​Страсть между ними уже давно перешагнула любые разумные границы, превратившись в чистое безумие. Они оба дошли до того предела, за которым разумотключается напрочь, уступая место первобытным инстинктам. ​Едва переступив порог, он с силой швырнул её на кровать. Вика отлетела на покрывало, едва успев раскинуть руки, и в ту же секунду Влад тяжелым, напряженным телом повалился сверху, сминая её под собой и намертво придавливая к матрасу. Никаких прелюдий больше не существовало — только дикое, сжигающее изнутри требование обладания. ​Разведя её бедра в стороны, он одним мощным, резким толчком до упора вошел в её до предела разогретое, мокрое лоно. ​Вика громко, пронзительно вскрикнула, выгибаясь в дугу от этого резкого, ошеломляющего заполнения. Воздух из её легких вышибло подчистую. Она мертвой хваткой впилась ногтями в его спину, пока Влад, глухо и торжествующе рыча ей прямо в губы, замер на мгновение внутри, давая обоим прочувствовать эту острую, граничащую с болью вспышку чистого наслаждения. Влад начал двигаться — быстро, тяжело и безжалостно. Этот ритм не имел ничего общего с нежностью; это было чистое, животное доминирование, выжигающее всё на своём пути. Он вколачивался в неё всем своим весом, с глухим, хлёстким стуком врезаясь бёдрами в её ягодицы. Каждое проникновение было глубоким и хлёстким, заставляя кровать ходить ходуном. ​Комнату тут же затопили грязные, откровенные звуки: мокрый шлепок тел, скрип мебели и их тяжёлое, сорванное дыхание. Влад не сдерживал себя — из его груди вырывался хриплый, утробный рык, перемешанный с грязными ругательствами, которые он выдыхал ей прямо в губы, окончательно стирая любые рамки приличия. ​Вика металась под ним, полностью подчинённая этому безумному темпу. Её стоны стали громкими, нечленораздельными и хриплыми. Она выла от этой жёсткой, граничащей с болью ласки, запрокидывая голову и судорожно ловя ртом воздух. ​— Да-а… ещё… Влад, трахай меня! — срываясь на крик, стонала она, намертво вцепившись пальцами в простыни и выгибаясь навстречу каждому новому, сокрушительному толчку, который выбивал из неё остатки рассудка. Влад окончательно сорвался с цепей, превращая происходящее в сплошной, первобытный хаос. Избавившись от сигареты, он резко перевернул Вику на живот, грубо вздернул её бедра вверх и поставил на четвереньки, намертво фиксируя в этой позе. — Смотри на меня, — хрипло, приказным тоном бросил он, хватая её за подбородок и заставляя повернуться, чтобы видеть её затуманенный, безумный взгляд. ​Не давая ей и секунды на вдох, он с размаху, с влажным, шлепающим звуком до упора загнал свой член в её растянутую, сочащуюся смазкой промежность. От этого резкого, глубокого толчка Вика захлебнулась собственным криком, прогибаясь в пояснице до предела. ​Влад окончательно сорвался с цепи, превращая секс в чистое, первобытное насилие над её плотью. Его накачанный член, до предела раздувшийся от прилившей крови и покрытый сеткой пульсирующих вен, с влажным, утробным чавканьем до самого основания ввинчивался в её наизнанку вывернутую, сочащуюся смазкой щель. Каждый яростный, поршневой толчок сопровождался оглушительным, грязным шлепком его тяжелых яиц о её растерзанную, пылающую задницу. Этот звук пошлого животного спаривания эхом разлетался по комнате, смешиваясь с густым, обильным хлюпаньем её выделений, которые пенились и брызгали во все стороны от бешеного темпа. ​Он замахнулся и со всей дури, наотмашь влепил ладонью по её левой ягодице. Мясистый, звонкий хлопок заставил её плоть содрогнуться, а на бледной коже мгновенно расплылся багровый, горящий след. Вика отчаянно выгнулась, её рот широко раскрылся в диком, развратном крике, а изо рта на залитую потом и слюнями подушку потекла густая струйка. ​— Твоя сучка… блядь, Влад, я твоя шлюха! — захлёбываясь собственными стонами и соплями, истошно визжала она, подставляя под удар раскинутый, пульсирующий анус. — Выеби меня, разорви меня, трахай жёстче! ​От этих грязных слов у Влада окончательно помутился разум. Зверски рыча, он мертвой хваткой вцепился пальцами в её таз, до крови вдавливая ногти в нежную кожу и фиксируя её в идеальную позу для растерзания. Он начал буквально вколачивать свой раскаленный ствол в её судорожно сжимающееся нутро, с размаху вбивая её лобком в матрас. Вика уже не кричала, а лишь хрипло, исступленно выла, когда его мощные, собственнические толчки начали вытрясать из неё остатки сознания. ​На пике животного экстаза Влад вогнал член на всю глубину, насадив её до самого упора, и с хриплым, утробным ревом начал мощными, толчкообразными порциями выстреливать густые, обжигающие струи спермы прямо в самую глубь её лоно. Вика забилась в диких, непрекращающихся оргазмах, сорванным визгом содрогаясь под ним, пока внутри неё всё заливало его липким, бьющим через край соком. Чернокнижник медленно перевернулся на бок, притягивая Вику к себе. Вся прежняя ярость и дикость испарились, оставив после себя удивительно мягкую, обволакивающую нежность. Он бережно убрал прилипшие к её лбу влажные пряди волос и уткнулся носом в её макушку, вдыхая родной запах. Вика тихонько вздохнула, уютно устроив голову на его груди и переплетя свои пальцы с его ладонью. Их сердца постепенно выравнивали свой бешеный ритм, стуча теперь в один размеренный, спокойный такт. В полумраке спальни воцарилась абсолютная, почти осязаемая романтика. ​Но эту идиллию внезапно нарушил внутренний голос. ​Демон, который всё это время сидел в глубине сознания Влада, забившись в самый дальний угол от пережитого шока, наконец-то обрёл дар речи. Его привычный цинизм знатно потрепало этой лавиной человеческой страсти, и теперь в его ментальном голосе сквозило неподдельное, ошарашенное благоговение. ​«Ну ни хуя себе...» — ошеломлённо прокомментировал демон в голове Влада, тяжело сглотнув. — «Знаешь, парень... Я, конечно, видел адское пламя, но вы двое сейчас устроили такое, что даже в преисподней черти от зависти перекрестились бы. Завязывайте, у меня от вашей энергетики чуть рога не поплавились». ​Влад невольно усмехнулся про себя на эту реплику, ещё крепче прижимая к себе Вику и мысленно посылая своего подселенца куда подальше — сейчас этот момент принадлежал только им двоим.