Часть 25 Тонкий лёд.

Фото к 25-ой части https://i.postimg.cc/qRhDqphp/In-Shot-20260412-074205261.jpg

Часть 25 Тонкий лёд.

***

​«В мире, где каждый привык выставлять свою силу как щит, нет ничего опаснее и сладостнее, чем встретить того, кто увидит твою уязвимость и назовет её по имени. Это и есть самый тонкий лёд — стоять босиком на глади чужой души, зная, что один неверный вдох может обернуться бездной».

***

Машина шла ровно, уверенно разрезая темноту. Казалось, она знала дорогу лучше них самих, позволяя водителю и пассажиру утонуть в пространстве салона. За окном застыла густая, почти осязаемая ночь; редкие огни встречных фар вспыхивали и гасли, не оставляя следа, как несбывшиеся обещания. ​Вика сидела, чуть повернувшись к стеклу. Лоб почти касался холодной поверхности, на которой от её дыхания расцветало бледное пятно тумана. Она машинально провела пальцем по запотевшему стеклу, оставив неровную прозрачную дорожку, и едва заметно улыбнулась своим мыслям. ​Влад заметил. Его взгляд скользнул к ней — коротко, осторожно, будто он боялся неловким движением разрушить что-то хрупкое, едва восстановившееся между ними. Затем он снова посмотрел на дорогу, но пальцы на руле сжались чуть крепче. На его запястье поблёскивал тот самый браслет из турмалина, который она подарила ему ,казалось, вечность назад.... ​Вика потянулась к нему. Её пальцы, кончики которых ещё хранили холод оконного стекла, коснулись тёплых камней и его горячей кожи. ​— Ты всё ещё носишь его?.. — почти шепотом спросила она. ​Влад кивнул, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой улыбке. — Всегхда. ​В ответ Вика приподняла рукав, открывая своё запястье. Такой же браслет, тот же турмалин. — Боже… — выдохнула она, рухнув обратно на сидение и в этом вздохе было всё: и боль, и облегчение. — Я думала… ​— Что? — мягко перебил он. — Что для меня это ничАго не значит? ​Он на мгновение накрыл её ладонь своей, сжав пальцы — несильно, но властно, пытаясь удержать ускользающее мгновение. — Если бы я могх всё исправить, Вик… я бы…блять, если бы.... ​Он не закончил, но недосказанность повисла в воздухе, тяжелее любых слов. В глазах Вики задрожали слезы, отражая тусклое янтарное сияние приборной панели. Алкоголь ещё мягким туманом обволакивал сознание, мешая горечь прошлых обид с внезапным, пронзительным теплом. Она просто смотрела на него, на эти до боли родные родинки у глаз, ловя каждый вдох, каждое мимолётное движение его профиля. ​Его рука на секунду коснулась её колена — почти невесомое поглаживание, полное нежности и затаённого извинения. А потом он снова вернул руки на руль, сосредоточившись на шоссе, но сбивчивое, неровное дыхание выдавало чернокнижника с головой. — О чём думаешь? — не отрывая взгляда от дороги, спросил Влад. ​— Ты всегда задаёшь вопросы, на которые заранее знаешь ответы? — тихо спросила Виктория, склонив голову набок. ​— Нет, — он снова коротко улыбнулся. — Только когхда хочу услышать их именно от тебя. ​— Тебе так важно всё контролировать? ​— Нет… Но я хочу знать всё, что касается тебя. ​В машине снова воцарилась тишина. Но теперь она не давила — она укрывала их. Тишина перестала быть пустой; она стала наэлектризованной и плотной. Вика чувствовала, как внутри неё что-то медленно оттаивает. Хмель начал оседать, оставляя после себя непривычную, почти болезненную ясность. ​Влад перехватил руль одной рукой, а вторую снова опустил на её пальцы. Его большой палец медленно, почти невесомо провёл по её костяшкам, нащупывая пульс. Вика задержала дыхание. Сердце под рёбрами чеканило быстрый, рваный ритм. ​— У тебя руки холодные, — негромко заметил он. Его низкий голос отозвался волной мурашек по её коже. — Это от окна, — соврала она, хотя знала, что он знает правду... ​Ведьма вдруг тихо, надломленно рассмеялась. — Мы как два подростка, Влад. Сидим в темноте, боимся пошевелиться… Словно если кто-то из нас скажет лишнее слово, всё это просто рассыплется. — Я не боюсь слов, Вик. Я боюсь, что слов уже недостаточно. ​Он снова взглянул на неё с таким отчаянием и трепетом, что у неё перехватило дыхание. Вике вдруг захотелось сократить эти несчастные тридцать сантиметров между их сиденьями. Она чуть подалась вперёд. Запах его парфюма — смесь кедра, кожи и чего-то родного — заполнил её лёгкие. ​— Иногда мне кажется, — прошептала ведьма, — что мы никуда не уезжали. Что этой разлуки не было. ​В голове пульсировала только одна мысль: «Хватит». Хватит этой бесконечной войны и выстроенных стен. Она вдруг остро почувствовала, как глупо они тратили время на обиды. Ей захотелось сорвать с себя эту броню, сказать, что она устала быть сильной вдали от него. ​— Влад… — её голос прозвучал тише шелеста шин. — Ты сказал, что не дашь нам свернуть не туда. А что, если мы уже приехали? Что, если я больше не хочу искать дорогу назад… к той, прежней себе? Без тебя. ​Чернокнижник не ответил сразу. Он медленно съехал на обочину, и гравий зашуршал под колёсами, обрывая ритм дороги. Когда машина замерла, он заглушил двигатель. Тишина обрушилась на них мгновенно. ​— В тебе сейчас гховорит алкоголь, Вик… — его голос был пугающе спокойным, но грудь тяжело вздымалась. — Ты сейчас слишком открыта, слишком… беззащитна. Завтра утром ты проснешься, выстроишь стены заново и, возможно, пожалеешь об этой ночи. ​Он наконец повернул голову. Его взгляд был полон боли. — Как бы я хотел услышать эти слова завтра… на трезвую гхолову. Чтобы знать, что ты не убежишь, когхда взойдёт солнце. ​Девушка потянулась к нему и коснулась его щеки. Ладонь ощутила жар его кожи. — Алкоголь не дает мне новых чувств, Влад. Он просто сносит плотину, которую я строила с детства. Он дает мне смелость не врать хотя бы самой себе. Завтра я буду помнить всё. И если ты боишься, что я исчезну… просто не отпускай мою руку. Даже когда станет светло. Не давай мне снова спрятаться...закрыться. ​Влад прикрыл глаза и издал глухой, сокрушенный стон. Его рука соскользнула с руля и зарылась в её волосы на затылке, притягивая ближе, почти до боли. ​— Я схожу с ума от тебя, — выдохнул он ей в самые губы. — И если завтра ты скажешь, шо это была ошибка… я не знаю, что со мной будет. ​В этой темноте время окончательно остановилось. Только холодные турмалиновые бусины на их запястьях, тепло их тел и обещание, которое повисло между ними — обещание не прятаться больше в тени своего прошлого. ​Влад медленно выдохнул, отстранился и повернул ключ в замке зажигания. Мотор отозвался низким рокотом, возвращая их из вакуума обочины в реальность дороги. Но тишина в салоне уже не была прежней — она была заполнена их общим признанием. ​Чернокнижник протянул руку к панели, и салон наполнили первые аккорды. Тихий, тягучий перебор гитары и знакомый голос, проникающий под самую кожу. Группа «Пицца», «Романс». ​Музыка лилась густо, в такт свету пролетающих мимо фонарей. Влад крепче сжал руль, его профиль в полумраке казался высеченным из камня. ​— Однажды… — заговорил он, и его голос странно резонировал с мелодией. — Я поехал ночью на кладбище. Просто сорвался и поехал. Стоял там один, в темноте, и слушал эту песню по кругу. Не знаю, сколько времени прошло… час, два или вся жизнь. ​Вика замерла, глядя на него. Она видела, как в такт словам напряглась жилка на его шее. ​— Эта песня — моя боль, Вик, — тихо продолжил он, не отрывая глаз от дороги. — Моя жизнь без масок. То, о чём я молчал, когхда пытался казаться сильным. Когхда пытался забыть тебя и не могх. ​«Без тебя смысла нет, без тебя жизни нет…» — раздалось из динамиков, и эти слова эхом отозвались в груди девушки. Она почувствовала, как внутри всё сжалось от этой предельной, почти пугающей искренности. Он не просто включил музыку — он вскрыл вены своей памяти перед ней. ​Ведьма не стала ничего говорить. Слова сейчас были бы лишними, мелкими. Она просто медленно протянула руку и накрыла его ладонь на рычаге передач, переплетая свои пальцы с его. Турмалиновые браслеты снова соприкоснулись, и этот звук — едва слышный щелчок камня о камень — стал их личным финальным аккордом. ​Машина летела сквозь ночь, а песня продолжала звучать, смывая остатки хмеля, гордости и страха. Теперь они не просто ехали. Они постепенно возвращались. ​Машина мягко затормозила у знакомого подъезда. Влад заглушил двигатель, но еще несколько секунд они сидели в полной тишине, пока последние ноты «Романса» растворялись в воздухе. Он первым вышел из машины, обошел её и открыл перед Викой дверь, подавая руку — жест, который сейчас казался естественным и необходимым. ​Они вместе вошли в гулкий подъезд. Тихие шаги по кафелю, щелчок ключа в замке… ​Как только дверь приоткрылась, тишину квартиры взорвал восторженный лай. Сириус, огромный и неудержимый, не просто выбежал навстречу — он буквально снес их своей радостью. Но стоило псу замереть на мгновение и принюхаться, как его хвост заходил с удвоенной силой. ​Он вспомнил. Спустя столько времени, он сразу узнал этот запах, этот голос, эти руки. ​— Сириус… — негромко позвал Влад, и в его голосе проскользнула такая неприкрытая нежность, какой Вика не слышала за всю дорогу. ​Влад опустился на колени прямо на коврик в прихожей. Пес тут же уткнулся мокрым носом ему в шею, повизгивая и закидывая лапы на плечи. Влад обхватил его за шею, зарываясь лицом в густую шерсть, и прикрыл глаза. ​Вика стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на них. В горле снова запершило. Видеть Влада таким — уязвимым, сидящим на коленях перед собакой, которая любила его без всяких условий — было почти физически больно. И одновременно это было самым трогательным зрелищем в мире. ​— Он всё это время ждал тебя, кажется, — тихо произнесла она, чувствуя, как последняя стена внутри неё окончательно рассыпается в пыль. ​Влад поднял голову, всё еще прижимая к себе верного пса. Его взгляд встретился со взглядом Вики — и в этом моменте, среди собачьего лая и домашнего уюта, «завтра», которого он так боялся, уже наступило. И оно было добрым. ​ ​Чернокнижник медленно поднялся с колен, в последний раз потрепав Сириуса по загривку. Пёс, не желая отходить ни на шаг, продолжал преданно тыкаться носом в его ладонь. ​В прихожей повисла мягкая, домашняя тишина. Влад подошел к Вике и почти невесомо коснулся её плеч, помогая снять пальто. Когда его пальцы случайно задели её шею, по коже Вики пробежала волна тепла, окончательно вытесняя ночной холод. Он не отстранился сразу — напротив, его рука скользнула выше, и он нежно, едва касаясь, провел большим пальцем по её щеке. ​— Как ты себя чувствуешь? — негромко спросил Влад, вглядываясь в её лицо. — Тошнота не прошла? ​Вика прикрыла глаза, на мгновение прислонившись к его ладони. — Нет… всё ещё крутит что-то внутри. Кажется, мне просто нужно в душ. Смыть этот вечер. ​Она ушла вглубь квартиры и вернулась через минуту, неся в руках небольшую стопку вещей. Сверху лежало полотенце, а под ним — аккуратно сложенные футболка, мягкая кофта и домашние штаны. Влад замер, и его взгляд стал вопросительным, почти ошеломленным. Он узнал их. ​— Ты тогда не всё забрал, — тихо произнесла Вика, избегая его взгляда. — К счастью… Эти вещи тогда висели на сушилке. Ты извини, что я не вернула их тебе. Просто… — она запнулась, сжимая ткань пальцами, — для меня это был единственный берег безопасности. Вещи, которые всё ещё пахли тобой. ​Влад ничего не ответил. Он просто сделал шаг вперед и молча обнял её — так крепко и надежно, словно пытался закрыть собой от всех прошлых обид. В этом объятии не было страсти, только бесконечная благодарность за то, что его здесь по-настоящему ждали. ​Пока Влад быстро принимал душ, Вика заварила чай. Аромат мелиссы и чабреца начал заполнять кухню, создавая уютный кокон. Сириус, словно боясь, что гость снова исчезнет, караулил у двери ванной, а когда Влад вышел, облаченный в свои домашние вещи, пёс последовал за ним в спальню, преданно цокая когтями по паркету. ​Влад зашел в комнату, собираясь просто подождать Вику, которая зашла в душ, но его взгляд сразу упал на прикроватную тумбочку. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. ​Там, в простой рамке, стояло их общее фото. Счастливые, еще не знающие боли разлуки. Рамка стояла так, чтобы её было видно с подушки — на расстоянии вытянутой руки. Влад понял всё без слов: она засыпала и просыпалась с этим кадром. Каждый вечер, когда город затихал, она смотрела на это фото, возвращаясь в их общую гавань. ​Он присел на край кровати, осторожно взял рамку в руки и долго смотрел на их улыбающиеся лица. Теперь он точно знал: «завтра» уже наступило, и оно пахнет домом и чабрецом. ​Тишину квартиры, только что убаюканную ароматом мелиссыи чабреца, разрезал резкий, надрывный крик из ванной. ​— Вла-а-ад! ​Голос Вики сорвался, превратившись в глухой, сдавленный хрип. Влад не раздумывал ни секунды. Рамка с их старым фото, которую он только что держал в руках, мягко легла на тумбочку, и он в два прыжка преодолел расстояние до двери. Сердце колотилось в самом горле. За запертой дверью слышались мучительные, судорожные звуки. ​Влад навалился плечом, не заботясь о замке. Короткий хруст — и дверь распахнулась. ​Пар от горячей воды ещё висел в воздухе белым маревом. Вика сидела на полу, бессильно привалившись к холодному бортику ванны. Она была совершенно голая после душа — бледная, почти прозрачная в резком свете ламп, а её худые плечи сотрясала крупная дрожь. Желудок выворачивало наизнанку — алкоголь, смешанный с колоссальным эмоциональным потрясением этой ночи, окончательно выбил почву у неё из-под ног. ​— Тише, тише… Я здесь, — Влад мгновенно оказался рядом, опускаясь на колени прямо в лужу воды на кафеле. ​Он не отстранился ни на сантиметр. Его ладонь легла ей на холодный лоб, придерживая, а вторая рука крепко обхватила её за обнажённую спину, давая ту самую опору, о которой она просила в машине. Его домашняя футболка, которую он надел после душа, мгновенно промокла от брызг и касаний её мокрого тела, но он этого даже не заметил. В его взгляде не было похоти — только концентрированная, почти болезненная забота. ​Когда последний мучительный спазм отступил и желудок окончательно опустел, Вика обессиленно откинулась на его плечо. Её кожа покрылась мурашками от холода и стресса. Влад осторожно дотянулся до крана. Он набрал в пригоршню прохладную чистую воду и поднёс её к самым губам Вики. ​— Прополощи, родная. Прямо из моих рук, давай, — негромко скомандовал он. ​Вика послушно коснулась губами его влажных ладоней, чувствуя вкус воды и спасительное тепло его кожи. Затем он, по-прежнему прикрывая её собой, дотянулся до зубной щётки, нанёс немного пасты и, бережно придерживая её за подбородок, помог почистить зубы. Он делал это молча, с какой-то суровой нежностью, стараясь не причинить лишней боли. ​Вика тяжело оперлась на раковину, пытаясь прийти в себя. Взгляд её упал на пол, и лицо мгновенно залила краска жгучего, невыносимого стыда. Она попыталась прикрыться руками, вдруг остро осознав свою наготу в этом беспорядке. ​— Влад… — прошептала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, иди на кухню. Мне нужно здесь… убраться. Иди, я приду через пару минут. ​Она попыталась потянуться за полотенцем, но пальцы дрожали и не слушались. Влад перехватил её руку, заставляя посмотреть на себя. ​— Малыш, посмотри на меня, — его голос был твёрдым. — Ты серьезно думаешь, что после всего, что между нами было, я оставлю тебя сейчас одну убирать всё это? — Но это неправильно… я не хотела, чтобы ты видел меня такой, — выдохнула она, пытаясь сжаться в комок. ​— Правильно — это когда мы вместе. И в радости, и вот так, — он подхватил с вешалки её большой банный халат и бережно набросил ей на плечи, кутая, как маленького ребенка. — Иди в комнату. Ложись. Я всё сделаю сам. Это не обсуждается. ​Он мягко вытолкнул её из ванной, где в дверях уже встревоженно скулил Сириус. Вика, пошатываясь и кутаясь в махровую ткань, вышла в коридор. Сириус тут же подставил свой теплый бок под её ладонь, помогая дойти до кровати. Она упала на подушки, слушая, как в ванной шумит вода и как Влад — сильный, уверенный...её Влад — стирает последние следы их долгой и горькой разлуки. ​Она поняла: в этой наготе и слабости она открылась ему больше, чем во всех своих мыслях и признаниях. И он принял её всю, без остатка. ​ Чернокнижник вошел в спальню через несколько минут, принося с собой шлейф пара и густой аромат геля для душа. Вика, укутанная в махровое облако халата, невольно задержала дыхание. На мужчине остались лишь боксеры — широкие плечи, литая грудь и дорожка волос, уходящая под пояс белья, были полностью открыты ее взору. ​Он небрежно закинул мокрую футболку и штаны на батареи в углу. Ткань глухо шлепнулась, расправляясь под его уверенными руками. ​— Тебе не холодно? — едва слышно выдохнула девушка, глядя на его обнаженную кожу, по которой еще скатывались редкие капли воды. ​— Не-а, — Влад обернулся, его взгляд, тяжелый и теплый, прошелся по ней, как ожог. — Одежда насквозь промокла, пока возился в ванной. Пришлось так выйти. ​Он поставил две чашки с горячим чаем на тумбочку, и по комнате поплыл терпкий аромат мелиссы. Ведьма чуть приподнялась, садясь на постели, и халат коварно сполз с ее плеча. Влад не спешил брать свою чашку. Вместо этого он по-хозяйски, медленно открыл шкаф. Он не рылся, не искал — он точно знал, где лежат ее вещи. Его пальцы коснулись прохладного шелка пижамы. ​Когда он присел рядом на край матраса, кровать ощутимо прогнулась под его весом. Влад нежно, почти невесомо коснулся ее воротника, помогая ткани соскользнуть. Холодный воздух комнаты тут же впился в ее кожу. Вика вздрогнула, по ее предплечьям и вдоль позвоночника рассыпалась колючая дробь мурашек. Она инстинктивно сжалась, пытаясь прикрыться руками, спрятать свою внезапную наготу и слабость. ​Но чернокнижник мягко перехватил ее ладони. Он замер, глядя на то, как она дрожит под его пальцами, как вздымается и без того её пышная, высокая грудь. Он шумно, с трудом сглотнул, и этот звук в тишине прозвучал как признание. ​— Не надо… — выдохнул он ей в самые губы, обдавая теплом. — Не закрывайся. Это самое прекрасное, что я когда-либо видел. ​Влад медленно надел на нее верх пижамы, застегивая пуговицу за пуговицей. Ткань дразнила соски, заставляя девушку судорожно выдыхать. Но когда наступила очередь низа, и халат окончательно пал, Влад застыл. Перед ним открылось всё: нежный изгиб бедер, шелковистая кожа и та самая сладостная обитель, по которой он изнывал все эти долгие месяцы. ​В этот момент в голове Влада, по-хозяйски выбив дверь, проснулся Толик. Этот раздолбай внутри него явно не был настроен на романтичный чай. ​«Ну нихрена себе вид! Влад, ты че, серьезно сейчас будешь эти тряпки на нее натягивать?» — Толик издевательски заржал, потирая руки. — «Слышь, чернокнижник недоделанный, ты глянь на эту киску! Она ж сочная, как персик в июле. Ты посмотри, как она дрожит — она ж сама хочет, чтоб ты ее в этот матрас впечатал, а не пуговки считал. Кончай ломать комедию, Ромео. Хватай ее за задницу и трахни так, чтоб соседи заикаться начали. Не будь размазней, мужик, такой шанс раз в жизни выпадает!» ​Влад почувствовал, как кровь вскипела и ударила в голову тяжелым молотом. Челюсти сжались до хруста, а взгляд из нежного превратился в хищный, темный. Он медленно провел ладонью по внутренней стороне ее бедра, чувствуя, как ведьма всхлипнула от этого контакта. Пальцы едва заметно подрагивали — зверь внутри рвался с цепи, требуя отбросить шелк и взять свое прямо здесь и сейчас. ​ Влад замер. На мгновение его зрачки, затопившие всю радужку, дрогнули и начали медленно сужаться. Он сделал резкий, рваный вдох, словно вырываясь с глубины на поверхность. Ладонь, только что искавшая плоть, теперь бережно, почти невесомо коснулась края разбросанной одежды. ​Он не проронил ни слова, пока помогал Вике одеться. Его движения были лишены прежней лихорадочной страсти — осталась только строгая, почти рыцарская забота. Но когда он заметил, что её тяжелые, влажные после ванны пряди всё еще липнут к плечам, он нахмурился. ​— Подожди, — глухо бросил он. ​Через минуту Влад вернулся, держа в руках фен. Вика вздрогнула от неожиданности, когда он мягко, но властно усадил её перед собой. Гул прибора заполнил комнату, разбивая гнетущую тишину. Влад перебирал её волосы пальцами, пропуская сквозь них горячий воздух с такой осторожностью, будто держал в руках тончайшие нити судьбы. ​— Нельзя ложиться с мокрыми волосами, — произнес он, перекрывая шум фена. Его голос всё еще вибрировал от нерастраченного рыка, но в словах сквозило чистое, почти приземленное беспокойство. — Заболеешь еще, ведьмочка и кто тогхда будет меня усмирять? ​Когда последняя прядь стала сухой и рассыпчатой, он выключил фен и протянул ей горячую чашку чая. Пар согрел её бледное лицо, окончательно возвращая в реальность из того темного омута, куда они чуть не рухнули вдвоем — Я не буду ложиться рядом, не волнуйся, — В его голосе всё еще дрожало эхо сдержанного порыва, хотя слова звучали почти ласково. — Я лягху на полу. Как тогхда, помнишь? ​Вика молчала, чувствуя, как в горле встает ком. ​— Но только теперь я буду читать тебе Есенина сам... без книгхи. ​В комнате пахло остывающим чаем и чем-то неуловимо магическим. Влад сидел, прислонившись спиной к спинке кровати, а Вика, укутанная в теплое одеяло, доверчиво положила голову ему на живот. Его ладонь, еще недавно напряженная от внутренней борьбы, теперь медленно и бережно гладила её по волосам, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. ​— «Заметался пожар гхолубой...» — его голос звучал глухо, с едва уловимой хрипотцой, которая постепенно сменялась удивительной мягкостью. ​Он читал медленно, вкладывая в каждое слово не просто смысл, а свою собственную историю. На строках про «запущенный сад» и «зелие» его пальцы на секунду замерли, словно он признавался в своих темных сторонах, которые Вика уже успела увидеть. ​«Мне бы только смотреть на тебя, видеть глаз злато-карий омут...» ​Влад чуть склонился, и его дыхание согрело её висок. Он коснулся губами её лба, вдыхая аромат волос, в то время как рука продолжала свой ласковый путь — от затылка к плечу, укрытому шерстяной тканью. ​Когда он дошел до слов о «покорности хулигана», голос его дрогнул. «Поступь нежная, легкий стан, Если б знала ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным...." Это было самым сложным признанием для того, кто привык брать свое силой. В этот момент зверь внутри окончательно уснул, побежденный этой тихой, почти домашней нежностью. ​«Только б тонко касаться руки и волос твоих цветом в осень...» ​Он замолчал на последней строке, глядя на неё сверху вниз с такой бесконечной заботой, на которую, казалось, не был способен. Влад почувствовал, как жжение в глазах становится невыносимым. Он не моргал, просто смотрел на её бледное лицо, на то то, как она чуть заметно вздрагивает во сне или в забытьи. ​Тяжелая, горячая слеза сорвалась с его ресниц и упала прямо на щеку Вики. Она была чистой, как это его новое, непривычное чувство. ​— В первый раз... — едва слышно прошептал он сам себе, закрывая глаза и прижимая её к себе еще крепче, но так осторожно, словно она была сделана из тончайшего лунного света.. ​Вика не спала. Она лежала, затаив дыхание, боясь пошевелиться и разрушить этот кокон из нежности и есенинских строк. Каждое слово Влада ложилось ей на сердце тяжелым, чистым золотом. Она чувствовала, как его живот под её головой мерно вздрагивает от чтения, и этот ритм умиротворял её лучше любых защитных заклинаний. ​Когда на её щеку упала его слеза — обжигающая, настоящая — девушка вздрогнула всем телом. Это не была капля дождя или случайная влага; это была часть его души, которую он, вечный хищник и «хулиган», впервые позволил себе обнажить. ​Она медленно, почти не дыша, высвободила руку из-под одеяла. Её пальцы, всё еще немного дрожащие, нашли его ладонь, лежащую на её волосах. Она не открыла глаз, не нарушила тишину словами, которые сейчас были бы лишними. Вика просто накрыла его руку своей и крепко сжала, сплетая их пальцы. Это было её безмолвное «я слышу», «я прощаю» и «я остаюсь». ​Влад почувствовал этот ответный жест. Его пальцы судорожно дрогнули в её ладони, а затем он сжал её руку в ответ — так же бережно, как до этого гладил волосы. В этой темноте, под шепот старых стихов, они наконец нашли ту точку равновесия, где зверь засыпает, а человек обретает покой. ​— Я здесь, Влад, — пронеслось в её мыслях, когда она, наконец, позволила себе провалиться в глубокий, целительный сон, чувствуя, как он продолжает баюкать её в своих объятиях. Влад осторожно отстранился, стараясь не нарушить ту магическую тишину, что воцарилась в комнате. Вика спала глубоко и безмятежно — так спят только после долгой бури, когда наконец достигли берега. Её дыхание стало ровным, а лицо в полумраке казалось фарфоровым, лишенным всякой тревоги. ​Он медленно опустился на подушку рядом с ней, чувствуя, как каждая мышца его тела, до этого натянутая как струна, начинает сдаваться усталости. Но это была не та изматывающая пустота, к которой он привык, а странное, щемящее тепло. ​Достав телефон, Влад приглушил яркость экрана до минимума. Синеватый свет выхватил его резкие черты, в которых сейчас не осталось и следа от привычной жесткости. Пальцы быстро заскользили по клавиатуре, набирая сообщение Наталье: ​«Наташ, перенеси завтрашнюю встречу с клиентом в онлайн. Или вообще на вторую половину дня. Я не в состоянии сейчас куда-то ехать. Нужно время. Сделай, как знаешь, на тебя вся надежда». ​Он нажал «отправить» и отбросил гаджет в сторону. Весь мир с его сделками, дедлайнами и бесконечной гонкой сейчас казался чем-то бесконечно далеким и неважным. Единственной реальностью была эта комната и девушка рядом. ​Влад повернулся на бок, подперев голову рукой. Его взгляд скользнул по её обнаженному плечу, видневшемуся из-под одеяла. Он протянул руку и едва коснулся кожи подушечками пальцев. Это было почти невесомое движение — он медленно вел линию от шеи к плечу, словно заново изучал её контуры, запоминал эту мягкость. ​Его ладонь, еще недавно сжимавшаяся в кулаки от ярости или бессилия, теперь накрыла её плечо, согревая. Влад наклонился и запечатлел долгий, бесконечно нежный поцелуй в ложбинку между шеей и ключицей. От неё пахло сном, теплом и тем самым доверием, которое он так боялся потерять. ​— Спи, моё сокровище — едва слышно прошептал он, закрывая глаза и наконец позволяя себе тоже раствориться в этом покое, прижавшись к ней всем телом. Около четырех утра Вика проснулась от дикой жажды. Сознание возвращалось медленно, продираясь сквозь вязкий, целительный сон. Первое, что она почувствовала — это неимоверное, почти обжигающее тепло. Влад прижимал её к себе всем телом, боясь, что за время сна она может раствориться, исчезнуть из этой реальности. ​Она аккуратно, едва дыша, высвободилась из его объятий, стараясь не нарушить его покой. Выпив воды на кухне, Вика вернулась и легла обратно, но сон не шел. В слабом лунном свете она начала рассматривать это родное лицо. Каждую линию, каждую морщинку, крошечные родинки у глаз, которые она знала наизусть, и эти губы, которые еще недавно шептали стихи. Он был её. Весь, до последнего вздоха, до самой сокровенной тайны — он был родной. ​Чувства переполняли её, требуя выхода. И вдруг, сама того не замечая, она начала тихо напевать. Это была старая песня, которую когда-то пела бабушка, и сейчас её слова ложились на ночную тишину, как молитва. Вика пела от всей души, едва слышным шепотом, глядя ему в глаза: Не плачь, Ещё одна осталась ночь у нас с тобой, Ещё один раз прошепчу тебе: "Ты мой", Ещё один последний раз твои глаза В мои посмотрят и слеза вдруг упадёт На руку мне, а завтра я Одна останусь, без тебя, Но ты не плачь. Не плачь, Так получилось, что судьба нам не дала, С тобой быть вместе, где же раньше я была? Так поздно встретила тебя, но в этот миг Я знаю, что теперь твоя и только крик Сдержу я завтра, а сейчас Побудь со мной в последний раз, В последний раз. Она вела пальцем по воздуху, очерчивая его профиль, и голос её дрожал от нежности: Пойми, Теперь не думать не смогу я о тебе. Сама не знаю, как позволила себе, Чтоб ты любовь мою забрал в тот час когда Тебя увидела и прошептала: "Да", Но ты пойми, пойми меня, Ведь знаешь, как люблю тебя, Люблю тебя. Вика замолчала, прижавшись лбом к его плечу. Ей казалось, что эта песня запечатала всё то, что они пережили ночью. Она снова уснула, убаюканная ритмом его сердца. ​Утро прокралось в комнату тонкими полосами света, пробивающимися сквозь щель в шторах. Влад проснулся первым — непривычно рано для человека, который провел полночи в эмоциональном аду. Он не пошевелился, боясь спугнуть то редкое чувство абсолютной защищенности, которое охватило его в кольце Викиных рук. ​Она всё еще спала, уткнувшись носом в его плечо. Её ресницы едва заметно подрагивали, а на губах застыла тень той самой умиротворенности, которую он видел ночью. ​Экран телефона на тумбочке беззвучно вспыхнул. Пришло сообщение от Натальи: ​«Всё сделала, Влад. Клиент ворчал, но я перенесла зум на 16:00. Отдыхай. Ты напугал меня вчера своим голосом. Надеюсь, ты не натворил глупостей». ​Влад усмехнулся одними уголками губ. «Глупостей». Если бы Наталья знала, что именно эти «глупости» — слезы, стихи и честность — спасли его от окончательного падения в бездну. ​Он аккуратно высвободил руку и коснулся щеки Вики, убирая выбившуюся прядь волос. Его пальцы теперь действовали уверенно, но с той осторожностью, с какой касаются бесценного артефакта. Влад притянул её чуть ближе к себе, вдыхая запах её кожи. ​Вика сонно забормотала что-то невнятное, не открывая глаз, и инстинктивно прижалась к его груди, ища тепло. Этот неосознанный жест доверия ударил по нему сильнее, чем любое признание. Влад замер, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с её размеренным дыханием. ​Он понимал: за дверью этой комнаты всё еще стоит сложный мир, бесконечное число клиентов, работа, проект и нерешенные проблемы. Но здесь, в этом утреннем мареве, он впервые за долгие годы чувствовал себя не «хищником», а просто человеком, который нашел свой дом. ​Влад склонился и оставил короткий, почти невесомый поцелуй на её лбу. ​— Спасибо, что позволила быть рядом..., — прошептал он в тишину, зная, что она услышит это, даже не просыпаясь. Чернокнижник наспех вырвал клочок бумаги и, опершись о комод, быстро нацарапал: ​«Спящая красавица, мы с Сириусом ушли за круассанами для нашей королевы. Прошу, не трогай кофе. Я не хочу потом спасать кухню. Лежи, отдыхай. Скоро буду. Твой Влад ». ​Придавил записку книгой, свистнул: — Пошли, мохнатый. ​Апрельское утро оказалось обманчиво холодным. Воздух цеплялся за кожу, пробирал до лёгкой дрожи. Влад шёл, засунув руки в карманы, чуть сутулясь, будто пытался спрятаться от собственных мыслей. ​Но не получалось. В голове всё ещё жила ночь. Её размеренное дыхание рядом, тепло её тела, пробивающееся даже сквозь одеяло. ​И его голос — непривычно тихий, почти чужой самому себе. Он читал ей Есенина. Сначала с усмешкой, как будто это всё — игра, очередная маска хитрого демона, решившего поиграть в романтику. ​А потом… перестал играть. Маска сползла, обнажая что-то живое и очень уязвимое. Каждое слово вдруг ложилось слишком точно. Слишком в неё — в её тишину, в её принятие. Слишком в него — в ту часть души, которую он сам замуровал под слоями холода и мистики. Влад вспоминал, как её темные, густые волосы рассыпались по подушке, ловя слабые отсветы уличного фонаря. В полумраке они казались еще чернее, мягкой волной обрамляя её лицо, и этот контраст с её бледной кожей завораживал его сильнее, чем любой магический круг. ​В какой-то момент он поймал себя на том, что читает уже не стихи — а будто говорит с ней. Про неё. Про то, что внутри него самого давно молчало и только сейчас, в этой темноте, осмелилось подать голос. Его голос вибрировал, срывался на шепот, когда строки касались чего-то слишком личного. ​И она слушала. Не перебивая. Не смеясь над этой внезапной трещиной в его броне. Просто держала его за руку, и её пальцы были теплее любого пламени. Этого безмолвного присутствия оказалось достаточно, чтобы его привычная защита рухнула, оставляя его просто Владом — беззащитным, но впервые за долгое время по-настоящему живым. ​— Слышишь, Сириус, — тихо усмехнулся он, глядя, как тот нюхает асфальт. — Если ты кому-то расскажешь, что я вчера под стихи раскис — я тебя сам закопаю. С почестями. И Толика позову, чтобы он надгробие охранял. Понял? ​Пёс только фыркнул, обдав его облачком пара. Ему-то было виднее всех, как у этого «черта» дрожали руки, когда он закрывал книгу. ​Влад зашёл в пекарню, быстро взял круассаны, почти не глядя, расплатился и вышел обратно в прохладу. Пакет приятно грел ладонь. И почему-то это простое, бытовое действие сейчас казалось важнее любых ритуалов. Оно было настоящим. ​Когда он подошёл к дому, внутри уже не было той утренней пустоты, которая так часто преследовала его раньше. Наоборот — какое-то странное, тёплое ожидание, пульсирующее в такт его шагам. Он открыл дверь, шагнул внутрь — и замер. В квартире пахло. Кофе. Густым, терпким ароматом арабики. И чем-то ещё… домашним. Уютным. Живым. Тем, чего в его жизни всегда так не хватало. ​Вика уже проснулась. И, судя по всему, его «не трогай кофе» она благополучно проигнорировала. Уголок губ сам собой дёрнулся в той самой, характерной для Череватого, усмешке, но сейчас в ней не было злости. Только предвкушение. ​— Ну всё… — тихо пробормотал он, снимая куртку и бросая взгляд в зеркало, где его собственные глаза блестели как-то непривычно мягко. — Сейчас будет преступление на кухне. Нарушение прямого приказа.... ​Влад пошёл на свет, на звук льющейся воды и тихий перезвон ложечки. К ней. К той, которая ночью заставила его снять маску, а утром — так бесцеремонно нарушила его волю, Влад вошел на кухню бесшумно, как тень, но внутри у него всё вибрировало от этого простого утреннего света. Вика стояла спиной к нему, ее темные волосы, еще не тронутые расческой, тяжелой ночной волной рассыпались по плечам, контрастируя со светлой тканью его футболки, которую она накинула спросонья. ​Он замер в дверях, глядя, как она сосредоточенно помешивает кофе. В голове коротким замыканием вспыхнуло воспоминание: всего несколько часов назад его голос, хриплый и сорванный от есенинских строк, затихал именно здесь, у ее шеи. Он помнил, как читал: «Я б навеки забыл кабаки...» — и это не было литературой. Это было признанием в том, что весь его мир, с его бесами, кладбищами и вечным холодом, ничего не стоит рядом с этой тишиной. ​Он вспомнил, как ее пальцы, сплетающиеся с его руками в темноте, заставляли его «чертовскую» уверенность таять, обнажая нервы. В ту ночь он не просто читал — он отдавал ей ключи от всех своих потайных дверей. И то, что он сейчас здесь и смотрит, как она варит этот чертов кофе, означало, что она вошла в каждую из них и не испугалась. ​Влад сделал шаг вперед, пакет с круассанами хрустнул в его руке, выдавая присутствие. ​— Нарушаем? — негромко спросил он, и в его голосе привычная насмешливость перемешалась с такой нежностью, которую он не позволил бы себе ни с кем другим. — Я же ясно написал: кофе — это моя юрисдикция. Или ты решила, что раз я ночью стихи читал, то теперь из меня можно веревки вить? ​Он подошел вплотную, чувствуя, как от нее исходит тепло сна и едва уловимый аромат тех самых стихов, словно они пропитали саму кожу. Положив пакет на стол, он не удержался — запустил руку в ее волосы, притягивая к себе. ​— Слушай, Королева, — выдохнул он ей прямо в макушку, — за самоуправство полагается штраф. Но, так и быть, сегодня амнистия. Слишком уж хорошо пахнет... и кофе.... и ты. ​Он развернул ее к себе, заставляя встретиться взглядом. В его глазах — темных, глубоких, всё еще хранящих отблеск ночного откровения — читалось то, что он никогда не напишет в записках: «Спасибо, что не ушла, когда я снял маску». ​— Давай сюда чашки, — уже тише добавил он, на мгновение коснувшись губами ее лба. — Пока Сириус не решил, что круассаны — это его законная добыча за молчание. ​Она чуть улыбнулась, не спеша отдавать чашку, и посмотрела на него с той самой спокойной мудростью, которая и выбила почву у него из-под ног ночью. ​— Штрафы, юрисдикция... Влад, ты забыл включить в кодекс пункт о том, что Королевы не спрашивают разрешения на своей кухне. ​Она коснулась пальцем его щеки, там, где еще залегла тень ночной усталости. ​— А стихи... за них не вьют веревки. За них просто любят. Даже тех, кто считает себя «чертом».

—

Они устроились за небольшим столом. Аромат свежезаваренного кофе тянулся тёплой горечью, смешиваясь с масляной сладостью круассанов, и всё вокруг казалось слишком реальным… почти пугающе реальным. Влад сидел напротив. С виду — всё тот же: уверенный, собранный. Но в том, как он ломал выпечку — слишком медленно, почти механически — чувствовалось напряжение, как будто внутри него что-то сжималось, не давая дышать свободно. — Знаешь… — начал он тихо, не поднимая глаз. — Я всю жизнь считал, что утро — это самый честный момент суток. Оно не оставляет тебе ни шанса спрятаться. Убивает любые иллюзии. Чернокнижник замолчал на секунду, решая — сказать или проглотить. Потом всё-таки поднял взгляд. И в нём не было ни привычной насмешки, ни защиты. Только открытость… почти болезненная. — Я пиздец боялся этого рассвета, — голос парня стал глуше. — Пока было темно… пока я читал тебе… всё казалось возможным. Слишком возможным. Блять, как будто мне вдруг дали жизнь, которой у меня никогхда не было. Влад коротко усмехнулся, но в этом звуке не было лёгкости. — Я был уверен: открою глаза — и всё исчезнет. Ты попросишь уйти, закроешься...уйдёшь в свою настоящую жизнь… а я останусь здесь, как всегхда. С этим пустым ощущением, шо мне что-то показали… и тут же отняли. Его пальцы сжали край стола чуть сильнее, чем нужно. — Я боялся, что это утро окажется обманом. Моим собственным. Что я просто… выдумал тебя рядом. Он посмотрел на неё так, будто до сих пор не верил. — Но ты здесь. И кофе настоящий. И ты настоящая… — он выдохнул, почти шёпотом. — И это… чертовски непривычное счастье. Такое, от которого страшно. Он замолчал. Не потому что нечего было сказать — потому что сказал слишком много. Потому что это был он — без масок, без защиты, без привычной иронии. Она накрыла его ладонь своей. Её пальцы были тёплыми. Лёгкими. Но это прикосновение держало крепче любых слов — как якорь, который не даёт сорваться. — Самое лучшее, что мы можем сейчас сделать… — тихо сказала она, — это не бояться этого момента. Она чуть сильнее сжала его руку, передавая ему спокойствие через кожу. — Не нужно ничего торопить, Влад. Не нужно пытаться сразу понять, куда это приведёт. Давай просто позволим этому быть постепенно. Её взгляд стал мягче, глубже — в нём не было сомнений, только тихая уверенность. — Я верю, что однажды мы проснёмся… и поймём, что уже давно сделали выбор. Что другого пути нет. Только вместе. Пауза. — Но не сегодня, — она едва заметно улыбнулась. — Сегодня нам достаточно просто не отпускать друг друга. Её пальцы всё ещё держали его руку. И в этом простом жесте было больше обещания, чем в любых словах. — Вчера, когда мы ехали… — Вика чуть наклонилась вперёд, боясь, что мысль ускользнёт. — мне пришла одна идея, Влад. Я не знаю… может, это звучит как сумасшествие… Он усмехнулся уголком губ, не отрывая взгляда от неё. — Малыш, всё, что ты гховоришь, уже априори звучит как приключение. Давай, удивляй. Виктория на секунду закусила губу — редкий для неё жест неуверенности. — А что, если ты создашь что-то своё? Не просто магазин… не просто вложение. Что-то… про тебя. Влад откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Мы уже открыли магазин. И, к слову, это было лучшее решение за последние годы. — Я не про деньги, — мягко перебила она, но в голосе прозвучала настойчивость. — Придумать идею — это вообще несложно. Сложно — вдохнуть в неё жизнь. Ты закончил экономический, ты умеешь считать, просчитывать, строить… но это даже не главное. Он прищурился, глядя на неё с интересом. — Так… — протянул он с ленивой улыбкой. — И шо же придумала моя королева? Вика улыбнулась — уже смелее, почти по-детски азартно. — Экстра-такси. Влад моргнул. — …шо? Какое нахуй такси? Она засмеялась тихо, наклоняясь ближе. — Экстра. Не обычное. Слушай. Ты ведь… ты невероятно чувствуешь людей. Ты умеешь их раскрывать, успокаивать, вытаскивать из них правду… Ты же видишь это, Влад? Они тянутся к тебе. Он вдруг стал серьёзнее. Посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно. — Это важно для меня, — сказал он тихо. — Но… важнее ты. Твоё присутствие. Твоё… — он запнулся, но всё же договорил, почти шёпотом, — твоё чувство ко мне. Вика замерла на мгновение. В её взгляде что-то дрогнуло — тепло, почти боль. Под столом Сириус зашуршал, толкнувшись носом в её ногу, будто возвращая её в реальность. Она мягко провела пальцами по его голове и снова посмотрела на Влада — уже с лёгкой улыбкой, но в глазах оставалась глубина. — Послушай меня, — теперь она говорила быстрее, увлечённо, почти светясь. — Мы возьмём тебе машину. Яркую, заметную… пусть даже жёлтую. Ты будешь брать по два-три человека в день. Не как водитель — как человек, к которому приходят. Она жестикулировала, забывая про всё вокруг. — Вы будете ехать, разговаривать… ты будешь помогать, направлять, просто слушать… Влад, родной… — её голос стал мягче, почти дрогнул, — ты даже не представляешь, сколько людей в этом нуждаются. Он смотрел на неё, не перебивая. Не на слова — на неё. — А ты? — тихо спросил он. Вопрос прозвучал глубже, чем казалось. Она чуть опустила взгляд. Улыбка стала тише. — А я… — она вдохнула, словно собирая внутри что-то хрупкое. — Я буду рядом. Но… не там, где ты привык меня держать. Она снова подняла глаза — и в них была та самая граница, тонкая, почти невидимая, но настоящая. — Ты должен быть там не ради меня. Ради них. Ради себя. Пауза повисла между ними. — Почему ты так веришь в меня?.. — его голос стал почти уязвимым. Вика посмотрела на него долго. Слишком долго, чтобы это было просто ответом. — Потому что я вижу тебя, Влад, — тихо сказала она. — Не того, кого они боятся. Не «чернушника», не образ, не силу… Я вижу, какой ты, когда тебе не нужно защищаться. Её пальцы чуть сжались на краю стола. — И это… сильнее всего, что ты показываешь миру. Он выдохнул, будто что-то внутри него сдвинулось. — Тебе нужно поговорить с Натальей, — добавила она мягко. — И с ребятами. Это не должна быть одиночная история. Влад провёл рукой по подбородку, задумчиво усмехнулся. — Да… поговорю. Обязательно. Он посмотрел на неё — уже иначе. Живее. Светлее. — Блять… — тихо выдохнул он. — Это реально потрясающая идея. Вика улыбнулась — спокойно, но с глубиной. — Ты сможешь открыться ещё больше, — сказала она. — Они увидят не только Влада, которого боятся и восхищаются… Девушка наклонилась чуть ближе. — …а того, кого невозможно не полюбить. — Тебе нужно поговорить с Натальей, — добавила она мягко. — И с ребятами. Это не должна быть история одного человека. Чернокнижник провёл рукой по подбородку, медленно, как будто тянул время. Уголок губ дрогнул. — У меня никогхда не будет истории одного человека… — он посмотрел на неё, задержал взгляд дольше обычного. — Потому что у меня есть ты. Слова прозвучали тихо, но между ними будто стало теснее. Вика не отвела глаз. Пауза растянулась. Тёплая. Живая. — Я поговорю, — добавил он, уже глуше. — Обязательно. Он всё ещё смотрел. Уже не просто всматриваясь, а пытаясь запомнить её именно такой. — Чёрт… — выдохнул он вдруг, с тихим, почти мальчишеским азартом. — Это ведь правда… потрясающая идея. Она улыбнулась. Спокойно. Но в этой улыбке было что-то, от чего у него на секунду сбилось дыхание. — Ты сможешь открыться ещё больше, — сказала Вика чуть тише. Она сделала шаг ближе. Не резко. Почти незаметно. Теперь между ними осталось слишком мало воздуха. — Они увидят не только Влада… которого боятся и которым восхищаются… Её голос стал мягче, ниже. Почти касался его. Она наклонилась ближе — так, что он почувствовал её дыхание у себя на губах. Он не отстранился. Наоборот — едва заметно подался навстречу. — …а того, кого невозможно не полюбить. Тишина. Настоящая. Он смотрел на неё — уже не скрывая ничего. Ни желания, ни уязвимости, ни той опасной нежности, которая делала его самим собой. Пальцы дрогнули… словно он собирался коснуться её лица — и в последний момент остановился, зависнув в сантиметре. — Ты сейчас играешь со мной… — хрипло выдохнул он, почти шёпотом. — Или это всё по-настоящему? Но отступать он уже не мог. И не хотел. Так расскажи подробнее, — попросил Влад. ​— Мы наймём возьмём машину, ты будешь в роли таксиста, — воодушевленно начала Вика. Люди не будут знать, к кому садятся, пока дверь не захлопнется. И вот тогда… Ты будешь читать их жизни, как открытые книги. Говорить то, о чём они боятся даже думать. Это не просто шоу, Влад. Это шанс помочь тем, кто отчаялся, кто никогда не рискнул бы прийти на приём, но кого судьба приведёт именно в твоё такси. ​Влад смотрел на неё, не отрываясь. Идея, казавшаяся поначалу простой, теперь разрасталась, обретая вкус настоящей, маневренной магии. — Чёрт… Это не просто отлично. Это гениально. Ты… ты чувствуешь меня лучше, чем я сам. ​— Но есть условие, — она мягко перебила его восторг. — Каждая минута, каждый взгляд, каждая эмоция должны быть запечатлены. Качественно. Профессионально. ​— То есть? Ты хочешь выставить это напоказ? — в голосе чернокнижника проскользнула привычная настороженность. ​— Я хочу, чтобы это стал твой личный проект. Твой манифест. На один, на два сезона — сколько потребуется. Влад, — она встала и сделала шаг к нему, — людям плевать на фокусы. Им интересен ты. Живой, настоящий, ломающий судьбы и дающий надежду. ​Влад молчал несколько секунд. Затем он резко перехватил её руки, сжимая их почти до боли, но в этом жесте не было агрессии — только отчаянная, звериная благодарность. — Ты даже не представляешь, что сейчас сделала, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, глядя ей в самую душу. — Ты дала мне не просто идею. Ты дала мне оружие....и веру. Спасибо. ​ ​Влад прижался лбом к её лбу, впитывая её спокойствие, а затем так же резко отстранился, и его лицо мгновенно превратилось в ледяную маску. ​— Да, да… время…Я помню. Спустя несколько дней состоялось испытание третей тройки, которое обернулся настоящим психологическим триллером. Деревня Чёрное встретила тройку — Константина Гецати, Дмитрия Матвеева и Марьяну Романову — кирпичным коттеджем, который буквально «фонил» аномалиями. Пока Марьяна и Константин по дороге упражнялись в колкостях, Дима хранил отстранённое молчание, словно предчувствуя, что дом профессора-радиста станет проверкой на прочность. ​На самом испытании страсти накалились. Марьяна, с амулетом из мёртвых гадюк на шее, погрузилась в транс, изображая «радиопомехи» и сшивая пространство между прошлым и будущим. Дима же, впав в свой фирменный чернокнижный экстаз, выжигал бесов и настаивал на версии об инкубах, за что позже получил едкое замечание от Александра Шепса по поводу терминологии. Гецати, в свою очередь, долго искал «сигнал» связи с мертвыми, обнаружив его только за пределами участка. ​Консилиум превратился в поле битвы: Марьяна эффектно разбивала яйца, сшивая порталы, а Константин, не скрывая раздражения, пытался настроить хозяев против «агрессивной» ведьмы. Готический зал утопал в полумраке — тяжёлые канделябры отбрасывали дрожащие тени на каменные стены, а высокий свод словно давил сверху, усиливая ощущение надвигающегося суда. Двери распахнулись. Один за другим вошли девять экстрасенсов. Их шаги гулко разносились по залу, будто каждый звук фиксировался не только ушами, но и чем-то гораздо глубже. Марьяна прошла первой — уверенно, с холодной усмешкой, её взгляд скользнул по всем, словно она уже знала исход. Константин вошёл следом, сдержанный, собранный, но в его глазах читалось раздражение, ещё не остывшее после испытания. Дима замыкал тройку — молчаливый, с потемневшим взглядом, будто часть его так и осталась в том доме. Остальные шли следом. Все заняли свои места. И в этот момент двери снова открылись. В зал вошёл Марат Башаров. Он остановился в центре, оглядел экстрасенсов — внимательно, с лёгкой паузой, словно давая каждому почувствовать вес момента. — Добрый вечер, уважаемые экстрасенсы — произнёс он спокойно, но в его голосе уже звучало напряжение предстоящего разбора. — Сегодняшнее испытание… оказалось далеко не простым. Кто-то усмехнулся. Кто-то отвёл взгляд. И, как мы увидели… каждый из вас столкнулся там не только с феноменом, но и… друг с другом. Лёгкое движение в зале. Взгляды пересеклись. — Прежде чем мы перейдём к мнению наблюдателей… — он сделал паузу, — я хочу услышать вас. Он повернулся к тройке. — Константин, Марьяна, Дмитрий… что же на самом деле происходило в этом доме? Тишина натянулась, как струна. И было ясно — сейчас начнётся не просто обсуждение. Начнётся борьба. — Итак, начнём с голосования героев испытания, — чётко произнёс Марат. — Дмитрий Матвеев — 9,5 баллов. — Марьяна Романова — максимальные 10. Кто-то тихо присвистнул. Взгляды пересеклись. Константин усмехнулся: — Круто… — Поздравляю вас! — продолжил Марат. — Марьяна, вы стартуете прямо как Виктория Райдос — с десятки. Марьяна холодно улыбнулась: — Главное — не упасть, как Виктория Райдос. Вика медленно повернула голову. Спокойно. Грациозно. В её взгляде не было ни вспышки, ни эмоции — только достоинство. — А что, Виктория упала? — с интересом спросил Марат. Марьяна пожала плечами: — Ну… была на первом месте. А теперь — вон, на третьем сидит. Пауза. — Константин Гецати — 9,3 балла. И вот тут — началось. Воздух будто щёлкнул. — Константин, вас устроил результат? — спросил Марат. Костя спокойно кивнул: — Меня устраивает любой результат. Мы — коллеги. Только консилиумом, только совместно можно понять и помочь. — Помощь — это прекрасно, — резко перебил Олег. — Только ты её не предложил. Её предложили они. Костя сдержанно: — У меня была версия. Просто её никто не хотел слышать. — Не было у тебя версии, — сразу влезла Марьяна. — Была, — голос Кости стал жёстче. — И она есть. Этот дом — аномальная зона. Одно из немногих мест, которое может дать огромную информацию о мире. Я бы советовал всем там побывать. — Да не было у тебя ничего! — Марьяна уже не скрывала раздражения. — Не перебивай меня! — Костя резко повысил голос. — Я говорю — стоп! — На меня криком не подействуешь, — холодно ответила она. — Я уже начинаю переживать за Марьяну… — Не надо за меня переживать! — Ещё раз говорю! — Ты моё имя не трогай! — Здесь все имена упоминают! Я спокойно говорю! Марьяна передразнила: — «Спокойненько говорю»… Костя резко: — Просто помолчи! Ты вообще не умеешь слушать. Именно из-за этого качества или отсутствия этого качества мы не пришли к единому мнению. Марьяна усмехнулась: — У Кости не было версии вообще. Костя, ты уролог по образованию, да? Представь: приходит к тебе пациент, жалуется… вываливает захворавшее, а ты говоришь: «Я не знаю, что с вами. Сестра, несите скальпель». Вот так выглядел твой «консилиум». Кто-то нервно усмехнулся. — Я пришёл работать, — отрезал Костя. — А не устраивать истерики. Со мной была истеричная девушка и стажёр. В зале повисло напряжение. Влад и Вика переглянулись. Вика едва заметно нахмурилась — ей не нравился этот тон. — Кость, — вмешался Дима, — консилиум был. И с людьми, которые к нам обратились. Вот твоя оценка — 9,3. И я не стажёр. Костя выдохнул: — Да… извини. Дима спокойно, но с внутренним нажимом: — Меня часто недооценивают. Я привык. Просто вы не знаете, на что я способен. Марат поднял руку: — А сейчас ваши места могут измениться. Шесть ваших соперников не участвовали, но видели всё. Пауза. — Прошу достать фото Константина Гецати. Карты поднялись. — Вика — 8. — Влад — 4. — Лина — 10. — Олег — 7. — Надежда — 8. — Саша — 8. Лина первой взяла слово: — Мне понравилось, как он работал с мужчиной. Как связал его с умершим отцом. Саша сразу жёстче: — А меня это, наоборот, шокировало. Когда он сказал: «Я свяжу вас с любым умершим». Настоящий медиум так не говорит. Это не «пообщаться». Это контакт. И он либо приходит сам… либо вынужденный. — А где написано, как правильно? — вмешалась Надежда. — В тибетской книге? Вика спокойно подняла взгляд: — Можно я скажу? Тишина. — Когда я смотрела твою работу, Кость… у меня замерло сердце. Потому что ты первый, кто осознанно предложил контакт… не просто с мёртвым — а с тем, кого выберут люди. Она чуть наклонила голову. — И я подумала: а что если не получится? Мы не можем видеть всего. А если ты не вывезешь? Пауза. — Это было… круто. Но опасно. Влад смотрел на неё с явным восхищением. Саша усмехнулся: — Да надо приложение запускать — «Full Contact». Звоните через Костю, поговорим с кем хотите. Дальше — Марьяна. Оценки: — Вика — 6. — Влад — 5. — Лина — 10. — Олег — 8. — Саша — 9. — Надежда — 4. — Вас удивили оценки? — спросил Марат. Марьяна холодно: — Надя удивила. Ждала больше честности. Надежда вспыхнула: — погодите-ка минуточку. Ты сама тут такая строгая госпожа, всем оценки срезаешь. Меня уже третью неделю тут с осиновым колом «моют». — То есть это ответка? — Это не ответка. Я считаю, что ты многое, со своими знаниями, упустила. В ритуале. Чёрный воск, яйца… — Яйца не имели отношения к чистке, — резко ответила Марьяна. — Это были дары духам. Саша: — И алкоголь. В нашей работе даже 10 грамм — уже проблема. Влад усмехнулся: — Анатолий даже позавидовал, по-моему… — Серьёзно? — повернулся Марат. — Ну да. Марьяна так с гхорла… Я бы не смогх. Вика рядом тихо улыбнулась. — Так это были бесы? — резко спросила Марат. Саша: — Очень похоже. Когда Дима говорил про инкубов — один стоял сзади и смотрел на тебя. — Я была там, — жёстко ответила Марьяна. — И я уверена — бесов не было. Олег спокойно: — Ты ещё сказала, что ты старше, дольше в мании и знаешь лучше. В магии нет возраста. Вика уже не сдержалась: — Ты постоянно тянешь внимание на себя. « это я сделала, это я увидела, это я поняла». Когда другие говорят свои версии ты просто категорически не принимаешь, говоря—" Нет-нет, моя верная.." Моя оценка — 6. — Странно… — усмехнулась Марьяна. — Ты сейчас как-будто себя описала. Вика даже не отреагировала. Дима тихо, но жёстко: — Я в шоке, что при таком опыте ты не увидела хозяйку дома. Знаки. То, что дом рабочий. — Если кто-то раскладывает карты и вызывал пиковую даму — это не значит, что он ведьма, — отрезала Марьяна. — Как же сложно признать Марьяне, что она не увидела ведьму, — шёпотом сказала Вика. Влад наклонился к ней: — Не надо было пить на испытании… Марьяна усмехнулась: — Я знала, что группа меня потопит. Дальше — Дмитрий. — Вика — 9. — Влад — 6. — Лина — 10. — Олег — 10. — Саша — 10. — Надежда — 6. Влад начал: — Мне многое было непонятно. Начитка… как будто святая что-ли. При этом диктор говорит — чернокнижник. Дима спокойно: — Раньше я говорил: «Кланяюсь тебе, бес». Сейчас — нет. Я не хочу кланяться. Я сотрудничаю. — Дмитрий, вот вы чернокнижник и Влад. Какая разница между вами? — спросил Марат. Вика напряглась. — Влад позиционирует себя как одержимый. Я — как человек, который сотрудничает — коротко ответил Дмитрий. — Влад? Одержимый? — удивился Марат. Влад усмехнулся: — Я в полном адеквате. Адекватно разговариваю. Так гхде ж я одержимый? — Но вы же сами говорите: «Это не я, это Толик». Пауза. — Какой Толик? — холодно спросил Влад. — Ваш Толик. Влад выдохнул, раздражённо: — Ну Толик и Толик… два года уже это клеймо на мне. Даже таксисты спрашивают не про Череватого, а «как там Толик». ​— Значит, его нет? — не отступал Марат. ​Вика молчала. Она стояла неестественно прямо, и в этой неподвижности чувствовалась странная, тяжелая мудрость. Её взгляд, обычно проницательный, сейчас казался затянутым дымкой — она видела не просто Влада, а нечто, стоящее за его плечом. ​— Есть кое-что похлеще… — её голос прозвучал едва слышно, но в наступившей тишине он отозвался гулким эхом. ​— А на ковёр он к кому ходит? — Марат подался вперед, пытаясь поймать её взгляд, выудить правду. ​Вика медленно, почти через силу, перевела глаза на Влада. В этом взгляде не было иронии или состязательности. Только глубокое, осознанное признание чужой ноши. Она видела его насквозь — все его страхи, всю его плату за дар. Влад замер, и на мгновение его привычная маска дерзости треснула. ​Она ответила за него, и в её голосе зазвучал металл, смешанный с горьким почтением: ​​— К силе. ​Слово упало в зал, как тяжелый камень в воду. Воздух в студии словно стал плотнее, холоднее. Тишина перестала быть просто отсутствием звука — она стала осязаемой. ​Влад поднял голову. Его взгляд, обычно колючий, защищенный броней из сарказма и дерзости, вдруг изменился. Он смотрел на Вику долго, не мигая, и в этом молчании было больше слов, чем во всех их разговорах. Это была чистая, обнаженная благодарность. За то, что не высмеяла. За то, что не назвала «больным». За то, что единственная во всем этом зале не просто услышала звук его голоса, а почувствовала ту самую тяжесть, которую он тащил на себе годами. В этот миг между ними протянулась невидимая нить: Вика понимала его природу так, как не мог понять никто другой, ни зрители, ни сестра и даже мать. Виктория признала его Силу при всех и для Влада это признание стало глотком кислорода в душной студии. Марат выждал долгую паузу, давая этому осознанию осесть, прежде чем мягко, почти вкрадчиво спросить: — Как вам работа Дмитрия? ​Вика слегка встряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Её лицо смягчилось, в глазах появился живой блеск, но где-то в глубине всё ещё дрожало то недавнее узнавание. ​— Знаете… — она сделала паузу, подбирая слова. — Я его сначала совсем не брала в расчёт. Думала — очередной амбициозный новичок. Но вот первое испытание и он всех отпиздил.... ​Она посмотрела на Диму. Теперь в её взгляде была искренняя теплота, смешанная с профессиональным азартом. ​— Он всех разнёс. Просто стёр границы возможного. ​Дима не просто улыбнулся — его плечи расслабились, а в глазах вспыхнуло торжество человека, который наконец-то услышал самое важное признание в своей жизни. Олег и Саша одновременно кивнули, и этот жест был похож на безмолвную присягу. ​Марат снова повернулся к экрану: — Итак… ваши места в турнирной таблице. ​Свет взорвался ослепительно-белым, выхватывая из темноты их лица. Цифры вспыхнули. В этот момент стало ясно: правила изменились. Это была уже не борьба за баллы — это была война характеров, где каждый взгляд стоил дороже победы. Машина летела сквозь ночную мглу, и только свет фар выхватывал из тумана куски мокрого асфальта. В салоне пахло кожей и едва уловимым ароматом ладана, который всегда преследовал Влада после съемок. ​Он вел машину уверенно, расслабленно откинувшись на сиденье, но пальцы, дробно постукивающие по рулю, выдавали остаточное возбуждение. ​— Как тебе гот зал? — Влад усмехнулся, не поворачивая головы. — Чувствуешь, как у них там искрило? Еще немного, и стены бы треснули от чужого эго. ​Вика прислонилась лбом к холодному стеклу, наблюдая за тем, как огни встречных машин превращаются в размытые пятна. ​— Тяжело, Влад, — тихо ответила она. — На этот раз было физически тяжело. Ты видел Костю? Он ведь почти не дышал от злости. Сидел как каменное изваяние, а вокруг него — воронка. Он так старался держать лицо «интеллектуала», но его буквально разрывало изнутри от того, что контроль уходит из рук. ​— Костя в своем репертуаре, — хмыкнул Влад, резко прибавив скорость. — Он злится, когда реальность не вписывается в его логические схемы. Дима для него сейчас как кость в горле — слишком непредсказуемый, слишком дерзкий. Костя ведь привык быть мерилом истины, а тут... «всех разнёс». Для него это личное оскорбление. ​Вика вздохнула, и её дыхание оставило на стекле крошечное облако пара. ​— Знаешь, о ком я думаю всё это время? О Марьяне. ​Влад на мгновение отвлекся от дороги, бросив на девушку быстрый, недоверчивый взгляд. — О ней? Серьезно? Она же сама лезет на рожон, Вик. Это её стихия — скандалы, вызовы. ​— Ты не видел её глаз, когда на неё набросились все разом, — Вика наконец отстранилась от окна и повернулась к нему. — Да, она колючая. Да, она провоцирует. Но сегодня в готзале я почувствовала её... одиночество. Знаешь, такое глухое, когда ты стоишь в центре круга, кричишь, а тебя не слышат, только камни кидают. Мне стало её по-настоящему жаль. Она защищается как умеет, но под этой броней из яда — просто уставшая женщина, которой не на кого опереться. ​Влад промолчал. Его лицо в свете приборной панели казалось застывшей маской, но взгляд потеплел. Он вспомнил, как Вика сама защищала его сегодня — спокойно и твердо. ​— В этом зале у каждого своя война, — негромко произнес он после долгой паузы. — Но Марьяна... она ведет её на выжженной земле. ​Он плавно перестроился в другой ряд, и машина снова погрузилась в тишину, которую нарушал лишь тихий шелест шин. Готзал остался позади, в километрах тумана, но его тени всё еще ехали с ними в этом авто. ​Вика помолчала, глядя на то, как дворники смахивают капли тумана со стекла, и вдруг негромко спросила: ​— Влад… а ты слышал о том, что Костя общался втайне с девушкой Димы? Из Китая, Астрид, по-моему. ​Влад резко крутанул руль, входя в поворот, и коротко хохотнул — сухо, с оттенком злой иронии. ​— Слышал ли я? Вик, в этой тусовке стены имеют уши, а призраки — длинные языки. Конечно, слышал. ​Он на мгновение ослабил хватку на руле и покачал головой. ​— Теперь ты понимаешь, почему Костю в готзале так перекосило? Это же классика. Великий магистр, хранитель традиций и «чистой совести» играет в такие игры за спиной у пацана. Для Кости Дима — не просто конкурент, он для него как живое напоминание о том, что сам Константин далеко не святой. ​— Значит, это правда… — Вика нахмурилась. — Я чувствовала между ними не просто профессиональное соперничество. Там была какая-то густая, почти осязаемая ненависть. Значит, Костя действительно перешел черту? ​— Костя любит побеждать на всех фронтах, — Влад прищурился, вглядываясь в темноту трассы. — Но с Астрид он явно не рассчитал, что Дима — это не тот мальчик, который будет стоять в углу и плакать. Дима вырос, набрался сил и теперь бьет Костю его же оружием — результатом. А Костя… Костя просто боится, что этот «китайский скелет» окончательно вывалится из его шкафа под прицелом камер. ​Вика снова откинулась на сиденье, ощущая, как к общей усталости добавилось неприятное послевкусие от этой правды. ​— Вот тебе и «благородный аланский провидец», — тихо произнесла она. — А ведь Дима, кажется, до сих пор из-за этого дерганный. Представляю, каково это — работать в одном зале с человеком, который так с тобой поступил. ​— Поэтому Дима его и «разносит», — отрезал Влад. — Ему мало просто быть лучшим. Ему нужно уничтожить Костю морально. И, честно говоря, глядя на сегодняшнее лицо Гецати… у него это отлично получается. ​ Вик, скоро твоё испытание, — голос Влада стал сухим. — Группу уже раскидали. Скорее всего, будешь с Линой и Марьяной. Марьяна… с ней просто. Она прёт напролом, честная, как топор. А вот Лина… — он брезгливо поморщился. — Она как ртуть. Скользкая, лживая, всегхда держит нос по ветру. С ней надо быть начеку каждую секунду. ​Вика не отстранилась. Напротив, она выпрямилась, и в её взгляде блеснула сталь, которой позавидовал бы сам чернокнижник. ​— Ты правда думаешь, Череватый, — её голос упал на октаву ниже, — что я вижу и читаю людей хуже, чем ты? Ты забыл, кто меня учил? ​Они замерли, глядя друг на друга — два хищника, два мага, понимающие друг друга без слов. Короткий, сухой смешок, сорвавшийся с их губ одновременно, был страшнее любого крика. Это был смех сообщников. ​— Не забыл, — Влад ухмыльнулся, и в его глазах заплясали бесовские огоньки. — Поэтому через два дня мы поедем на кладбище. Кормить наших Бесов. ​Вика чуть вскинула брови, на её губах заиграла искренняя, но опасная улыбка: — Наших? ​— Да… — Влад подался к ней, понизив голос до шепота. — Мои демоны уже и за тобой присматривают. Считают своей. Ты не просто должна пройти это испытание, Вика. Ты должна уничтожить их там. Стереть в порошок. ...Чтобы они боялись даже имя твоё произносить. ​Влад не договорил — он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: и гордость, и жажда грядущей бойни, и что-то тёмное, чему ещё не придумали названия. Влад прибавил звук на магнитоле, перекрывая тяжелые мысли басовитым ритмом, и машина еще быстрее понеслась сквозь ночь, оставляя чужие тайны позади. ​Ваганьковское встретило их тяжелым, застоявшимся воздухом. Старые липы, казалось, замерли, не пропуская внутрь ни единого звука из шумного города за воротами. Здесь, среди почерневшего мрамора и покосившихся оград, само время текло иначе — густо и вязко. ​Влад действовал быстро и уверенно. На самой границе миров, у входа, он опустился на колено. На серой земле, среди сухих листьев, легли его подношения: свежий хлеб, густой мед, яблоки и сырое мясо. Это был откуп — дань уважения тем, кто охраняет покой и помогает в тени. Он налил в тазик воду, водку и всыпал могильную землю. ​Его губы задвигались в быстрой, резкой начитке. Голос Влада изменился — стал глухим, вибрирующим, словно шел не из горла, а из самой земли: ​— «я гховорю через воду откроется, через воду сам не чистый гховорю сюда выйдет, да через дьявола гховорю силу открываю через антихриста. Да крестом крестю, крестом крестю, крестом крестю, да кресты могхильные по всем душам лягхут, лягхут, да сотворят лягхут, да сотворит, да вперед душе помогхут. Чтоб кровью мыли, что б вике гховорю прогхнулись полностью, да прошу тебя о помощи, сотворяй гховорю да полностью, гховорю через меня выйди, да твори, гховори ее гхубами…» ​Ни во имя отца, ни во имя сына… ​В паре метров от него Вика создавала свое пространство силы. Она резким движением расстелила на земле черное полотно — глубокий, бездонный квадрат абсолютной тьмы. В центре легла её тетрадь — книга, запечатанная кровью и хранящая память рода. Вика методично расставляла черные восковые свечи. Когда спичка чиркнула, нарушая тишину, огонек показался неестественно ярким, синеватым. ​Она начала зажигать фитили один за другим, и с каждым новым огнем её силуэт становился четче, монументальнее. Вика не просто капала воском на страницы — она запечатывала намерения, вминая раскаленный воск подушечкой большого пальца, словно ставя родовую печать. Её глаза, отражавшие пламя, казались полностью черными. ​Голос Вики, когда она заговорила, зазвучал не просто чисто и холодно — в нём появилась вибрация древней власти, способная остановить сердце живого: ​— «Взываю по праву крови и духа! Бужу тех, кто за плечом моим стоит, кто через века на меня смотрит! Я — звено цепи, я — голос ваш и воля ваша! Придите на мой зов, встаньте стеной, открой власть, что в земле сокрыта! Никому не сломить, никому не забрать, что мне по праву принадлежит!» — с каждым словом её аура уплотнялась, становясь почти осязаемой, тяжелой, как свинец. ​Две силы — его, стихийная, бесовская и хаотичная, и её, родовая, монолитная и глубокая — начали сплетаться в единый, ревущий вихрь. Воздух вокруг них заметно похолодел, покрывая инеем сухие листья, а пламя свечей, несмотря на полное безветрие, резко метнулось в сторону кладбищенских аллей, указывая путь. ​Вика выпрямилась, чувствуя, как за спиной вырастают тени предков, готовые к бою. ​Кладбище приняло их. После ритуала кладбище казалось ещё более притихшим. Влад молча помог Вике собраться: его движения были выверенными, почти бережными. Он забрал тяжёлые сумки и закинул их в машину, но когда Вика уже потянулась к ручке двери, его рука мягко легла поверх её ладони. ​— Подожди, милая, не торопись, — его голос, ещё недавно хриплый от начитки, теперь звучал низко и заботливо. — Ты как? ​Вика подняла на него глаза, в которых всё ещё отражался холодный блеск свечей. — Всё хорошо, — ответила она нежно, чувствуя, как постепенно возвращается тепло. — Мы не едем домой? Что ты задумал снова? ​Влад не ответил, лишь загадочно улыбнулся. Он открыл заднюю дверь машины и достал оттуда огромный, ослепительно белый букет роз. На фоне серого кладбищенского пейзажа они казались чем-то инопланетным, живым и чистым. ​Вика замерла. Догадка обожгла её, и она непроизвольно сделала шаг назад. — Влад, нет… Я не готова идти туда. Пожалуйста. ​Влад подошёл ближе. В его жесте смешались нежность и та непреклонная доминанта, которой невозможно было противостоять. Он взял её за руку — его ладонь была горячей, сухой и надёжной. — Я рядом, — коротко бросил он, и в этом «рядом» было больше силы, чем в любом заклинании. ​Они побрели вглубь Ваганьковского. Гравий шуршал под ногами, а тени старых склепов провожали их молчаливыми взглядами. Наконец, среди аллей показался знакомый памятник. Белый мрамор, задумчивый взгляд и вечная юность, застывшая в камне. ​Они остановились у могилы Сергея Есенина. ​Здесь воздух казался иным — не тяжёлым, а каким-то щемяще-грустным, пропитанным духом бунтарства и тихой печали. Влад обернулся к Вике и протянул ей букет. Его пальцы на мгновение задержались на её руках, передавая букет, словно это была самая важная эстафета в их жизни. ​Вика сделала шаг к постаменту. Она смотрела на улыбающегося молодого поэта, чей взор был устремлен куда-то поверх оград, в бесконечное небо. В голове всплывали строки, которые она знала с детства, и тяжесть ритуала вдруг сменилась пронзительной человеческой нежностью. ​Первая слеза сорвалась и медленно покатилась по щеке, оставляя влажный след. ​Влад, заметив это, не стал обнимать её сразу. Он стоял чуть позади, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на памятник как на старого знакомого. — Видишь, Серёгха, до чего довела меня эта ведьма? — негромко, с той самой фирменной черноватой иронией, за которой он прятал глубокие чувства, произнёс он. — Теперь приходится по ночам твои стихи ей читать… вместо того, чтобы делом заниматься. ​Вика невольно хмыкнула и улыбнулась сквозь слёзы. Это была та самая разрядка, которая ей была необходима. Она подошла вплотную к памятнику и осторожно положила розы у подножия. Их белизна на фоне камня выглядела как признание в любви — не только поэту, но и той части её души, которая всё ещё оставалась ранимой и живой. ​Она протянула руку и кончиками пальцев погладила холодный мрамор, словно приветствуя родственную душу. ​ Она обернулась к Владу, и в её глазах, еще влажных, засияло тепло. ​— Он всё слышит, Влад, — прошептала она, снова переводя взгляд на памятник. — И, кажется, он совсем не против твоей компании. Наверное, ему здесь тоже иногда не хватает кого-то такого же… неспокойного. ​Она протянула ладонь и кончиками пальцев нежно коснулась холодного плеча скульптуры, словно передавая молчаливый привет. ​— Пойдем? — тихо спросил Влад, протягивая ей руку. Она вложила свою ладонь в его, чувствуя, как его тепло окончательно вытесняет кладбищенский холод. Они уходили, оставляя белые розы сиять в сумерках Ваганьковского, — два человека, которые только что заклинали тьму, а теперь просто шли по аллее, держась за руки. Воздух в коридоре перед Готическим залом можно было резать ножом — густой, наэлектризованный, пропитанный ядовитым шёпотом конкурентов и терпким запахом жжёных свечей. Вика стояла у массивных дверей, чувствуя, как внутри неё, словно древний и мощный механизм, разворачивается сила, накопленная в ту ночь на Ваганьковском. ​Влад возник рядом почти бесшумно. Он не касался её, но она каждой клеткой кожи чувствовала исходящий от него жар — тёмный, лихорадочный, хищный. ​— Помни, что я тебе говорил, — его голос был едва слышным, вибрирующим у самого её уха, проникая прямиком под кожу. — Твои глаза — это зеркала. Пусть все смотрят в них и видят не тебя, а тех, кто стоит у тебя за спиной. ​Двери распахнулись с тяжелым, роковым стоном. ​Готический зал встретил их привычным полумраком, высокими сводами и мертвенно-холодным светом софитов. Девять сильнейших экстрасенсов вошли в зал, разрезая тишину шагами, и заняли свои позиции. Тени от свечей плясали на лицах сильнейших экстрасенсов страны, придавая моменту налет фатальности. ​​— Добрый вечер... Здравствуйте, — отозвались маги, ведьмы и медиумы. Кто-то кивнул сдержанно, кто-то — с явным вызовом. — Неделю назад на поле битвы сошлись трое: Дмитрий Матвеев, Константин Гецати и Марьяна Романова. — Марат Башаров обвел присутствующих взглядом, в котором читался азарт. — Но уже сейчас все изменится, — его голос эхом отозвался под сводами. — Вам прилетят баллы зрителей, и станет окончательно ясно, кто на каком месте в первом забеге. Волнуетесь? ​— Я спокойна, — отрезала Марьяна, поправляя свои амулеты, хотя в ее глазах блеснул холодный огонек вызова. ​— Марьяна, неужели вам все равно на ваши суммы в проекте? — Марат хитро прищурился. Александр Шепс в этот момент не выдержал и расплылся в своей фирменной, слегка ехидной улыбке, предвкушая шоу. ​— Ну как сказать… — протянула ведьма. — Я ожидаю невысокий балл от телезрителя. ​— Почему же? ​Марьяна медленно повернула голову и посмотрела в упор на Гецати. Тот стоял неподвижно, как скала. — Я обидела красивого аланского провидца. ​Костя не выдержал и коротко рассмеялся, машинально протирая шею ладонью — жест, выдающий неловкость. — Бабоньки горой встанут на защиту его, — продолжила Марьяна, не меняя тона. — А я сяду за последнюю парту вместе с Владом Череватым. ​Влад, стоявший неподалеку, едва не поперхнулся от смеха. Он и Виктория Райдос переглянулись, содрогаясь в беззвучном хохоте. Череватый закрыл лицо рукой, качая головой. ​— А я вот думаю: что думает красивый аланский провидец? — Марат перевел фокус на Константина. ​Гецати выпрямился, его взгляд стал строгим, почти официальным. — Аланский провидец думает, что Марьяна сейчас таким образом пытается скрыть свою обиду. Называть женщин «бабоньками»… вообще некрасивое выражение. Я воздержусь это комментировать. ​Лина и Олег Шепс синхронно посмотрели на пару, считывая искры конфликта в воздухе. Но Марат уже взял перевел внимание на зеркало. ​— Я объявляю результаты голосования телезрителей. Марьяна, начнем с вас. Ваш средний балл это… это? ​— Три-четыре? — с легким вызовом предположила Романова. ​— Три-четыре? Да, это четыре. ​Марьяна и Костя встретились взглядами. Между ними на секунду повисла тяжелая тишина. Гецати явно почувствовал неловкость от такого низкого результата коллеги. ​— Марьяна, как думаете, почему? — спросил Башаров. ​— Я уже объяснила почему, — ведьма расправила плечи. — Люди защищали брутальность, люди защищали Костю и они решили, что Костя слаб и нуждается в защите, а меня надо пнуть как обидчика. ​— Вы так думаете или вам так писали в соцсетях? ​— Я получила очень много мажористого калорийного хейта. Мне много писали… От сумасшедших, которые желали смерти... ​— Вам? Да вы что? За что? — Марат картинно вскинул брови. ​— Да. Потому что обидела красивого аланского провидца. ​Влад в этот момент посмотрел на Викторию и снова прыснул. Его забавлял этот сюрреалистичный оборот. ​— Кость, вы не хотите ничего сказать? — Марат обратился к медиуму. — У вас сейчас есть возможность обратиться к хейтерам Марьяны. ​Костя вздохнул, его голос зазвучал мягко, но уверенно: — Можно я не буду обращаться к хейтерам, а просто выскажу свое мнение. Я хочу сказать, чтобы Марьяна не расстраивалась. Я уверен, у нее еще будет возможность в следующем испытании показать, что она может меняться, что у нее все будет хорошо и будет получаться. ​— У меня и так все хорошо и все получается, — моментально парировала Марьяна, не принимая «милостыню» провидца. ​Марат кивнул и вновь посмотрел на экран. — Костя! Итак, вашу судьбу решали сотни тысяч людей и их решение это… Что, неужели ни один мускул не дрогнет на лице аланского провидца? И это 6,7 балла. ​Марьяна начала иронично аплодировать, ее ладони издавали сухой, колкий звук. Вика и Олег улыбнулись, глядя на эту сцену. Райдос едва заметно покачала годовой, будто оценивая масштаб драмы. ​— Вы уступили Виктории совсем чуть-чуть, — заметил Марат и обернулся к жрице культа предков. — Виктория, приятно быть сверху? ​Виктория усмехнулась, состроив удивленную гримасу. Костя смущенно отвел взгляд в сторону Вики, а по залу прокатился легкий смешок. Влад посмотрел на Райдос по-дьявольски, с прищуром. Она ответила ему тем же — в этом взгляде читалась их общая история, понятная только им двоим. ​— Мне приятно быть на третьем месте, пока на третьем месте, — лаконично ответила она. ​— Дмитрий, — Марат повернулся к самому молодому участнику тройки. — Осталось узнать ваше место среди девяти сильнейших. Вы пришли сюда доказать, что вы не слабее других победителей в этом залле. Как думаете, вам удалось? ​— Да, — коротко бросил Матвеев, сохраняя сосредоточенность. ​— А я вам, Дмитрий, скажу, что хейтеров у вас еще осталось. Тысяча людей поставили вам единицу. Тысяча. ​— Ничего, переживу и это, — Дима даже не повел бровью. ​— Но это только 3%. Остальные поставили вам 10 баллов, и ваш средний балл составил 9,3. Это максимальный балл, пока что полученный от наших телезрителей! ​По залу пролетел ропот удивления. Результат был феноменальным. ​— Я бы хотел обратиться к своим зрителям и сказать: не болейте за меня, а будьте здоровы, — Дима посмотрел прямо в камеру. — И напоследок, у меня есть китайские поклонники. Хотелось бы им сказать: «Я могу победить своих соперников. Нападайте!» ​— Олег, Димка-то вас подкинул, — подначил Марат младшего Шепса. ​— Но это только пока, — спокойно ответил Олег, хотя в его глазах загорелся азарт. — Он заслуженно получил свои баллы. Он достойно прошел свое испытание. Красавец. ​Марат Башаров выпрямился, его голос стал торжественным: — Ну что, прямо сейчас начинается второй раунд. Оглашаю первую тройку из второго пула, которые отправляются на свое второе испытание прямо сейчас. Лина Джебисашвили, Марьяна Романова и… ​Влад и Вика снова обменялись короткими, острыми взглядами. ​— …Виктория Райдос. Долгожданный женский бой. Будет ли он без правил? Посмотрим.