Часть I: Кольцо змея. Глава 12

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго вглядываешься в бездну, то бездна тоже вглядывается в тебя».

Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла», 1886 г.

      Первые лучи утреннего солнца упали на волосы, скользнули по щеке и вытолкнули из сна вместе с гнетущим ощущением утраты. Элли всхлипнула, звук вырвался сам собой, и скамья, на которой она просидела всю ночь, жалобно заскрипела. Правая рука, затёкшая от долгого сна, сползла вниз и безвольно повисла, пальцы не слушались, а по лицу вовсю бежали слёзы и падали на столешницу, собираясь в тёмную влажную лужицу. Левой она вцепилась в край стола, стараясь взять дыхание под контроль, но рыдания только усиливались, и в груди стояла такая тяжесть, от которой хотелось ещё сильнее спрятаться лицом в дерево.       Да, сон ушёл, но пустота внутри напоминала прощание с кем-то близким, с тем, кого она знала и любила всю жизнь. Перед глазами стоял слепой мужчина на грани смерти. Его голос отзывался в её снах, подталкивая к словам, на которые она сама не решилась бы, и вставал преградой, когда Том пытался прорваться в её сознание. Теперь она понимала, что защита была поставлена им. Но почему при каждом воспоминании о нём в груди отзывалась мучительная близость, оставалось тайной. Увиденное ничего не прояснило, только сделало его облик ещё реальнее и оставило в ней чувство острой недосказанности и новые вопросы: зачем он стёр память собственному ребёнку и было ли это пророческим сном, как тот, что открыл ей дорогу в Тайную комнату? На миг в голове мелькнула мысль пострашнее остальных: «А что, если все её воспоминания о семье ложны? Если тот мужчина и был её настоящим отцом?» Элли сжала виски ладонями, отгоняя этот ужас, не желая даже допустить, что всё, во что она верила, могло быть подменой.       Подняв взгляд на облезлые часы над дверью и заметив стрелки, остановившиеся на пяти утра, она резко села и неловким движением локтя задела керосиновый светильник, стоявший слишком близко к краю. Тот накренился, Элли попыталась перехватить его, но пальцы не удержали скользкое стекло, и предмет с глухим звуком упал на пол. Крышка отлетела, и керосин тонкой струёй вытек на пожелтевший от старости, продавленный линолеум, расползаясь дальше по полу. Резкий удушающий запах сразу же заполнил нос, и в горле запершило. Долго не мешкая, она выскочила из-за стола, чтоб скорее поднять лампу и не дать жидкости вытечь полностью, но ударилась коленом о скамью, а затем, стиснув зубы, снова расплакалась. Но уже не от сна и не от жалости, а от того, что не могла справиться даже с такой ерундой. Ей хотелось растерзать себя, заткнуть слёзы, прекратить это, но всё становилось только хуже. В этот момент она ощущала себя чужой, и не просто в этом времени, а в собственном теле… В этой неуклюжей, ослабевшей версии себя, которой всё давалось с боем.       Послышался скрип, и дверь распахнулась. В столовую вошла повариха, которая вступила в свою смену несколько минут назад. Она остановилась в дверях, заслонив собой половину проёма. Круглое лицо было розовым от духоты, тёмные волосы спрятаны под туго завязанной косынкой. Пухлые руки обтягивал тёмный рукав ситцевого платья, поверх которого висел чистый накрахмаленный передник. Тяжёлые ступни в стоптанных башмаках упёрлись в порог, и женщина смерила взглядом разлившийся керосин, лампу под лавкой и саму Элли с воспалёнными глазами, а потом цокнула языком.       — Ох уж криворукая какая, — сказала она резко, закатив глаза. Но сразу же смягчилась и продолжила: — Ладно, у всех такое бывает. В уборной ведро и тряпка, принеси и вытри всё дочиста, пока миссис Коул не приехала и не увидела этот беспорядок.       Шмыгнув носом, она кивнула, подняла с пола крышку вместе со светильником, поставила их на стол и поспешила в коридор. Узкая дверь уборной поддалась только со второй попытки, похоже, что старые петли заело от налёта ржавчины. За ней тянулось длинное помещение: вдоль стены стояло несколько деревянных кабинок с засовами, напротив — несколько детских горшков, а возле дальнего окна располагался ряд умывальников. Каменный пол был выложен коричневой плиткой, местами потемневшей от устойчивой влаги, а в углу стояла лейка с треснувшей ручкой. Под одним из низких кранов, устроенных специально для ведра, дежурила покосившаяся жестянка с вмятинами по бокам, а на дне лежала тряпка, от которой тянуло сыростью и хлоркой. Элли открыла вентиль, подождала, пока холодная вода забурлила в ведре, смочила ткань и вернулась обратно.       Зловонная лужа уже успела растечься шире и блестела под скамьями. Пришлось встать на колени и собирать её, выжимая тряпку в ведро, потом снова повторять все действия по кругу. Керосин въедался в ткань, и запах только усиливался, а в сочетании с сыростью и хлоркой становился просто невыносимым.       — И место, где сидела, за собой вытри, — заметила повариха и, шагнув к двери, выглянула в сторону кухни, где уже потрескивала угольная плита.       Элли замерла, потом осторожно посмотрела на скамью, где сидела ночью, и заметила на лакированном дереве бурые, размазанные полосы. В животе всё похолодело, и лицо сразу же вспыхнуло жаром. Слёзы снова навернулись, но теперь уже от стыда, и она изо всех сил подавила их, подняв глаза к потолку, не позволяя им скатиться по щекам. Она знала, что там должен быть след, и всё же повернула голову, чтобы убедиться. Конечно… На ситцевой юбке платья, на уровне ягодиц, расплылось грязное тёмное пятно. Мысль о «грязной крови», которую так любили бросать в лицо некоторые слизеринцы, сама всплыла в памяти и сделала ситуацию ещё мучительнее. Тряпка легла на дерево, и она стала тереть следы с таким остервенением, будто могла стереть вместе с ними все свои слабости и неловкость от случившегося, но с каждым движением чувство унижения только усиливалось.       Повариха прислушалась к её движениям и недовольно поморщилась.       — Да что ж ты вонючкой драишь, — сказала она, неся в руках лоток с чистыми приборами. — От этой тряпки сам воздух гниёт. Ступай в постирочную, там на верёвке чистые висят. Одну возьмёшь себе, в трусы подложишь, а другой протри всё ещё раз.       Элли резко поднялась, даже не взглянув на женщину, и почти бегом выскочила в коридор. Дверь постирочной оказалась приоткрытой, внутри висели на верёвках серые и белые тряпки, с каких-то ещё капала вода. Она сняла одну из них, и ещё одну свернула для себя, стараясь не думать, как будет использовать её потом. Взгляд задержался на верёвках с бельём: рубашки, чулки, платья, всё промыто вручную и сушилось до хруста. Элли почувствовала, как горло свело от мысли, что у неё нет никакого заклинания, которое избавило бы от этого позора. В её мире достаточно было одного чародейского шёпота, и никаких следов на белье не появлялось, а здесь она стояла среди тряпья и вынуждена была подчиняться этим тупым правилам.       С новым куском ткани в руках она вернулась в столовую, где остаточный след от керосиновой лужи уже подсох и оставил мутные разводы. Пришлось снова наклоняться, тереть и выжимать грязную воду в ведро до тех пор, пока пол не стал чистым. Повариха вернулась, оглядела результат и кивнула.       — Ладно, сойдёт. Теперь марш умываться, переоденься и к завтраку со всеми остальными, — сказала она и направилась на кухню, откуда уже тянуло запахом каши.       В дверях показалась её напарница с закатанными по локоть рукавами и новым мешком крупы на плече. Она хмыкнула и, кивнув на Элли, сказала в сторону первой:       — Видала, шустрая какая, а я ставила, что до завтрака не управится!       Обе засмеялись и скрылись на кухне, а Элли бросила тряпку в ведро. На столе всё ещё лежал лист Тома Реддла и чернильница с пером. Она провела пальцами по шершавой поверхности бумаги, забрала предметы с собой и поспешила к лестнице. В животе неприятно тянуло, ткань под платьем липла к коже, и каждый шаг усиливал дискомфорт. Хотелось только одного: исчезнуть из виду этих женщин и всех вокруг.       Наверху уже стоял типичный для таких мест утренний гомон: хлопали дверцы шкафчиков, скрипели кровати, а девчонки спорили, чей черёд первой пойти умываться. Когда Элли вошла, несколько голов одновременно повернулись в её сторону, и шум сразу стих. Первой, конечно же, заговорила Мэгги, сидевшая на кровати с расчёской в руке и довольной ухмылкой на лице.       — А где это ты всю ночь пропадала? — сказала она так громко, чтобы слышали все. — Не со своим ли дружком, с которым приехала?       По комнате прошёл смешок, несколько девочек прыснули, прикрывая рты ладонями, кто-то зашептал что-то соседке. Элли опустила взгляд, подходя к своей кровати, и почувствовала, как на неё уставились все глаза. Она наклонилась к шкафчику, спрятала лист и чернильницу между бельём. Тут Мэгги смерила Элли взглядом с головы до ног и заговорила ещё громче, вытянув руку и ткнув пальцем прямо в её спину:       — Смотрите-ка, у неё всё в пятнах! Тебя что, твой мальчик вчера девственности лишил прямо на столе? Это он тебя так вымотал, что до утра ревела? Фу, я бы теперь в столовой точно не ела!       Новая волна смеха всколыхнула всю комнату, пронеслась от одной кровати к другой, и даже те, кто секунду назад отмалчивались, поспешили поддержать, чтобы не выделяться. Хохот становился громогласнее, заглушая всё вокруг, даже её собственные мысли. В груди поднималась тяжёлая ярость, пальцы сжались так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Она медленно выпрямилась и развернулась к Мэгги. В комнате сразу стало чуть тише, большинство даже перестало смеяться, предчувствуя, что сейчас последует ответ. Элли смотрела прямо на Мэгги без следа растерянности.       — Ты рот-то прикрой, — сказала она хрипло. — А то воняет сильнее, чем от тряпки в уборной.       Мэгги нахмурилась, но уже в следующее мгновение её губы растянулись в гадкой усмешке. Она резко откинула расчёску на подушку и сунула руку под матрас. Когда вытащила её обратно, в пальцах блеснуло гладкое чёрное дерево.       Элли замерла, узнав свою палочку, и её сердце провалилось куда-то вниз. В поезде она перевела чемодан в «режим для магглов». Весь волшебный скарб остался в другом отсеке и был скрыт, но в спешке и растерянности после поступка Абраксаса, когда состав прибыл в Лондон и нужно было быстро выходить, она сунула палочку к обычным вещам и напрочь забыла об этом.       Несколько девчонок соскочили с коек и подбежали ближе, вытянув шеи, чтобы получше рассмотреть. Мэгги подняла трофей повыше и повернулась из стороны в сторону, смакуя внимание. В её глазах блеснул торжествующий огонёк, и всё лицо вытянулось в выражении самодовольного превосходства.       — Вот это находка, — протянула она во всеуслышание. — Смотрите, наша плакса — фея-крёстная. Такая взрослая девица, а в чемодане до сих пор детские забавы! Может, ты ещё крылья к платью припрятала?       Девочки снова захихикали, но уже без злорадства. Элли, не мигая, смотрела на неё, чувствуя, как от напряжения тянет виски. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле, но вместе с тревогой пришло странное облегчение: ни одна из них даже не заподозрила, что Мэгги держит в руках не просто игрушку, а настоящую волшебную вещь, способную одним движением поставить эту самодовольную тварь на место. Но для них же это оставалось всего лишь смешной забавой, нелепой кукольной мелочью, которую они поспешили выставить на посмешище.       Метнувшись вперёд, почти в прыжке Элли настигла Мэгги и вырвала палочку так резко, что та едва удержалась на ногах. Всеобщее веселье оборвалось, и комната на миг застыла в оцепенении. Изящное древко оказалось в руке, и Элли стиснула его до боли в пальцах. Она ясно почувствовала, как по венам расходится её собственная магия, рвущаяся наружу; частота дыхания увеличилась, кровь ударила в голову, и воздух дрогнул, по полу прошёл еле заметный вихрь, шторы качнулись, а за кроватями шевельнулись тени. Несколько девочек переглянулись и, не понимая, что происходит, прижались к стене. Она вцепилась в рукоять ещё сильнее и, сжав челюсть до скрипа, подавила этот зов, силой воли загнав магию обратно вглубь. Дыхание выровнялось, но в голосе оставалась жёсткая сталь, когда она заговорила, глядя прямо в глаза Мэгги:       — Ещё раз полезешь в мои вещи, и я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом пальце, которым до них дотронулась.       Мэгги покраснела и резко подалась вперёд, почти уткнувшись в Элли лбом. В этой наглой девке точно не было страха, только злость и желание дожать до конца. От её близости тянуло тяжёлым дыханием, и Элли почувствовала, как внутри всё снова заклокотало, но не отступила.       — Ну давай, — прошипела Мэгги, чуть приподняв подбородок. — Покажи, чего ты стоишь.       Секунды растянулись, и казалось, что столкновение неизбежно. Но в этот миг снизу раздался резкий звонок, созывающий всех к завтраку, и почти сразу за дверью загрохотали шаги, загудели мальчишеские голоса, и захлопали двери. Девчонки всполошились, повскакивали с коек и всей гурьбой кинулись к выходу, задевая плечами и локтями всё вокруг, включая Мэгги и Элли.       Рут, до этого молчавшая и державшаяся в стороне, неуверенно потянулась к Мэгги и пробормотала, спотыкаясь на словах:       — Мэгги, т-тебе занять место?       — Займи, — снисходительно разрешила та, склонившись чуть ближе к рыжеволосой девочке. На губах мелькнула кривая улыбка, и уже вполголоса она процедила в сторону Элли: — Знаешь, на твоём месте я бы теперь постоянно оборачивалась, феечка.       После этих слов она выпрямилась, подразнивающе похлопала Элли по плечу и неторопливо направилась к двери вместе с остальными.       Она осталась стоять у чужой кровати, уставившись в одну точку перед собой. Мысль о том, что кто-то ещё раз потянется к ней грязными руками, вызывала почти физическое отвращение. Она прижала древко к груди вместе с чистым платьем, полотенцем и бельём, взятым из шкафчика, и направилась в душевую. На её счастье, там уже никого не оказалось, только запах мыла и влажные следы на плитке подсказывали, что несколько минут назад в помещении царило оживление.       Элли сняла платье, бросила его в угол и шагнула под ледяные струи. Холод пронзил кожу, но она не шелохнулась, позволила воде стекать по телу, смывая липкую кровь с бёдер и остатки ночи. Боль внизу живота тянула, но гораздо мучительнее было другое… Ощущение, что всё здесь пропитано унижением, грязью и беспомощностью. Она смотрела, как тёмные потоки исчезают в стоке, и впервые признала то, от чего раньше упрямо отворачивалась: магглы могут быть жестокими и отвратительными. В Колдовстворце её всегда учили уважать чужой мир и видеть в нём ценность. Но тут — среди облупленных стен, ржавых кранов, вонючих тряпок и жестоких насмешек — всё казалось таким уродливым и чужим, что она могла понять Тома. Понять, как из этого вырастает ненависть и почему он так яростно не хотел возвращаться сюда.       Когда вода унесла всё лишнее, она вытерлась грубым полотенцем и надела чистое синее платье. Тряпку, взятую в постирочной, пришлось сунуть в трусы. Элли сделала это с тяжёлым вздохом, закатив глаза от безысходности. Потом натянула чулки, спрятала палочку внутрь одного и сразу ощутила, как холодное дерево легло вдоль бедра. Она твёрдо решила, что теперь будет держать её при себе, даже если закон карает всякое применение магии несовершеннолетними.

***

      В столовой дети уже вовсю гремели ложками, поедая ароматную овсяную кашу. Запах был таким густым и навязчивым, что у Элли тут же свело желудок в напоминание о том, что со вчерашнего вечера в нём так ничего и не появилось, кроме хлеба да чая.       У раздачи стояла всё та же повариха, с которой она имела удовольствие познакомиться с раннего утра. Не говоря лишнего, она шлёпнула в тарелку большой половник каши, сверху на чашку с тёмным чаем положила кусок хлеба и протянула Элли. Потом задержалась на мгновение, смерила её внимательным взглядом и неожиданно сказала мягко, почти по-матерински:       — Вот теперь другое дело. И платье сидит хорошо, прямо к глазам твоим подходит.       Машинально кивнув, Элли прижала к себе миску с чашкой и пошла дальше, не понимая, как должна была реагировать на эту внезапную доброту.       Длинные столы были заставлены посудой, и сироты сидели почти плечом к плечу, толкая друг друга локтями, переговариваясь, споря, чья тарелка оказалась заполнена полнее. Взрослые дети занимали места в центре, малыши теснились по краям, и было видно, что место здесь ей точно никто не уступит.       Только в дальнем углу у окна выделялся единственный стол, за которым было неестественно просторно. И Элли это даже не удивило, ведь за ним восседал его величество Том Реддл. Но настоящая неожиданность ждала её напротив. Там устроился маленький мальчик лет пяти-шести: темноволосый, худой, сутулый, с тонкими руками, обнявшими миску, в которую он погружался с таким отчаянным усердием, будто боялся, что её вот-вот отнимут. Элли остановилась на секунду, вглядываясь в это бледное личико, и вдруг поймала себя на мысли, что видит в нём не мальчика, а самого Тома, только не нынешнего — холодного и надменного, а того, кем он когда-то был. Внутри поднялась горечь, и Элли мотнула головой, пытаясь отогнать липкое наваждение. Чёрт возьми, снова… Снова жалеет его. Снова идёт к нему. И ненавидит себя за то, что ноги всё равно несут её вперёд, к его столу.       Она поставила кашу с чаем на край и произнесла негромко, но так, чтобы он точно услышал:       — Можно?       Том поднял глаза, задержал на ней взгляд и снова вернулся к еде. Никакого отказа не последовало, но и согласия тоже.       Не оценив этой демонстративной неопределённости, Элли сжала пальцы на тарелке и резко опустилась на скамью напротив, нарочно толкнув Тома ногой под столом. В тот же миг, не прерывая движения ложкой, он крепко зажал её ногу между своими, не давая пошевелиться. От этого короткого столкновения скамья и стол качнулись, мальчик сбоку дёрнулся и замер, понимая, что рядом завязалось нечто, во что ему лучше не вмешиваться.       — Решила показать истинную себя, змейка, — произнёс он тихим и низким голосом. — Шипеть у тебя получается куда убедительнее, чем молчать.       «Змейка». У Мэйры это слово звучало легко, по-дружески, но из его уст оно тянулось вязко, с каким-то намёком, которого она не могла уловить. Том снова играл с ней, проверял, как долго она выдержит, и сама мысль об этом бесила даже больше, чем то, что он держал её ногу в плену.       Элли так и не ответила. Каша уже остывала, поднимавшийся от неё пар постепенно таял, а она всё смотрела на него молча, с упрямством, которое только подогревало её злость. Наконец, он чуть ослабил хватку, но её нога всё ещё оставалась между его. Том, не меняя невозмутимого выражения лица, отодвинул пустую тарелку, кивнул в сторону и сказал:       — Осторожнее. Эта мадам, сидящая через ряд, готова прожечь в тебе дыру одним взглядом.       Не сразу поняв, о ком речь, но проследив его лёгкий кивок, Элли заметила Мэгги. Та сидела на краю скамьи рядом с Рут, не мигая смотрела на неё и сжимала ложку так крепко, что, казалось, могла бы согнуть её пополам.       Вдруг внутри всё перекосило от воспоминаний об утренних словах. Про пятна на юбке, про девственность, про то, что она ревела всю ночь. Это было последним, что она хотела бы вынести на свет при нём. От одной только мысли, что Том мог уловить хоть тень этих насмешек, сердце начало набирать бешеные обороты в груди. К щекам прилила горячая кровь, и чем сильнее она старалась скрыть смущение, тем очевиднее оно становилось.       — Не стоит быть такой рассеянной, Элли, — с явным намёком продолжил Том, чуть наклонившись вперёд. — Из-за глупости легко потерять то, что потом уже не вернёшь…       Грёбаный легилимент!       Элли резко подняла глаза и, схватившись рукой за край стола, ударила его словами:       — Заткнись уже, Том!       На неё тут же обернулось несколько голов за соседними столами, шум ложек стих, а мальчик рядом отшатнулся так резко, что едва не опрокинул тарелку на себя. Его глаза широко распахнулись от страха, он прижал кашу к себе и съёжился, ожидая худшего. Элли сразу же спохватилась, наклонилась ближе к нему и торопливо пробормотала:       — Прости-прости… Я не на тебя…       И, заметив, как он продолжает смотреть на неё с растерянностью, сняла со своей чашки кусок хлеба и положила перед ним на стол.       — Вот, возьми.       Мальчик не сразу посмел взять, ожидая подвоха, но пальцы всё-таки потянулись к куску. Элли наблюдала за ним, а затем тихо спросила:       — Как тебя зовут?       — Томми, — выдохнул он едва слышно, не поднимая глаз, и его имя почти потерялось во вновь возобновившемся гомоне столовой.       Элли уловила странное ощущение тишины, будто между ней и мальчиком на секунду образовался отдельный остров, отгороженный от шума и стука ложек. Томми ел медленно, бережно откусывая хлеб, а она смотрела на него и не могла избавиться от неожиданного, непривычного тепла внутри. У неё никогда не было братьев и сестёр, и сейчас она впервые поймала себя на том, что понимает, каково это — заботиться о ком-то меньше себя.       Она не заметила сразу, что Том замер, наблюдая за происходящим. Его взгляд метнулся от мальчика к ней и задержался, без слов давая понять, что он всё видит. Видит внимание и теплоту, которую она готова подарить какому-то сопливому маггловскому мальчишке.       — Смотришь на него и думаешь, что поняла меня? — отчеканил он. — Ошибаешься.       Скамья скрипнула, Том поднялся, взял пустую миску и молча передал её дежурным детям, которые собирали посуду. Не оборачиваясь, он направился к выходу. Томми прижался к столу, снова спрятав лицо за тарелкой, а Элли взяла ложку и принялась есть, с досадой отметив, что каша уже успела полностью остыть.       Когда дежурные снова прошли мимо, она придвинула им посуду. Томми поднялся чуть позже и поспешно выбежал следом за другими детьми, стараясь не попасть никому под ноги. Элли проследила за ним взглядом. Вся столовая зашумела, и она поднялась вместе с остальными, двигаясь к выходу.       В коридоре их уже ждала миссис Коул с журналом под мышкой и пером в руке. С самого утра на её лице лежал густой слой пудры, но даже он не мог скрыть тёмных кругов под глазами и землистого оттенка кожи. Одного её вида хватило, чтобы разговоры смолкли. Младшие сбились ближе к стене, старшие переглянулись и опустили головы. Коул раскрыла тетрадь и начала читать, не повышая голоса, но достаточно чётко, чтобы каждый понял.       — Девочки: Уотсон, Миллер, Паркер, Кларк, Ховард, Блейк — в спальни, полы вымыть до блеска, чтоб ни соринки. Нортон, Фокс, Дэниелс, Робертс — к матроне Смит, за штопку. Иголки, нитки там же. В постирочную — Харпер, Моррисон и Белаева. Сегодня очередь постельного белья. Всё постирать, выжать как следует и развесить на улице. Белаева как старшая отвечает за порядок и сушку.       Элли на мгновение сжала губы. После утреннего происшествия с керосином и унизительных тряпок у неё всё ещё гудели руки, и перспектива снова стоять по локоть в ледяной воде казалась насмешкой. Но возражать было бессмысленно, смотрительница приюта уже сделала выбор, и у неё не оставалось ничего иного, кроме как повиноваться.       Страница хрустнула под сухими пальцами миссис Коул, когда она перелистнула дальше.       — Мальчики: Хилл, Харрис, Браун — в подвал, проверить угольные ящики и подсыпать к котельной. Разгрузка грузовиков на этой неделе не ожидается, так что работать все будете здесь. Остальные — во двор, перетащить ящики с картошкой к кухне. Старшим назначаю Реддла, чтобы всё было сделано без шума и разговоров!       Миссис Коул захлопнула журнал, и назначенные нехотя зашевелились, расходясь кто к лестнице, кто к дверям на выход. Коридор сразу наполнился шумом шагов и голосов. Младших уже сгрудили в стороне и повели к игровой, где их ждала младшая матрона с коробкой старых игрушек. Элли двинулась к постирочной вместе с Эдит Харпер и Рут Моррисон, но проход был узким, и приходилось прижиматься к стене, пропуская спешащих мимо мальчишек. Том остановился рядом, наклонился к самому её уху и тихо бросил:       — Смотри, не утопи там всех в тазу.       — Провались, — шикнула Элли сквозь зубы, даже не повернув головы в его сторону.       Том коротко хмыкнул в ответ и оправился за остальными.

***

      В тазах уже плескалась холодная вода, на поверхности дрейфовали обмылки, оставляя мутные разводы. Эдит первой сунула туда руки, намылила наволочку и принялась яростно тереть, так что брызги разлетались по плитке на полу. Простыня у Рут всё время ускользала, и ей приходилось перехватывать ткань раз за разом, чтобы та не шлёпнулась вниз. Элли молча опустила ладони в другой таз и сразу ощутила, как ледяная вода жжёт кожу. Пальцы свело почти мгновенно, но отступать было некуда. Ткань требовала, чтобы её выжимали и тёрли, пока не заскрипит от чистоты.       — Ну и холодина, — выдохнула Эдит, неловко встряхивая наволочку и снова окуная её в воду. — Как в речке весенней! У меня пальцы уже не гнутся!       С силой швырнув простынь обратно в таз, Рут подняла волну, и та окатила подол её платья. Она раздражённо сдёрнула ткань, села на корточки и снова вцепилась в мокрый комок.       — У тебя пальцы… А у меня всё плечо сейчас отвалится. Вчера те проклятые полы, теперь это. Чего они к нам прицепились, будто кроме нас тут никто грязь не разводит?       Элли стиснула полотно обеими руками и, скрутив его, выжала так, что заскрипели суставы. Вода стекала по локтям и впитывалась в засученные рукава, оставляя мокрые пятна. Она молчала, слушая, как обе девчонки перебрасываются жалобами.       Выпрямившись, Эдит подула на покрасневшие пальцы и с кривой улыбкой показала их Рут.       — Смотри, вся кожа в трещинах. Ночью руки в одеяло прятала, а утром опять за работу. До крови всё, скоро кожа живьём слазить будет!       — Ха, — отозвалась Рут и снова потёрла с такой яростью, что вода забулькала, выдавливаясь сквозь грубый хлопок. — Если б хоть мыло нормальное дали… А то обмылки одни, от них толку, как от грязной тряпки. Хоть песком три, и то чище будет.       Усмехнувшись без веселья, Эдит встряхнула наволочку, шлёпнула её обратно в воду и уставилась в потолок, словно надеялась, что кто-то сверху сжалится и прекратит это издевательство.       Элли продолжала стирать, чувствуя, как руки всё больше немеют, а костяшки саднят от постоянного давления. На мгновение она позволила себе представить, как было бы легко вытащить палочку из чулка, прошептать короткое заклинание, и кипяток сам наполнил бы тазы, бельё очистилось бы до хруста, а пол остался сухим и чистым. Всего одно движение, и работа, на которую уходили часы, заняла бы минуту. Она покосилась на Рут, которая изо всех сил сжимала комки ткани, и на Эдит, обхватившую ладонями покрасневшие пальцы. Им некуда было сбежать от этого, день за днём одно и то же, одни и те же тазы, тряпки, обмылки. Даже простая мысль о том, что их ждёт завтра, была уже ответом: то же самое. И послезавтра. И ещё через неделю.       Понизив голос, Рут выдохнула прямо в таз, стараясь, чтобы Эдит не сразу услышала.       — Зря ты сегодня с ней сцепилась. С Мэгги лучше не связываться.       Элли подняла тяжёлую простыню из таза и перекинула её через край деревянной решётки для отжима. Вода побежала тонкими струйками, капая на пол. Она коротко кивнула.       — Уже поняла.       — Она всего пять месяцев тут, — продолжила Рут, убрав мокрые волосы, чтобы не лезли в лицо. — Но все ведут себя так, как она велит. Мыло забирает, щётки, иголки… Всё «общее», как она говорит. Только никто никогда ничего не получает обратно.       — Ага, общее, конечно! У неё всё «общее», кроме её собственных вещей! — раздражённо выкрикнула Эдит, опустившись на корточки и вогнав своё полотно обратно в воду.       Рут метнула на Элли быстрый взгляд и, вытерев ладони о подол, понизила голос почти до шёпота:       — Ты не думай, что у неё просто скверный характер. Её отец на войне погиб, мать, видимо, не выдержала и покончила с собой, и вот она тут. Но от этого никому не легче. Она злопамятная, помнит каждое слово. А ещё подлизывается к миссис Коул, чтобы та смотрела сквозь пальцы на её выкрутасы. Ты уж держись от неё подальше, ладно?       Задержав руки в воде, Элли посмотрела на своё отражение в мыльной пене. Русые волосы, упавшие вперёд, потемнели от влаги, белая прядь сбилась и прилипла к щеке. Зрелище не из лучших. Внутри поднималось раздражение, но она промолчала, потому что понимала — Рут говорит не из злобы, а из страха.       Прошло какое-то время в однообразном скрипе ткани и плеске воды, и Эдит, явно обессилившая, первой плюхнулась на скамью у стены, тяжело переводя дыхание.       — Ненавижу всё это…       Таз отъехал в сторону, когда Рут села рядом, опёршись локтями на колени и прикрыв глаза от усталости. Элли опустилась на самый край скамьи, и на мгновение в постирочной воцарилась тишина, нарушаемая стуком капель воды, стекающей с белья в пустой таз.       — Вы ведь с Реддлом вместе учитесь, да? — вдруг спросила Эдит.       — Да, — отозвалась Элли коротко. И после короткой паузы добавила: — Непросто с ним.       Она выбрала самые простые слова. На самом деле она вовсе не собиралась жаловаться или, упаси Белобог, раскрывать то, что знала о нём сама. Но она слишком отчётливо заметила, как у Рут загорелись глаза при одном его упоминании. Подсунь им наживку, и они сами начнут выдавать нужную информацию.       — Непросто? — Эдит скривила губы. — Здесь у него такая репутация, что даже взрослые стараются не связываться. Миссис Коул лишний раз и слова ему не скажет. Но её поручения он всегда выполнял.       Она перевела дыхание и продолжила:       — Все до сих пор помнят тот день, когда сюда приехал человек и предложил забрать его в эту вашу закрытую школу. Никто толком не понял, что это за место, но радовались все. Думали, что увезут его навсегда.       — Хм… Так странно это слышать. В школе он любимчик и учителей, и учеников, — сказала Элли так, словно просто делилась наблюдением, хотя на самом деле проверяла, до какой степени они готовы открыться.       Рыжая Рут, всё это время следившая за разговором с еле сдерживаемым любопытством, вдруг подалась ближе к Элли и заговорила торопливым шёпотом:       — Его ведь все боятся не просто так. Когда ему было лет десять, приключилась одна история… В приюте хватало мальчишек, которые при каждом удобном случае лезли его обижать. В тот раз нас, как обычно, повезли к морю. Там в скалах есть пещера, но ходить туда запрещено строго-настрого. Так вот, он выбрал именно тех, кто цеплялся к нему чаще других, и увёл туда.       Эдит окинула Рут тревожным взглядом и кивнула, подтверждая слова подруги.       — Никто не знает, что там случилось. Но, когда они вернулись, у всех лица были белые, как известь. И глаза… пустые. Ни один больше не заговорил об этом. С того дня они держались от него подальше, как и все остальные. Правда, его потом хорошенько выпороли и закрыли на неделю в отстойнике, хотя никто так и не понял, за что именно.       «Неделя в изоляции и порка. Прекрасно, куда я вляпалась?..» — мелькнуло у Элли.       Скамья тихо скрипнула, и Рут поднялась. Она вновь присела у своего таза, подняла кисшую в мыльной воде простыню и с усилием окунула её обратно.       — Вот тогда и стало ясно, что с ним шутки плохи. Даже взрослые это поняли. С тех пор он для всех особенный. И уж поверь, какая-то Мэгги ему в подмётки не годится.       Элли слушала их внимательно, с трудом удерживая себя от кривой усмешки. Ничего нового. Всё то же самое, что она и так уже знала. Здесь он пугал сирот, в Хогвартсе его свита под его же одобрительным молчанием травила «грязнокровок». Если с волшебниками он мог позволить себе такое, то что уж говорить о магглах, не имеющих даже шанса защититься. Но для Рут и Эдит эта история была всего-навсего страшилкой, от которой кровь стынет в жилах, а для неё всё это было самой настоящей реальностью. Том Реддл везде оставался самим собой, и поэтому ей было особенно мерзко наблюдать, как в волшебном мире его ставят в пример всем остальным.       Время клонилось к обеду, и работа наконец подошла к концу. Эдит с Рут, склоняясь к тазам, вычерпывали остатки грязной воды и споласкивали их под краном. Элли собрала простыни и наволочки, с которых уже стекла лишняя влага, сложила их в корзину и подняла, чувствуя тяжесть в руках.       — Я вынесу во двор, развешу, — сказала она. — А вы оставайтесь, отдохните немного.       Эдит выпрямилась, скрестила руки на груди и неожиданно серьёзно сказала:       — Спасибо тебе. В прошлый раз я была здесь с Миллер и Мэгги. Та всё время сидела без дела, и нам пришлось вдвоём тянуть за троих. Мы так и не успели к обеду, потом весь день проходили голодные. Сегодня совсем другое дело.       — С тобой мы управились куда быстрее. Хорошо, что именно тебя поставили с нами, — поддержала её Рут, оторвав глаза от таза.       Элли крепче ухватилась за ручки корзины и задержала дыхание. В этих словах не было ничего особенного, но они прозвучали так искренне, что даже тяжесть в руках стала куда терпимее. Она поправила корзину на бедре, вышла из постирочной и направилась к двери, ведущей во внутренний двор.       За ней открылось довольно просторное замкнутое пространство, окружённое со всех сторон каменным забором, потемневшим от времени, а в щелях между плитами местами пробивался влажный мох. По центру торчали деревянные столбы с натянутыми между ними верёвками для белья, а под ними темнели глубокие лужи, не успевшие испариться после вчерашнего дождя. У стены здания стояли пустые бочки, рядом валялся сломанный табурет, приспособленный под подставку для ведра. Ворон сидел на крыше и раз за разом каркал, тревожно перекликаясь с эхом в колодце двора.       Элли придвинула корзину ближе к столбам и наклонилась над ней, доставая первое влажное полотно. Она встряхнула ткань как следует, расправила складки и закинула её на верёвку, закрепив деревянной прищепкой. Переступив в сторону и стараясь не угодить ногой в лужу, она уже собиралась взяться за следующую простыню, как вдруг по позвоночнику пробежало тревожное ощущение. Пальцы замерли над корзиной. Всё разом стихло, ворон, только что кричавший с крыши, замолк и сорвался в воздух. Ей показалось, что рядом кто-то есть, хотя взгляд цеплялся только за ограждение и верёвки с бельём.       Скрип отворяющейся двери вырвал её из навязчивых мыслей о постороннем присутствии. В проёме показалась Мэгги, а следом за ней гурьбой вышли девчонки, которых утром миссис Коул отправила драить полы. Предчувствие говорило, что появление этих шестерых не сулит ничего хорошего.       — Эй, коммунистка! — выкрикнула Мэгги, приближаясь к Элли. Девочки за её спиной подались следом, подхватывая её уверенность и переглядываясь в ожидании продолжения. — Ну, каково это — занять такую роскошную должность? Стараешься на общее благо?       Шум за спиной усиливался, девочки вполголоса перешёптывались, ожидая её ответа, но Элли сделала вид, что не слышит, и взяла ещё одну простыню, аккуратно встряхнув её, перед тем как повесить. Она чувствовала, как подрагивают её пальцы, но старалась всем своим видом показать полное безразличие к прозвучавшим словам.       — Смотри-ка, и молчит, — фыркнула Мэгги, остановившись совсем рядом. — Думает, что лучше нас всех.       Игнорирование со стороны Элли только сильнее раззадорило Мэгги, и та резко шагнула вперёд, не в силах больше сдерживать нахлынувшее раздражения. Корзина с чистым бельём, которую Элли держала у ног, всё ещё была наполовину полной, и Мэгги со всей силы пнула её. Содержимое тут же вывалилось прямо в лужу под верёвками, забрызгав всё вокруг грязной водой.       Шок от произошедшего захлестнул мгновенно, и какое-то время Элли просто стояла, не в силах поверить глазам. Голоса девчонок пропали, двор внезапно потемнел, а опрокинутая корзина стала издевательским напоминанием о часах, проведённых втроём за стиркой, о стёртых до боли пальцах Рут и Эдит и о её собственных руках, горевших от ледяной воды. Всё их общее старание оказалось перечёркнуто одним пинком. Но оцепенение сгорело, уступив место жгучей ярости, которая и толкнула её вперёд. Порыв ветра заставил бельё на верёвках забиться, трепеща краями, и с криком, прорвавшимся из горла, Элли рванула вперёд. Из-под её ботинок взметнулись комки грязи, и она врезалась в Мэгги, сбивая её с ног. Обе рухнули в лужу и обдали брызгами девочек, которые стояли ближе всех.       — Давай, бей её! — закричала одна из девочек, отступая подальше от разгорающейся драки.       — Мэгги, вали в грязь коммунистку! — выкрикнула другая.       — Драка! Драка! — разом подхватили остальные, хлопая в ладони и подначивая обеих.       Под одобрительные возгласы «милых» девушек Элли оседлала её, прижав бёдрами к земле, и ухватила за плечи так сильно, что Мэгги не могла вырваться. Та закричала, выгибаясь под её весом, и в ответ изо всех сил ударила кулаком по лицу. Голова Элли дёрнулась в сторону, во рту тут же появился вкус железа, зубы рассекли губу изнутри. Она провела языком по разорванной слизистой и коротко усмехнулась, обнажив жуткую кровавую улыбку. Боль не остановила, напротив, в глазах вспыхнуло что-то безумное, делавшее её ещё опаснее. Девчонки вокруг взвизгнули от восторга и, толкая друг друга локтями, ожидали продолжения этой захватывающей звериной сцены.       В её голове не было никаких мыслей, не было слов… Только пустота, в которую проваливалось всё вокруг. Каждое движение рождалось само по себе, тело действовало быстрее сознания, и она уже не могла остановить себя. Возгласы и чавканье грязи доходили откуда-то издалека, всё это было чужим, не имеющим к ней никакого отношения. Когда Мальсибер и Альфард сцепились в гостиной, их схватка напоминала дуэль, пусть и немагическую: первый сражался за свои идеалы, а второй — за честь девушки, растоптанную чужими словами. Здесь же всё сводилось к бытовой злобе, к жёсткой, беспощадной борьбе за унижение и власть, в которых не было ни капли благородства. Элли вдавливала Мэгги в чёрную жижу, не разбирая, куда ударить, и не думая о том, что будет дальше. Каждый рывок, каждый толчок казался необходимым, чтобы погасить пламя, вырвавшееся наружу.       Но и Мэгги не сдавалась. В какой-то момент ей удалось высвободить руку, и, зачерпнув пальцами грязь, она швырнула её прямо в лицо сопернице. Холодные липкие комки облепили кожу, глаза затянула жгучая пелена, и в нос ворвался сырой землистый запах. Элли всхлипнула от неожиданности, на зубах скрипнула влажная крошка. В ту же секунду ногти Мэгги впились в её запястье и прошли вниз, оставляя кровавые борозды, отчего по руке пробежала судорожная дрожь. Бёдра под ней яростно дёргались, намокшее платье липло к коленям и скользило по чужой грязной ткани.       Казалось, ещё немного, и хватка сорвётся, но Элли, задыхаясь и жмурясь от боли, перенесла вес вперёд и прижала ладонь к лицу Мэгги, вдавив его прямо в лужу. Холодная вода сомкнулась над её носом и ртом, раздался сдавленный звук под пальцами, быстро перешедший в бульканье. Мэгги забилась в отчаянии, суча ногами и стараясь сбросить с себя Элли.       Сначала визги и улюлюканье только нарастали, девочки хлопали в ладоши, кто-то радостно прыгал на месте, но вскоре веселье начало сходить на нет. Самые громкие умолкли первыми, и над двором пробежала волна страха. Те, кто стоял ближе, начали пятиться назад, натыкаясь и цепляясь друг за друга. В воздухе повисло напряжённое молчание, и только хлюпанье воды под пальцами Элли становилось всё громче, не давая им отвлечься.       — Да она же её сейчас утопит… — вырвалось у кого-то дрожащим шёпотом.       — Хватит, отпусти! — пискнула другая, но ни одна так и не решилась подойти.       Смех окончательно исчез, и теперь они глядели на Элли с тем же ужасом, с каким когда-то смотрели на Тома. В это время бедная Мэгги захлёбывалась, дёргаясь всё слабее и слабее.       Внезапный рывок остановил всё. Её оттащили назад, оторвав от барахтающейся в луже Мэгги, и чьи-то сильные руки схватили, лишая возможности продолжить начатое. Запястья оказались стиснуты у груди, а к спине вплотную прижалось чужое горячее тело, пропитанное запахом железа и нового пергамента, слишком узнаваемым, чтобы можно было ошибиться.       Она билась в его силках, дёргалась, пытаясь освободить руки, но хватка только усиливалась, а свежие царапины, оставленные ногтями Мэгги, болезненно щипали под его пальцами, когда они сильнее впивались в мокрую кожу. Ярость стремительно переходила в истерику, и всё её тело сжалось в этой удушающей близости, от которой уже невозможно было скрыться.       — Ты совсем сумасшедшая, — его дыхание шёпотом прошло по её уху, обжигая кожу. Насмешка и затаённая ярость звенели в каждом его слове. — Наследница Салазара, и не гнушаешься такой грязью? Неужели тебе было мало того, что ты уже показала этим отбросам с утра?       Он не отпускал её, не давал ни возможности пошевелиться, ни вдохнуть полной грудью. Грязь с её платья уже впиталась в его одежду, и Элли вдруг с болезненной остротой ощутила, насколько чужой и вместе с тем пугающе знакомой стала эта фигура за спиной. Она не могла даже повернуть голову, только чувствовала, как воздух между ними исчезает, а его сила обволакивает её целиком.       Том вновь заговорил, и в вибрации его голоса было что-то отрезвляющее.       — Хватит дёргаться. Ты превзошла себя, теперь остаётся только гадать, чем всё это кончится.       Услышанное обрушилось на неё камнем, и в голове с оглушительным треском всплыло понимание: она могла бы утопить эту девочку. Если бы он не вмешался, всё закончилось бы смертью. Стоило ли это того? Стоило ли погубить себя ради жалкой кучи белья? Дыхание перехватило, в груди воцарилась пустота, и собственные руки вдруг стали чужими и осквернёнными.       В это время Мэгги, отплёвываясь, поднялась на четвереньки. Её лицо было чёрным от грязи, глаза налились бешенством, дыхание никак не могло обрести ритм. Она рванула вперёд, упёрлась ладонями в землю, но ноги предательски разъехались, и Мэгги снова рухнула в лужу, взметнув брызги. Сухо закашлявшись, она всё же поднялась, срывая с лица пряди мокрых волос.       — Ненормальная ты сука! — хрипло прорычала она, вытянув руку в сторону Элли. — Думаешь, тебе это сойдёт с рук?! Все узнают, что здесь произошло!       Девочки, до этого жавшиеся друг к другу, молчали. Только одна тихо выдохнула что-то похожее на «Господи…» и тут же прикусила язык. Их взгляды метались между заляпанной грязью Мэгги и неподвижной Элли.       Повисшее напряжение уже рвалось на части. В этот момент дверь приюта, ведущая во двор, распахнулась. На пороге появилась миссис Коул, и выражение её лица мгновенно выдало всё — сначала немое изумление от хаоса, царившего на территории перед зданием, а следом вспыхнувшее негодование. Её глаза быстро пробежались по лужам, сбитому с верёвок белью, по испуганным лицам девочек, стоявших в стороне, по грязной с ног до головы Мэгги и, наконец, по Элли, зажатой в руках Тома.       — Что тут происходит?! — строгий голос миссис Коул прорезал двор, и все девочки разом втянули головы в плечи.       Том не разжал рук, удерживая Элли на месте, и та чувствовала, как давление его пальцев на запястьях слегка усилилось.       — Я спрашиваю, что тут происходит, — повторила смотрительница, делая несколько угрожающих шагов вперёд.       Мэгги тут же схватилась за мокрый подол, жалобно всхлипнула и срывающимся голосом выпалила, вытирая грязь с лица:       — Она… Она хотела меня утопить! В луже! Прямо при всех!       Вскинув брови, Коул перевела взгляд на Элли. Та застыла, губы подрагивали, а глаза упрямо смотрели мимо, словно так можно было избежать позорного ответа.       — Белаева, это правда? — Смотрительница скрестила руки и остановилась прямо перед ней, постукивая пальцами по локтю.       Ответ застрял в горле. На короткий миг она встретилась с Мэгги глазами и снова увидела, как та захлёбывалась, царапалась, загребала грязь ногтями. Оправданий тому, что она пыталась сделать, не существовало.       — Да, — наконец выдохнула она.       Коул замолчала. Она медленно прошлась вдоль линии девочек, задерживаясь у каждой, и, вернувшись к Элли, заговорила вновь.       — За драку, за порчу имущества и за покушение на жизнь, — отчеканила Коул, — десять ударов тростью по ягодицам. После этого закончишь стирку одна. А потом в одиночку на сутки. Реддл, отойди.       Но Том не спешил выполнять приказ. Его взгляд задержался на смотрительнице, губы сжались в тонкую линию, и только потом нехотя пальцы разжались. Элли качнулась вперёд, ступни скользнули по рыхлой грязи, но она удержала равновесие. По спине сразу разлился холод: влажная ткань прилипала к коже там, где ещё недавно сохранялось его тепло.       — Принеси трость, — скомандовала Коул, глядя на Реддла.       — Как прикажете, мэм, — произнёс он слишком ровно, но в последнем слове послышался холодный оттенок насмешки.       У Элли перехватило дыхание. Было до боли иронично, что именно он, только что удержавший её от непоправимого, теперь должен был принести орудие наказания. Том задержался на секунду, но вскоре направился к двери так уверенно, словно никакой паузы и не было. Когда он исчез за порогом, оставив её одну, озноб пронзил ещё сильнее прежнего и беззащитность ударила с оглушающей силой.       Вернувшись, Реддл держал в руке тонкую трость. Он молча протянул её миссис Коул, но Элли уловила, как его внимание задержалось на ней. Затем он отступил в сторону, сунул руки в карманы и застыл неподвижно, делая вид, что всё это его вовсе не касалось. Девочки сгрудились полукругом, одни с жадным ожиданием, другие с любопытством, и ни одна не отвела глаз. Ближе всех стояла Мэгги, кривя губы в торжествующей ухмылке.       Элли медленно подняла голову и увидела движение в окнах. За мутным стеклом теснились лица: младшие дети прижимались лбами к стеклу, оставляя на нём запотевшие пятна, кто-то поднимался на цыпочки, чтобы рассмотреть лучше. Один мальчишка толкал соседа локтем, указывая вниз, другой хихикнул, прикрывая рот ладонью. То, что происходило, уже перестало быть ссорой во дворе, ещё немного, и её наказание станет зрелищем для всего приюта.       Коул проверила гибкость трости, ударив ею о ладонь, и сухой щелчок разнёсся по двору, заставив несколько девочек вздрогнуть.       — Белаева, к стене. Лицом вперёд, руки выше головы. Наклонись.       Элли шагнула вперёд, чувствуя, как мокрая ткань юбки спуталась между колен и липко тянет вниз. Она уткнулась лбом в холодный камень, подняла руки и коснулась стены пальцами. Спина выгнулась под собственным весом, мышцы бёдер напряглись, и ткань на ягодицах стала второй кожей. Даже через неё она ощущала взгляды всех вокруг, и особенно Тома, стоявшего в стороне, но неотрывно следившего за ней.       Подняв трость, Коул занесла её над плечом. Двор замер. Ветер стих. Элли инстинктивно сжалась, каждая мышца напряглась в ожидании, и сердце колотилось так яростно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.       Первый удар хлестнул по ткани, и жар мгновенно прорезал тело, вспыхнув от ягодиц до поясницы. Элли вдавилась лбом в камень, сдерживая зародившийся в горле вскрик. Девочки за спиной выдохнули все разом, одна из них нервно хихикнула, но тут же замолкла.       Второй удар пришёлся ниже, и новая волна боли прокатилась по телу, уходя вглубь, заставляя дыхание сбиваться и учащаться, но она продолжала цепляться за остатки самоконтроля, не позволяя ни единому звуку вырваться наружу.       — Считать, — коротко бросила Коул.       Голос почти не слушался, но глухие слова всё-таки вышли наружу:       — Два.       Третий. Четвёртый. Пятый.       Каждый новый удар отзывался сильнее предыдущего, ломота пронизывала всё внутри, но самым невыносимым была мысль, что где-то за спиной в этом дворе среди всех чужих лиц стоит Том. Она мучительно осознавала, что он видит её сейчас с опущенной головой, трясущимися руками, в унизительной, беззащитной позе. Ей хотелось исчезнуть, чтобы он не был свидетелем её слабости, но тут же внутри поднималась горькая уверенность, что она заслужила это наказание. Всё, что происходило сейчас, было расплатой за тот миг, когда она, ослеплённая яростью, потеряла остатки самоконтроля.       На шестом ударе спина выгнулась, ноги едва не подогнулись, но руки продолжали цепляться за стену, сдирая кончики пальцев о шершавый камень. Элли зажмурилась, прикусив рассечённую губу, и во рту вновь проступил вкус крови.       Седьмой удар вырвал первый сдавленный стон, а в голове, где-то в глубине памяти, вдруг всплыли мамины руки, крепко прижимающие к себе, и с губ сама собой сошла еле слышная мольба:       — Мама…       Боль была ничто по сравнению со срамом, от которого внутри всё переворачивалось. Горячие слёзы хлынули сами, не прося разрешения, смешиваясь с грязью и потом.       Сквозь затуманенный взгляд, через прижатую к стене руку Элли уловила лицо Тома, жёсткое, с напряжённой челюстью и холодным прищуром. Он резко отвернул голову, провёл рукой по взмокшим волосам, едва шевельнул губами и быстрым шагом направился к двери. Внутри обожгло новой порцией унижения, но вместе с тем пришло отчаянное облегчение — хвала Белобогу, что он решил уйти и не стал смотреть на её позор до конца. Девочки проводили его взглядом, в толпе мелькнуло что-то похожее на растерянность, а Мэгги тёрла грязные пальцы друг о друга и едва заметно улыбалась, довольная каждым новым мгновением.       Восьмой, девятый.       Она уже больше не считала. Камень под лбом был мокрым, губы искусаны, всё тело содрогалось от внутреннего напряжения. В какой-то момент перед глазами показались заснеженные Велесовы врата Колдовстворца, сверкающие инеем в морозном воздухе, и глухая тоска сжала её изнутри. Захотелось оказаться дома, там, где всё это просто не могло бы случиться. Но вдруг до неё дошло с пугающей ясностью: пути назад нет. Она действительно здесь, в этом сером, чужом времени, без защиты, без родных, без права на ошибку. Всё, что связывало её с прежней жизнью, обрушилось, оставив только холод и знание, что этот шрам в душе никогда не заживёт.       Десятый.       Когда трость щёлкнула в последний раз, она тяжело осела на колени, и руки бессильно скользнули вниз. Следы ударов пульсировали по ягодницам и пояснице, давая понять, что она ещё долго не сможет сидеть.       Миссис Коул отшвырнула орудие в траву, и глухой звук разнёсся по двору.       — Довольно. Всем разойтись. Обед.       Девочки сразу заторопились, переглядываясь и шушукаясь, но Мэгги задержалась, окинув Элли злорадным взглядом.       — Жалко, что всего десять, я бы посмотрела и на двадцать, — бросила она громко.       — Ещё слово, и получишь ровно половину, — холодно оборвала миссис Коул. — А сейчас марш мыться, и чтоб за стол в грязи не смела сесть.       Мэгги побледнела, сжала губы и с явным раздражением двинулась прочь, под смешки нескольких девочек.       Коул повернулась к Элли.       — Ты. Собери всё бельё и выстирай. После — в одиночку. Если за сегодня не справишься, продолжишь стирку завтра. Воду получишь вечером, еды не будет. И своё платье тоже выстирай, возьмёшь новое из кладовой. А прежде хорошо умойся, выглядишь, как после побоища на скотном дворе.       Смотрительница развернулась и направилась к выходу, остальные поспешили за ней, не оглядываясь. Для всех всё уже закончилось, Элли отыграла свою роль, и интерес к ней угас. Она осталась одна в тишине, нарушаемой скрипом бельевых верёвок и далёким гулом детских голосов из открытых окон столовой.       Ещё вчера она была ученицей Колдовстворца, спорила с друзьями, тянулась к запретным книгам и заклинаниям, верила, что знание — её сила. А теперь стояла в грязи, избитая тростью, и понимала, что от той девочки не осталось ничего, кроме воспоминаний. Тайная комната, крик проклятья, чужая боль — всё это жило внутри. Тогда она ещё находила себе оправдание, убеждала, что иначе было нельзя. А теперь её собственные руки готовы были утопить человека, и грань, которая разделяла ярость и убийство, исчезла.       Кто ты теперь, Элли? Ты и есть эта тьма?

***

      Пальцы горели не меньше спины, кожа на них была содрана в кровь, и каждый раз, когда Элли сжимала кулаки, по ладоням проходил острый зуд и боль, как будто сотни маленьких игл рвались наружу. Она перевернула руку, положила её под щёку, но облегчение так и не наступило.       Одиночная комната была тесной, с низким потолком и маленьким, зарешёченным окном под самым сводом. За ним стояла военная тьма, и единственным источником света служила керосиновая лампа, коптившая на стене и оставлявшая в углах рваные пятна тени. Кушетка, больше похожая на грубо сколоченный щит с тонким матрасом, давила в спину. Элли лежала на боку, поджав ноги, но всякий раз, когда пробовала приподняться, резкая боль простреливала поясницу и копчик, лишая надежды сесть. Казалось, ткань платья вросла прямо в кожу, и любое движение заново вскрывало огонь под ней.       Приют готовился к отбою, но за стеной всё ещё доносились редкие шаги и приглушённые голоса. Время тянулось вязко, свет лампы дрожал на стене, и тишина медленно заполняла комнату.       Как раз когда ей показалось, что вот-вот прозвенит звонок к отбою, по двери прошёл тихий робкий стук, будто человек по ту сторону боялся, что делает что-то запретное. Элли напряглась, перевернулась на спину и, едва сдержав стон, приподняла голову.       — Кто там? — её голос прозвучал хрипло, чужим эхом отражаясь от камня полупустой комнаты.       За дверью помолчали, потом из-за щели донеслось едва слышное:       — Это я… Томми.       Элли моргнула, не веря собственным ушам. Маленький Томми с его робким взглядом и сбивчивой речью здесь? Рядом с одиночкой? В это время?       — Что ты тут делаешь? — Элли с усилием поднялась с кровати, опираясь о стену, и, стиснув зубы от боли, подошла к двери. — Пожалуйста, уходи. Тебя увидят.       Послышалась возня и тихий скрип. В дверце для еды, узкой прямоугольной щели, что открывалась снаружи, показалась ладонь, держащая жестяную миску.       — Я… Я принёс. Тут хлеб и немного тушёнки, — голос слегка дрожал, но не от страха, а от старания звучать уверенно.       Элли уставилась вниз, и её пронзило осознанием: маленький мальчик принёс ей еду.       — Ты что, с ума сошёл? Это твой ужин. Забирай. Я не возьму. — Она покачала головой и оттолкнула посудину обратно. — Сам не ел, а сюда… Томми, лучше иди отсюда, пока не поздно.       Секунда тишины, потом послышалось упрямое:       — Я ел. Сыт.       Повисла пауза, и следующие слова прозвучали немного громче и напористее:       — Это не моё.       Она замерла, вглядываясь в его лицо за окошком дверцы.       — Чьё тогда?       Томми сглотнул, потом тихо выдохнул:       — Это… Мистера Реддла. Он сказал, что я должен отнести это тебе.       Мир качнулся, и всё вокруг на миг утратило очертания. Элли закрыла глаза, задержала дыхание и снова открыла, пытаясь убедиться, что не ослышалась.       — Том… Реддл? — слова давались с усилием, и в груди разом сошлись и холод, и злость. — Он сам велел тебе?       — Да, — кивнул Томми, переминаясь с ноги на ногу и теребя рукав рубашки. — Сказал, чтоб я тебе передал. А если не возьмёшь, то мне самому не поздоровится.       Элли смотрела на жестянку, где тускло поблёскивало жирное пятно тушёнки, и долго не решалась ни приблизить её, ни взять в руки. Внутри поднималась знакомая волна сопротивления. Принимать что-либо от Тома, даже через ребёнка, казалось оскорблением самой себя. Но голод, копившийся с самого завтрака, становился изнуряющим, сводил желудок, и от него уже мутило.       Она прикусила губу, чувствуя вкус железа на свежих ранках.       — Томми, ты ведь понимаешь, что это… неправильно? — шёпотом проговорила она, стараясь лучше разглядеть лицо маленького мальчика. — Он не должен через тебя…       — Но он сказал, — перебил Томми поспешно, и его глаза расширились. — Я не спорю с ним, никто не спорит. Я лучше принесу, чем… Чем потом самому попасть.       Зажмурившись, она пыталась хоть как-то отсечь реальность. Противиться — значило оставить Томми под ударом, а принять — поддаться на очередную игру Реддла. Она протянула руку и взяла посудину. Металл был тёплым, и это ощущение странно пронзило, напоминая живое прикосновение, как если бы вместе с едой Том передавал ей и своё присутствие.       — Спасибо, — выдохнула она, глядя только на Томми, чтобы не думать о том, от кого на самом деле эта еда.       Кивнув, он торопливо закрыл дверцу и оставил её в тишине, наедине со своими мыслями.       Элли прижала миску к груди. Голод и усталость ломали сопротивление, но каждая ложка теперь казалась ей меткой. Она ела медленно, сдерживая тошноту, и не могла отделаться от мысли, что эта странная милость была продолжением того же наказания. И всё же тепло еды разливалось по телу, смывая тупую дрожь, и где-то в глубине она ощущала, что Том добился своего. Даже здесь, в одиночке, она оставалась под его контролем.