Часть 50

      Питер и Агнес Ричардсон были хорошими соседями. Молодожёны, переехавшие в Сан-Диего из Айовы годом раньше них. Питер работал дизайнером, Агнес училась на архитектора. Они были милыми, немного наивными, полными энтузиазма по поводу своего калифорнийского приключения. И они любили устраивать «соседские ужины».       Билли, к собственному удивлению, относился к ним хорошо. Возможно, потому что они были не из его мира — в их разговорах не было подтекста, скрытых угроз, борьбы за статус. Они говорили о фильмах, о новых сортах кактусов, которые пыталась вырастить Агнес, о безумных ценах на жильё. Это было просто. Предсказуемо. И после всех лет жизни в состоянии хронической обороны эта простота была бальзамом.       Сегодня они ужинали в «Ракушке». На столе стояла паста «Альфредо» от Агнес (немного переваренная), картофельный салат и бутылка дешёвого, но приятного калифорнийского вина. Питер рассказывал о новом проекте, Агнес смеялась над его шутками про «клиентов с дурным вкусом». Винтер сидела рядом с Билли, её нога касалась его под столом. Она улыбалась, кивала, но Билли, привыкший читать малейшие оттенки её настроения, чувствовал лёгкую отстранённость. Она была здесь, но часть её внимания была где-то далеко. Он списал это на усталость. Она много работала в клинике на этой неделе.       А в кармане его джинс лежало кольцо.       Он купил его несколько месяцев назад, почти случайно. Проходил мимо ювелирного магазинчика в торговом центре, увидел в витрине простое серебряное кольцо с небольшим овальным камнем цвета морской волны. Оно напомнило ему глаза Винтер. Он зашёл, примерил его на свой мизинец — оказалось маловато — и купил. Без плана. Без помпезности. Оно было недорогим, прочным, без вычурности. Позже, во время одного из их редких, ставших уже ритуалом, телефонных разговоров с Гарретом, он как-то обмолвился. Не напрямую, но Гаррет уловил суть.       — Главное, — сказал тогда Гаррет своим спокойным голосом, — чтобы оно было прочным и нравилось ей, а не продавцу в магазине.       Билли почти услышал, как тот мысленно добавляет: «И чтобы она не потеряла в первую же неделю». Он тогда усмехнулся. Кольцо всё это время лежало в маленькой бархатной коробочке в ящике его инструментов в гараже, рядом с важными бумагами. Груз. Символ какого-то следующего, непонятного шага.       Но сегодня, сидя за этим простым ужином, глядя на Винтер, которая ловила солнце за окном и медленно клевала носом от усталости, он решил. К чёрту все эти «подходящие моменты». Романтических закатов на пляже, ужинов при свечах — это не для них. Их жизнь строилась из сломанных деталей и тихих вечеров. Он просто женится на ней. Пока она ещё не «осчастливила его новостью», которую он уже знал. Чтобы потом никто, и прежде всего она сама, не мог подумать, что он делает это «по залёту», потому что «должен». Он хотел, чтобы это было его решением. Их решением.       План созрел мгновенно. Когда Ричардсоны уйдут. Сейчас же. Просто скажет. Возможно, даже не вставая на колено — его бок мог не выдержать такого героизма. Просто достанет коробочку, скажет: «Винни, выходи за меня». И всё. Это даже не будет вопросом.       Кольцо в кармане внезапно перестало быть просто куском металла. Оно стало обещанием. Обещанием нормальности, будущего, семьи. Всё, чего у него никогда не было, и что он отчаянно хотел построить с ней.       Именно в этот момент Винтер вдруг резко встала. Стеклянный бокал с водой качнулся, чуть не опрокинувшись.       — Извините, — сказала она голосом, который звучал неестественно ровно. — Мне… нужно выйти. На минутку.       Она улыбнулась Агнес, что-то пробормотавшей вслед, и быстрыми шагами вышла из гостиной в коридор, ведущий к спальням и гардеробной.       Билли смотрел ей вслед, чувствуя, как что-то внутри него настораживается. Это была не просто необходимость сходить в туалет. В её движениях, в её взгляде, скользнувшем по нему перед уходом, была паника. Скрытая, но настоящая.       — Всё в порядке? — спросил Питер, слегка нахмурившись.       — Да, — автоматически ответил Билли, отрывая взгляд от пустого дверного проёма. — Наверное, голова разболелась. У неё иногда… мигрени.       Он попытался вернуться к разговору, но его мысли были там, в коридоре. Прошло пять минут. Десять. Голоса Агнес и Питера стали тише, они переглядывались. Билли больше не мог сидеть.       — Проверю её, — сказал он, вставая. — Извините.       Он прошёл по коридору. Свет из гостиной не доходил в коридор, оставляя его полутемным. Дверь в их спальню была приоткрыта, свет не горел. Он заглянул внутрь — пусто. Тогда он повернул к маленькой гардеробной нише, куда они складывали вещи, которые ещё не разобрали.       Дверь туда была закрыта. Но из-под неё пробивалась узкая полоска темноты, не света. И он услышал голос. Не внятные слова, а тихое, прерывистое бормотание. Голос Винтер, но… не совсем. Он был плоским, лишённым привычных ей интонаций, и в нём звучало что-то отчаянное, почти детское.       Он медленно приоткрыл дверь.       Винтер стояла посреди маленькой комнаты, заваленной коробками и вешалками. Она стояла спиной к нему, лицом к глухой стене. Её плечи были напряжены, руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Она что-то шептала.       — …я так не думаю…       — Винни? — тихо окликнул он её.       Она вздрогнула, но не обернулась. Её голос, когда она заговорила, прозвучал не просто отстранённо. Он звучал так, будто её губами говорил кто-то другой. Кто-то напуганный, загнанный в угол.       — Это Джейн… — сказала она, и имя прозвучало чуждо, как пароль из другого мира. — Билли, милый… Закрой дверь.       Это была просьба, но произнесённая с такой интонацией, что это звучало как приказ из последней, хрупкой надежды.       Билли замер. Весь его план, всё его решение, вся его надежда на простой, ясный вечер рухнули в одно мгновение. Его мозг, отточенный годами на распознавание реальной опасности, завыл сиреной. Это было оно. Тень из прошлого. Не кошмар, не память — активная, живая угроза. Она говорила с Винтер. В её голове. Джейн. Одиннадцать. Девочка, которая могла открывать врата и ломать кости силой мысли. Что ей нужно? Почему сейчас?       И самое страшное — она просила закрыть дверь. Значит, то, что происходит, должно оставаться в тайне. Значит, опасность может быть не только внутри, но и снаружи. Может, за ними уже следят? Оуэнс? Или что-то похуже?       Билли не спросил. Не крикнул: «Что происходит?!» Не ворвался в комнату, чтобы встряхнуть её. Годы жизни с Нилом, годы выживания в постоянной готовности к удару научили его одному: когда надвигается настоящая, неведомая буря, главное — не метаться. Паника убивает. Нужно стать якорем. Точкой опоры. Даже если самому хочется кричать от ужаса.       Он послушно, беззвучно закрыл дверь гардеробной. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине.       И тогда его ноги подкосились. Не от слабости. От осознания. Он медленно сполз по стене коридора, опускаясь на прохладный линолеум. Достал сигарету, закурил. Руки не дрожали. Внутри всё кричало и металось, требуя вышибить дверь, схватить её, бежать, уезжать, спрятаться. Но он сидел. И курил.       Он опустил руку в карман, нащупал бархатную коробочку. Кольцо, которое минуту назад было символом будущего, теперь весило как гиря. Как обломок того спокойного мира, который только что разлетелся вдребезги. Покой был передышкой. Иллюзией. История не закончилась. Она нагнала их здесь, в их «ракушке», в трёх тысячах миль от Хоукинса.       Кто? Оуэнс вышел на след? Вспомнил про «Шестую»? Или сама Одиннадцать? Что ей могло понадобиться от Винтер после всего этого времени? Или… Генри? Мысль о нём, о Первом, заставила Билли сглотнуть ком ледяного страха. Нет. Не может быть. Его не стало. Они его убили. Наверное. Ему стоило рассказать им правду. Рассказать о том, что он видел, о том, кем было то существо. Но рассказать пришлось бы всё. И Винтер всё узнала бы. Билли выбрал её, возможно, совершив самую страшную ошибку в своей жизни.       Билли выдохнул струю дыма, глядя на закрытую дверь. Его лицо в полумраке коридора не выражало страха. На нём было ожесточённое, спокойное, почти каменное выражение решимости. Страх был. Он клокотал где-то глубоко. Но поверх него — решимость. Он не отдаст всё это какому-то психопату или кучке придурков в халатах. Нет.       Но одному ему было не справиться с призраками. Ему нужен был совет. Прямо сейчас, когда он должен был быть опорой, ему самому нужна была хоть какая-то точка опоры. Но к Гаррету с таким не обратишься. Какой совет? Какие деньги? Он не мог сказать: «Мою девушку, мать вашего будущего внука, сейчас терроризирует телепатический звонок от сбежавшей суперсолдатки из секретной лаборатории, с которой она делила палату в психушке». Он опять не мог сказать правду.       Нужно было действовать. Хотя бы создать видимость нормальности для соседей. Он встал, отряхнулся, затушил сигарету в пустой банке из-под газировки, стоявшей на полу (Винтер ругала его за это). Сделал глубокий вдох и вернулся в гостиную.       Питер и Агнес смотрели на него с беспокойством.       — Всё в порядке? — снова спросила Агнес.       — Мигрень, — сказал Билли, и его голос звучал удивительно ровно. — Сильная. Ей нужно полежать в темноте. Боюсь, вечер придётся прервать.       Агнес немедленно вскочила.       — О, бедняжка! Конечно! Нужно ли что-нибудь? У меня есть таблетки…       — Нет, спасибо, — быстро ответил Билли. — У неё свои. Просто покой. Вы извините.       Он вежливо, но неумолимо выпроводил их к двери. Агнес на прощание сжала его руку, и в её глазах читалось такое понимающее сочувствие, что Билли на секунду задумался: а вдруг она и правда догадывается? Не про Одиннадцать, конечно, а про ребёнка? Вдруг Винтер уже рассказывала ей? Мысль о том, что кто-то знает о беременности раньше него, вызвала в нём новую волну ревнивого раздражения. Это он должен был узнать вторым, после неё самой, а не какая-то соседка!       Но сейчас было не до этого. Он закрыл дверь за Ричардсонами, прислонился к ней лбом. Тишина в доме была теперь гнетущей. Он вернулся к двери гардеробной. Ни звука. Только его собственное дыхание.       В голове у него всплыли слова Гаррета, сказанные тогда в больнице и повторённые ещё не раз в их телефонных разговорах: «Позвони в любой ситуации. Деньги, совет или просто разговор».       Совет. Ему нужен был совет. Не по поводу призраков, а по поводу того, как быть человеком, когда мир вокруг рушится в нечеловеческий кошмар. Ему нужно было услышать голос нормальности. Голос того, кто знал, как быть отцом, мужем, опорой — в обычном мире. Чтобы хотя бы на минуту ухватиться за эту нормальность, как за спасательный круг.       Он снял телефонную трубку. Пальцы, привыкшие к точным движениям с инструментами, набирали номер по памяти почти сами. Он не знал, что скажет. Но он должен был сделать хоть что-то, кроме как сидеть и ждать, пока тьма в той комнате не поглотит всё.       Трубку взяли после второго гудка.       — Дэвис.       Голос был таким же спокойным, каким всегда был. Билли почувствовал, как что-то сжимается у него в горле.       — Это Уильям, — выдавил он и тут же поправился, заставляя себя говорить ровнее. — Винни… неважно себя чувствует.       На том конце провода — пауза. Не растерянная, а оценивающая. Взвешивающая тон его голоса.       — Простудилась? Температура есть?       — Не совсем… — Билли закусил губу, глядя на щель под дверью гардеробной. — Головные боли. Сильные. Говорит, что слышит… шум в ушах.       Это была полуправда. Ближайшая к истине полуправда, какую он смог выдумать.       — Мигрень, может, — задумчиво проговорил Гарретт. — У Дианы тоже бывает, особенно от переутомления. Она у врача была?       — Боится врачей, — быстро ответил Билли, хватаясь за эту соломинку. — Ты же знаешь.       — Знаю, — в голосе Гаррета послышалось знакомое, отеческое понимание. — Тогда твоя задача — наблюдать. Не паниковать. Это самое важное. Завари ей сладкого мятного чая, если согласится. Проветри комнату. Холодный компресс. И главное — будь рядом. Просто рядом. Иногда этого достаточно.       Билли слушал, и понемногу ледяной ком паники в груди начал таять, сменяясь чем-то другим. Гаррет не требовал объяснений. Он давал план. Конкретный, бытовой, выполнимый план для проблемы, которой на самом деле не существовало. И в этом был свой, извращённый смысл. Он не мог сражаться с голосами в её голове. Но он мог заварить чай. Он мог проветрить комнату. Он мог быть рядом. Это были действия. Якоря в реальном мире.       — Хорошо, — хрипло сказал Билли. — Сделаю.       — И, Уильям? — голос в трубке стал мягче, но твёрже. — Ты молодец, что позвонил. Не геройствуй в одиночку. Мы — семья. Если что — буди хоть среди ночи. Понятно?       Эти слова ударили сильнее любой реальной помощи. Гаррет верил в его жалкую ложь — и всё равно был на его стороне. Принимал его в семью не на словах, а на деле. Давая ему право быть слабым, быть напуганным, быть нуждающимся в совете. Давая ему образец того, как должен вести себя мужчина в ситуации, когда он ничего не контролирует: не паниковать, заботиться, быть рядом.       — Понятно. Спасибо.       — Доброй ночи, сынок.       Билли положил трубку. Он снова опустился на пол у двери. Достал ещё одну сигарету, но не закурил, просто покрутил её в пальцах. У него теперь был план. Смешной, нелепый, человеческий план для нечеловеческой ситуации. Но это был план. И это было лучше, чем полная беспомощность.       Он прижал ладонь к прохладному дереву двери. Из-за неё по-прежнему не доносилось ни звука. Но теперь он чувствовал не просто леденящий страх и ярость, а ответственность, подкреплённую чужим, твёрдым советом. Он был не один. У него за спиной стоял Гаррет Дэвис с его спокойной силой. А впереди… впереди была Винтер. Его Винтер. И что бы ни происходило в её голове, он был её стеной здесь, в реальности.       Он медленно, тихо, чтобы не спугнуть тишину, прошептал под дверью:       — Я здесь. Я никуда не уйду.       Он не знал, слышит ли она. Не знал, кто сейчас там, в темноте, отвечает — Винтер или эхо Джейн. Но он сказал это. Обещание. Клятва. Первый выстрел в новой, только что начавшейся битве.       Сигарета так и осталась незажжённой в его руке. Он отложил её в сторону, прислушиваясь к тишине за дверью, готовый сидеть здесь всю ночь. Страж у порога. Якорь в бушующем море. Их битва только начиналась. Но на этот раз они были на одной стороне. И он, Билли Харгроув, бывший монстр, бывшая проблема, бывшее оружие, был её главным и единственным защитником.