Часть 49

      Год спустя.       Воздух здесь был другим. Не пахло сырой прелью сосновой хвои, не тянуло с равнины электрическим предчувствием грозы. Здесь ветер был пропитан солью, асфальт отдавал жаром, а цветение кактусов казалось не запахом, а самой сутью свободы — осязаемой, как тепло солнца на коже. Да, он не вернулся сюда, как планировал. Не рассекал на своей блестящей машине, не катался на доске, не пил на вечеринках цепляя девчонок. Камора был похож на Франкенштейна, с чужим капотом и крылом. Он не снимал футболки на пляже, не желая привлекать внимание к шрамам, которые теперь навсегда исполосовали его тело. Громкая музыка вызвала дрожь. Алкоголь — грозил потерей контроля. А девчонка… у него была одна. И ему хватало.       Их дом стоял на самом краю города, там, где тротуар терялся в холмистой пустоши, поросшей жёсткой травой и юккой. Небольшой, одноэтажный, в облупившейся голубой краске, с покосившимися ставнями. Веранду сколотили наспех, но она была достаточно просторна для двух плетёных кресел-качалок, найденных на блошином рынке.       Винтер называла его «ракушкой» — и из-за странной округлой формы, и из-за тех старых штор на окнах и дверях, что уже висели там при их вселении: дешёвая ткань в ракушках и морских звёздах. Билли, осматривая потрескавшиеся стены и скрипящие половицы, лишь хмыкнул:       «Старая развалюха».       Но в голосе его не было презрения. Была оценка. Развалюху можно починить. Главное — что она теперь их.       Переезд был хаосом из сумок, пыли и теней в углах. Неся одну из сумок, Билли резко остановился в дверном проёме спальни. Над головой, в паутине меж балок, неподвижно сидел крупный чёрный паук.       — Фу, чёрт… Надо всё это вымести к чёртовой матери, — пробурчал он, содрогаясь, и отряхнул плечо, хотя паутина до него не дотронулась.       Винтер, проходившая мимо с охапкой одежды, замерла. Взглянула на паука, потом на Билли — и вдруг рассмеялась. Её смех, лёгкий и чистый, как всегда, растопил в нём что-то напряжённое. Она, не колеблясь, протянула руку и кончиками пальцев коснулась края паутины, заставив её дрогнуть.       — Это всего лишь другая форма жизни, — сказала она, улыбаясь.       И вдруг умолкла. Улыбка застыла, взгляд ушёл куда-то вглубь, за веки, будто она прислушивалась к эху собственных слов. Миг — и она моргнула, смахнула невидимую нить с пальцев. Паук стремительно скрылся в щели.       — Странно, — тихо произнесла она уже себе.       Билли не слышал эха в её голове, но уловил это внезапное отсутствие в её глазах. И её слова… «другая форма жизни». У него внутри всё съёжилось от холода. Он слышал их раньше. Не от неё. В тех обрывках чужой памяти, что сидели в нём занозой. Их Руби говорила Генри. В лаборатории, глядя на паука на своей ладони. А Генри показал ему…       Он резко отвернулся, поймав в пыльном зеркале прихожей собственное отражение — бледное, с тенью той же немой тревоги. Словно призрак прошлого коснулся их обоих, связав незримой нитью с тем, что они пытались оставить за тысячи миль. Он с силой тряхнул головой, будто стряхивая наваждение, и рявкнул больше для самого себя:       — Пусть эта форма жизни живёт где-нибудь на веранде. Не в спальне!       Винтер кивнула, вернувшись в комнату, и они продолжили расставлять вещи. Но та секунда отрешённости повисла в воздухе нового дома, как первая, едва заметная трещина в глиняном горшке.       Прошёл год. Трещина не разрослась, но и не затянулась. Она стала частью пейзажа их новой жизни, которую они собирали по кусочкам из осколков старой.       Билли нашёл работу в гаражной мастерской «Хосе и сыновья» — потрёпанном временем и маслами месте, где пахло бензином, металлом и вечно гремело мексиканское радио. Начал с уборки, но через три месяца он был уже своим в этом шумном царстве, полноценным механиком без диплома. Работа была грязной, тяжёлой, но она давала деньги на ремонт в «ракушке» и оплату счетов. Это был его вклад. Прочный и осязаемый.       Винтер училась на ветеринара. Днём трижды в неделю отвечала на звонки в клинике «Четыре лапы» — успокаивала хозяев, записывала на приём, была тем тихим голосом в трубке, что наводил порядок в маленьких драмах. Ей нравилось. Это был её мир — предсказуемый, спокойный, далёкий от всего, что не подчиняется законам биологии.       Их жизнь за этот год обтесалась бытом, обросла привычками. Билли, чьи нервы годами были натянуты как струны, в ожидании удара от любого звука в доме, теперь перенаправил всю эту сжатую энергию бдительности на Винтер. Его забота порой была тяжёлой, почти удушающей. Он встречал её у порога, если она задерживалась, его взгляд сканировал её лицо в поисках признаков усталости. Он ворчал, что она слишком много учится, слишком много работает, что он и один их прокормит. В ответ летело: «Я не хрустальная ваза, черт возьми! Я пережила лабораторию, потустороннюю мутотень и три ночи в лесу, когда была ребенком. Я переживу, если ты перестанешь делать всё за меня!» или «Слушай, я ценю твою опеку, но если ты ещё раз спросишь, не устала ли я, я брошу в тебя связкой ключей» — он мог вспыхнуть, выпалить что-то резкое, но теперь, спустя секунду, стискивал зубы, отворачивался и шёл на кухню… чтобы поставить чайник. Или разогреть ужин.       Слова «я люблю тебя» по-прежнему застревали у него в горле. Он выражал это иначе. Чашкой чая, молча поставленной перед её учебниками. Простым, иногда пересоленным ужином. Терпеливым принятием того, как их когда-то пустой дом наполнялся «барахлом» из комиссионки: кривыми подсвечниками, ковриками, горшками с кактусами, которые она упорно пыталась оживить, и странными картинами с «душой». Он ворчал на всё это, но ни одну безделушку не выбросил. Потому что они делали её счастливой. А когда она улыбалась тем особенным, светящимся изнутри смехом, мир обретал смысл. Их «развалюха» потихоньку превращалась в дом. В место, где пахло жизнью, а не страхом. Такого у Билли никогда не было.       Иногда ночью, когда старые кошмары — уже не о Чудовище, а о Ниле, о лабораторных огнях, о лице Макс — выталкивали его из сна, он осторожно выбирался из постели. Накидывал куртку на голые плечи и выходил на веранду. Сидел в темноте в кресле-качалке, прислушиваясь к ночи: стрекот цикад, далёкий лай, шум шоссе. Он сидел, как часовой. Охраняя её покой. Охраняя этот хрупкий мир, который они выстроили. И в этих одиноких бдениях было не только напряжение, но и странный покой. Потому что он сторожил не тюрьму. Он сторожил дом.       Он взрослел. Медленно, со скрипом. И частью этого взросления стало умение просить. Не как милостыни, а как совета. Когда сломалась купленная с рук стиральная машина, он замер перед ней, чувствуя знакомый прилив ярости от собственного бессилия. «Разберись сам!» — звучало внутри. Но теперь в кухонном ящике лежал блокнот, и на одной из страниц был записан номер. Рядом — имя «Гарретт».       Билли стиснул зубы, набрал номер.       — Алло? — раздался спокойный, знакомый голос.       — Гарретт? Это Билли.       Пауза.       — Уильям. Всё в порядке? Винни?       — С ней всё хорошо. Просто… стиралка встала. И я…       Он запнулся, ненавидя эту неловкость.       На том конце провода Гаррет тихо рассмеялся. Не насмешливо. По-отечески.       — Не бери в голову, сынок. Давай по порядку. Она хоть гудит?       Они проговорили двадцать минут. Гаррет, не видя машинки, задавал точные вопросы, вёл его логически. И мир, всегда бывший для Билли враждебной загадкой, вдруг раскладывался на простые, решаемые шаги. Он нашёл сломанную деталь, купил новую, починил. И когда мотор заработал, он почувствовал не триумф, а тихое, взрослое удовлетворение. Он справился. Не в одиночку. Но справился. И это было нормально.       Именно это состояние постоянной, обострённой настороженности, этот внутренний радар, настроенный на малейшие колебания в её состоянии, позволил ему заметить перемены первым. Сначала — мелочи. Она внезапно перестала пить кофе, говорила, что от него «тяжело». Потом её, всегда непривередливую в еде, начало мутить от запаха жареной рыбы, которую раньше любила. Её настроение стало переменчивым, как морской бриз — ясная улыбка могла в миг смениться внезапной усталостью или слезами, которые так же быстро высыхали. И её тело… Оно менялось. Почти неуловимо. Талия стала мягче, реакции на его прикосновения — острее.       Билли не был дураком. Он знал, как всё устроено. И его собственная история… Она, казалось, готовилась к новому витку.       Винтер беременна.       Он понял это за несколько недель до того, как догадалась она сама. И молчал. Выжидал. Наблюдал. Его мысли в те редкие минуты одиночества — за рулём, с сигаретой в ночи — неслись вихрем.       Первой всегда накатывала леденящая волна страха, связанная с Руби. С беременной Руби в искусственном саду, не понимающей, что её «микрокосмос» станет добычей. С тем, как у неё отняли ребёнка. Они отнимут и у Винтер, если узнают. Люди в белых халатах, вся эта машина — они не исчезли. Они отступили в тень. И если их ребёнок унаследует её дар… Он станет целью с первого вздоха.       За страхом шла ярость. Тихая, свинцовая, дававшая чёткость. Никогда. Он не позволит. Не позволит истории повториться. Если их ребёнок будет таким же, им придётся жить вдали от чужих глаз. Пока он не научится управлять тем, что в нём. Билли был готов. Готов бросить Сан-Диего, их «ракушку», работу. Уехать в глушь, в горы, в пустыню. Он уже начал прикидывать варианты.       В гараже старик Карлос ворчал, что его брат продаёт задешево захудалое ранчо в паре часов езды. Дом ветхий, земля скудная, но место — уединённое. Билли стал осторожно расспрашивать. Сколько? Есть ли вода? Электричество? Его мотив знал только он: создать периметр безопасности. Спрятать. Защитить. Сделать то, что когда-то сделала Руби, но быть умней.       Но сквозь пласты страха и решимости пробивалось и другое. Не растерянность. Скорее ошеломлённое благоговение. И неуклюжая, новая гордость. Если мужчина делит жизнь с женщиной, рано или поздно это случается — рождается новая жизнь. Это было по-взрослому. Логично. И это вызывало злость, но не на судьбу, а на любую тень сомнения в своих силах. Гаррет Дэвис смог. Вырастил Винтер. Значит, и он справится. Он заставит себя справиться.       В самые тёмные ночные часы, когда страх грозил размыть все планы, в нём вспыхивала жгучая, почти детская потребность. Ему хотелось, чтобы Нил увидел. Не для примирения. Чтобы бросить ему в лицо: «Смотри. У меня есть дом. Женщина, которая не боится меня. И скоро будет ребёнок. И я буду для него отцом. Не таким, как ты. Лучше». Это была бы сладкая месть. Но месть — роскошь для беззаботных. У него же была работа. Операция «Уединение». Операция «Неприступная крепость». Операция «Стать отцом, а не очередным уродом».       Ночью, куря на веранде, Билли смотрел на золотой квадрат их окна. В гостиной горел свет лампы, под которой Винтер, наверное, уже дремала над книгой. Дом и правда был похож на ракушку — хрупкий с виду, но способный выстоять в шторм, если его стены держатся на силе того, кто внутри. А внутри было тепло, уютно и жила Винтер. Пока она там, этот дом был крепостью. И он, Билли Харгроув, бывшая безнадёжная проблема Хоукинса, был её стражем. Их стражем. Скоро — их троих.