Владимир Высоцкий - "Если б дали мне еще один лишь год"

Москва, квартира на Малой Грузинской, 26 июля 1980 года, утром Владимир открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, не двигаясь. Тело ломило так, будто его всю ночь били кувалдой, во рту пересохло, словно он сжевал пакет цемента, а сердце билось неровно, с перебоями, как старый движок на последнем издыхании. Вчерашний вечер всплывал обрывками — последний спектакль «Гамлета», аплодисменты, которые казались эхом из другой жизни, потом дома… Марина плакала. Он помнил ее слезы. А потом… пустота. Но самое странное — он был жив. Просто жив. И это было настолько неожиданно, что первой мыслью было: «Вот черт, опять пронесло». — Блядь, — хрипло прошептал он, медленно садясь на краю кровати. — Значит, не время еще, да? За окном лил дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы по лицу пьяницы утром после запоя. Высоцкий закурил «Беломор», глубоко затянулся и закашлялся так, что подумал — вот теперь точно кирдык. Руки дрожали, но не от страха — от злости. На себя, на эту проклятую зависимость, на то, что не может остановиться, даже когда смерть дышит в затылок. Марина спала в соседней комнате. Не хотел ее будить — и без того намучилась с ним. Бедная девочка, связалась с русским сумасшедшим, думала, романтика, а получила наркомана и алкоголика, который умирает у нее на руках. Встал, прошелся по квартире босиком. Ноги ватные, голова тяжелая, но идти можно. В кухне налил стакан воды, выпил залпом. Потом еще один. Потом открыл холодильник, посмотрел на бутылку водки, которая стояла там как верный солдат в карауле. — Нет, — сказал он вслух. — Хватит. Взял бутылку, открыл окно и вылил водку во двор. Соседи снизу, наверное, подумают, что дождь стал крепче. Год… Если дадут год… Мысль пришла сама собой, как строчка песни. Он всегда жил так, будто времени у него в обрез, но сейчас это ощущение стало физически осязаемым, как боль в груди. Год — это много или мало? Сколько можно успеть за год? Сколько песен написать? Сколько правды сказать? Подошел к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Внизу люди торопились по своим делам, прячась от дождя под зонтами. Обычная жизнь обычных людей. Работа, дом, семья, отпуск в Сочи. А у него была необычная жизнь — и теперь ее, кажется, стало больше ровно на один год. — Что бы ты делал, Володя, если бы точно знал, что у тебя есть только год? — спросил он свое отражение в стекле. Отражение молчало, но глаза у него были знакомые — такие же усталые и злые. Ответ был очевиден. Песни. Он бы писал песни. Не для кого-то, не для Театра на Таганке, не для фильмов — для себя. Для того, чтобы сказать все, что накопилось в душе за эти годы. Всю правду о том, что значит быть человеком в этой стране, в это время. Сел за стол, взял гитару. Пальцы сами легли на струны, и зазвучала мелодия — грустная, но не безнадежная. Слова приходили медленно, как будто осторожно: Если б дали мне еще один лишь год, Я бы прожил его честно и светло, Не юлил бы, не искал бы обход, А сказал бы все, что на сердце легло… — Дерьмо, — буркнул он, останавливаясь. — Слишком пафосно. Не мой стиль. Но продолжал играть. Музыка была его способом думать, его языком с самим собой. А думать было о чем. За эти годы он успел стать легендой еще при жизни, но легенды часто оказываются в клетке. Золотой клетке, но все-таки клетке. Его песни пели по всей стране — от Калининграда до Владивостока, от студенческих общежитий до рабочих общаг, от интеллигентских кухонь до воровских малин. Но официально они были под запретом. Его знали миллионы, но власти делали вид, что его не существует. Парадокс, достойный его пера. Хочешь знать, что бы я делал? — обратился он мысленно к тому неведомому, кто даровал ему этот год. — Я бы честно рассказал людям о том, что значит быть человеком. Без прикрас, без лжи. Я бы пел о любви, которая убивает, и о смерти, которая освобождает. О том, как страшно быть собой в мире, где все играют роли. В памяти всплыли лица. Любка Абрамова — первая настоящая любовь после развода с Изой. Как они жили в той коммуналке, как он писал для нее песни, как она верила в него, когда никто не верил. А потом Марина… Марина была другой. Она была из того мира, где люди не выживают, а живут. Где можно позволить себе быть артистом, а не бороться за кусок хлеба. Но и Марина не понимала до конца. Как можно понять русского поэта, если ты француженка? Как можно понять, что такое жить в стране, где слово может стоить свободы, а песня — жизни? Марина проснулась и появилась в дверях, взъерошенная, в шелковом халате, который он подарил ей на день рождения. Лицо опухшее от слез и бессонной ночи. — Володя? Ты как? — в ее голосе была тревога и что-то еще. Облегчение? Страх? — Живой, — усмехнулся он. — Пока живой. Как видишь, не все так просто с твоим русским медведем. Она подошла, обняла за плечи. Руки у нее были теплые, а он и не заметил, что замерз. Пахла она дорогими французскими духами и сигаретами «Мальборо». — Что играешь? — Да так… Новое что-то. — Он отложил гитару. — Мариш, а если бы у нас был еще год… ровно год… что бы ты хотела? Она помолчала, гладя его по волосам. Волосы у него были жесткие, непослушные, как характер. — Чтобы ты был здоровым. Чтобы не мучился. Чтобы… — голос ее дрогнул. — Чтобы мы были вместе. Чтобы ты не убивал себя этими проклятыми таблетками. Высоцкий развернулся, посмотрел ей в глаза. В них читалась такая боль, что ему стало стыдно за свои мысли о песнях и творчестве. Какой он эгоист. Думает о своем искусстве, когда рядом женщина, которая любит его до безумия и каждый день боится, что проснется рядом с трупом. — Будем, — сказал он просто. — Обещаю. И с таблетками завязываю. Хватит. — Володя, ты уже обещал… — А теперь обещаю по-настоящему. — Он встал, пошел к ящику стола, достал пузырек с таблетками. — Смотри. И высыпал все в унитаз. Спустил воду. — Теперь веришь? Марина заплакала. Он обнял ее, почувствовал, как она дрожит. — Только не умирай, — шептала она. — Пожалуйста, не умирай. — Не умру, — пообещал он. И впервые за долгое время почувствовал, что не лжет. Что готов выполнить это обещание, даже если это будет стоить ему всего остального. День прошел странно. Он не пил — впервые за месяцы. Не принимал таблеток. Просто жил: завтракал с Мариной, читал «Советский спорт» (единственную газету, которую покупал регулярно), отвечал на звонки. В театр не поехал — сказался больным, что было недалеко от истины. Любимов звонил три раза. Волновался, ругался, требовал объяснений. Высоцкий слушал его и думал: а что, если сказать правду? Что вчера умер, а сегодня воскрес? Что получил от судьбы год в подарок? Юра бы точно отправил его к психиатру. — Юрка, я жив, здоров, завтра буду в театре, — сказал он наконец. — А сегодня дай отдохнуть. Вчера Гамлета играл как последний раз в жизни. — Володя, ты меня пугаешь такими словами. — А ты не бойся. Я еще долго буду тебя пугать. После разговора сел писать. Не песню — письмо. Самому себе, в будущее. Тому Высоцкому, который будет жить через месяц, через полгода, в самом конце отведенного года. «Если ты читаешь это, значит, ты еще жив. Значит, не струсил, не сломался, не сдался. Помни: у тебя есть время сказать правду. Не трать его на компромиссы. Люди поймут. Они ждут правды, даже если боятся ее. А ты всегда умел не бояться. Даже когда было страшно, ты делал то, что считал нужным. Сейчас нужно то же самое. Только больше. Громче. Честнее. Расскажи им про войну — не ту, парадную, с оркестрами и знаменами, а ту, настоящую, где люди умирают в грязи и не понимают, за что. Расскажи про любовь — не ту, розовую, из советских фильмов, а ту, что разрывает сердце и заставляет жить. Расскажи про смерть — она все равно придет, но пусть люди не боятся ее, пусть живут. И помни: у тебя есть голос. У тебя есть гитара. У тебя есть слова. Этого достаточно, чтобы изменить мир. По крайней мере, попытаться.» Написал, перечитал, смял листок. Потом расправил обратно и спрятал в ящик стола, к старым стихам и недописанным песням. Вечером позвонил Кохановский. Игорь был одним из немногих, с кем можно было говорить обо всем. Они знали друг друга еще с Большого Каретного, прошли вместе через все — молодость, славу, разочарования. — Володь, ты как там? Слышал, вчера плохо себя чувствовал. — Живу пока. — Высоцкий закурил. — Слушай, а помнишь, как мы в молодости мечтали изменить мир? — Помню. А что? — Да ничего. Просто… кажется, пора начинать. По-настоящему. — Володька, ты о чем? — О том, что всю жизнь мы играли в поддавки. Говорили правду, но не всю. Пели о том, что можно, а не о том, что нужно. А что, если попробовать по-другому? Кохановский помолчал. Потом сказал осторожно: — Володя, ты уверен, что это хорошая идея? Времена сейчас не те… — А когда они были «те»? — усмехнулся Высоцкий. — Игорь, мне сорок два года. В этом возрасте уже поздно ждать подходящих времен. Надо делать времена самому. После разговора сел за гитару. Играл долго, до глубокой ночи. Марина ушла спать, а он остался один с музыкой и мыслями. Пальцы сами находили аккорды, а в голове складывались строчки новой песни: Нам дают по чайной ложке жизни, А мы хотим хлебнуть ее ковшом. Нам говорят: потише, не капризничь, А мы кричим о том, о чем поем… Хорошо. Это было хорошо. Честно и без прикрас. Именно то, что нужно. Ночью лежал без сна, слушал дыхание Марины рядом. Чувствовал, как сердце бьется в груди — неровно, с перебоями, но бьется. И каждый удар был как отсчет: еще день, еще день, еще день… Триста шестьдесят пять дней. Это много. Этого хватит. На что? Пока не знал точно. Но уже начинал понимать. Встал, подошел к окну. Дождь кончился, на небе показались звезды. Редко их видно в Москве, но сегодня повезло. Посмотрел на звезды и подумал: а может, это знак? Может, кто-то там, наверху, действительно решил дать ему шанс? — Ладно, — сказал он вслух. — Договорились. Год за год. Я не буду тратить время зря, а ты… ты просто не мешай. Звезды молчали, но ему показалось, что они подмигнули. А утром он проснулся с ясной головой и четким планом. Первым делом — к врачу. Настоящему врачу, не к тем шарлатанам, которые кормили его амфетаминами. Проверить сердце, легкие, печень — все, что еще можно спасти. Потом — к Любимову, объяснить, что будет играть по-другому. Гамлет останется Гамлетом, но в нем будет больше Высоцкого. А вечером — концерт. Не официальный, конечно. Квартирник у кого-нибудь дома. Он споет новую песню и посмотрит в глаза людям. Если поймут — значит, он на правильном пути. — Мариш, — сказал он, целуя проснувшуюся жену в лоб. — Собирайся. Едем к врачу. — К врачу? — она испугалась. — Что случилось? — Ничего не случилось. Просто хочу прожить этот год как следует. Марина посмотрела на него внимательно, будто увидела впервые. И медленно улыбнулась. — Знаешь, что? Ты изменился. Не знаю, как, но изменился. — Еще увидишь, как изменился, — пообещал он. — Это только начало. И это была правда. Начало нового Высоцкого. Того, который не боялся говорить правду. Того, который жил каждый день как последний, но при этом верил в завтрашний. У него был год. Целый год. И он собирался им воспользоваться. В клинике доктор Белкин, пожилой кардиолог с добрыми глазами, долго слушал его сердце, качал головой и что-то записывал в карту. — Владимир Семенович, — сказал он наконец. — Я буду с вами честен. Сердце у вас в плохом состоянии. Печень тоже. Если не изменить образ жизни кардинально… — Сколько? — перебил Высоцкий. — Что сколько? — Времени. Сколько времени у меня есть? Доктор помолчал. — При таком образе жизни… месяцы. Может быть, недели. — А если изменить? — Если бросить пить, курить, принимать наркотики… если соблюдать диету, отдыхать… — Белкин пожал плечами. — Год, может быть, два. Высоцкий рассмеялся. Рассмеялся так искренне, что доктор испугался. — Владимир Семенович, вам плохо? — Наоборот, — сказал Высоцкий, вытирая слезы. — Мне очень хорошо. Вы знаете, доктор, вы только что подтвердили мои планы. Год — это именно то, что мне нужно. — Не понимаю… — И не надо. Просто скажите, что мне делать, чтобы этот год прожить достойно. Белкин начал объяснять про диету, режим, лекарства. Высоцкий слушал внимательно и кивал. Да, он будет все это делать. Не ради долгой жизни — ради качественной. Ради того, чтобы каждый день этого года был настоящим. Выходя из клиники, он почувствовал себя новым человеком. Не здоровым — здоровым он уже не будет никогда. Но живым. По-настоящему живым. — Володя, — сказала Марина, когда они сели в машину. — Ты правда собираешься это делать? Бросить пить, курить… — Правда, — ответил он, доставая из кармана пачку «Беломора» и выбрасывая в урну. — Хватит убивать себя. У меня есть дела поважнее. — Какие дела? Он посмотрел на нее, на этю красивую, умную женщину, которая любила его больше жизни. И сказал то, что думал: — Я хочу изменить мир, Мариш. Хочу, чтобы люди стали честнее. Храбрее. Живее. Хочу, чтобы они не боялись быть собой. — И как ты собираешься это делать? — Как всегда. Песнями. Но теперь другими. Настоящими. Она помолчала, потом положила руку ему на колено. — Я с тобой. — Уверена? Может быть опасно. — Уверена. И он поверил ей. Поверил, что у него есть не только год жизни, но и человек, который пройдет с ним этот путь до конца. Вечером они поехали к Кохановскому. Игорь жил в хорошей квартире на Кутузовском, и у него часто собирались друзья — актеры, поэты, музыканты. Неформально, по-домашнему. Именно то, что нужно для первого концерта нового Высоцкого. Собралось человек двадцать. Знакомые лица, добрые глаза. Эти люди знали его с молодости, помнили первые песни, верили в его талант. Если кто и поймет, то они. — Друзья, — сказал он, настраивая гитару. — Сегодня я хочу спеть вам новую песню. Она… она другая. Более честная, что ли. Более страшная. Но я надеюсь, что вы поймете. И запел: Нам дают по чайной ложке жизни, А мы хотим хлебнуть ее ковшом. Нам говорят: потише, не капризничь, А мы кричим о том, о чем поем. Мы живем, как будто репетируем, Все ждем, когда начнется настоящее. А настоящее уже здесь, сейчас, В этой комнате, в этом мгновении. Так давайте жить, а не играть, Любить, а не делать вид. Умирать, так умирать честно, А если жить — то до конца. Зал молчал. Потом кто-то тихо сказал: «Господи…» И начали аплодировать. Не бурно, не восторженно — серьезно, понимающе. — Володя, — сказал Кохановский, когда песня закончилась. — Это… это сильно. Очень сильно. Но ты понимаешь, что такое петь нельзя? Официально, я имею в виду. — А кто говорит про официально? — усмехнулся Высоцкий. — Я буду петь там, где захочу. Когда захочу. Для тех, кто хочет слушать. — Володька, это опасно… — Игорь, мне сорок два года. Сердце больное, печень тоже. Сколько мне осталось — год, два? И ты предлагаешь мне этот год потратить на то, чтобы боятся? Нет уж. Лучше я проживу его честно. Домой они ехали молча. Марина держала его за руку и улыбалась. А он думал о том, что сегодня был хороший день. Первый день новой жизни. Которой осталось триста шестьдесят четыре дня. — Мариш, — сказал он, когда они поднимались в лифте. — А ты не боишься? — Чего? — Что я изменился. Что буду другим. Она посмотрела на него серьезно. — Володя, я полюбила тебя не за то, что ты был безопасным. Я полюбила тебя за то, что ты живой. Настоящий. И если ты станешь еще более живым, еще более настоящим… — она улыбнулась. — Я буду любить тебя еще сильнее. Дома он снова сел за гитару. Играл до утра, писал новые песни. О времени, которое дается человеку. О том, как важно не тратить его зря. О любви, которая делает сильнее. О смерти, которая учит жить. И с каждой новой песней чувствовал, как растет внутри что-то новое. Сила. Уверенность. Понимание того, зачем ему дан этот год. Август 1980 Первый месяц прошел как в лихорадке. Высоцкий действительно бросил пить и курить — не сразу, с срывами, но упорно. Марина поддерживала его, как могла. Готовила здоровую еду, следила за тем, чтобы он принимал лекарства, не давала себя в обиду, когда он срывался и орал на нее. — Сука, зачем ты за мной следишь как за психом! — кричал он однажды, когда она забрала у него бутылку коньяка. — Потому что люблю этого психа, — спокойно ответила она. — И хочу, чтобы он прожил больше месяца. Он замолчал, обнял ее и тихо сказал: — Прости. Я дурак. — Да, дурак. Но мой дурак. В театре замечали перемены. Его Гамлет стал другим — более живым, более человечным. Раньше он играл принца датского, теперь играл себя в костюме принца. И это работало. Зрители плакали, аплодировали стоя. — Володя, что с тобой происходит? — спрашивал Любимов после спектакля. — Ты играешь так, будто это твой последний спектакль. — А может, и последний, — усмехался Высоцкий. — Никто не знает, что будет завтра. Новые песни он пел пока только дома или у друзей. Но слухи расходились быстро. К концу августа о них уже знали в Москве, к середине сентября — по всей стране. Сентябрь–октябрь 1980 Квартирники стали регулярными. Раз в неделю, иногда чаще. У Кохановского, у актеров, у журналистов. Небольшие компании, человек по тридцать-сорок. Но каждый из этих концертов был событием. Высоцкий пел новые песни — о том, что значит быть честным в мире лжи, о том, как важно не бояться говорить правду, о любви и смерти, о войне и мире. Песни были жесткие, прямые, без прикрас. Мы живем в стране, где правда — это роскошь, Где за честное слово можно сесть. Но я не буду больше врать себе и людям, У меня на это времени не есть. КГБ, конечно, знало о концертах. Вызывали на беседы, предупреждали, угрожали. Высоцкий слушал спокойно и отвечал: — Товарищ майор, я пою то, что чувствую. Если это кому-то не нравится, я готов к последствиям. Но петь по-другому не буду. — Высоцкий, вы понимаете, что можете потерять все? Театр, славу, возможность выступать? — Понимаю. Но знаете что? — он усмехнулся. — Мне уже терять нечего. У меня есть гитара, есть голос, есть что сказать. Этого достаточно. Марина боялась. Каждый день ждала, что придут с обыском, арестуют, увезут. Но Высоцкий был спокоен. — Мариш, они не решатся. Слишком я известный. А если решатся… — он пожал плечами. — Значит, так надо. Ноябрь–декабрь 1980 К концу года Высоцкий написал больше тридцати новых песен. Они расходились в магнитофонных записях по всей стране. Люди переписывали их от руки, заучивали наизусть, пели на кухнях и в подъездах. Официально его по-прежнему не существовало. Ни одна газета не писала о новых песнях, ни одна радиостанция их не крутила. Но неофициально он стал голосом поколения. В декабре случилось то, чего он не ожидал. К нему домой пришел молодой парень, студент МГУ, Сашка Розенбаум. — Владимир Семенович, — сказал он, дрожа от волнения. — Я хочу записать ваши песни. Качественно. На студии. — Какой студии, малыш? Меня ни на одну студию не пустят. — У меня есть знакомый звукорежиссер. Он готов работать ночами, бесплатно. Мы сделаем альбом. Подпольный. И будем распространять. Высоцкий посмотрел на парня внимательно. Честные глаза, горящий взгляд. Таким он был сам в молодости. — А если поймают? — Значит, поймают. Но песни останутся. — Ладно, — сказал Высоцкий после паузы. — Попробуем. Январь–февраль 1981 Запись альбома заняла два месяца. Работали по ночам, в полулегальной студии в подвале на Арбате. Высоцкий приходил в час ночи, уходил в пять утра. Записали двадцать песен — лучшие из того, что он написал за полгода. Альбом назвали просто: «Правда». Без всяких заглавий и посвящений. Просто «Правда» и дата: «1981». — Володя, — сказал Сашка, когда они слушали готовый альбом. — Это… это история. Это то, что будут слушать через сто лет. — Если доживем до завтра, — усмехнулся Высоцкий. — А то у нас тут мания величия началась. Но в глубине души он знал, что парень прав. Это было лучшее, что он сделал за всю жизнь. Честное, прямое, настоящее. Март–апрель 1981 «Правда» начала расходиться по стране. Сначала в Москве и Ленинграде, потом дальше. Люди переписывали кассеты, передавали друг другу, слушали и плакали. Власти пытались остановить распространение, но это было как остановить наводнение руками. Песни Высоцкого звучали везде — в студенческих общежитиях, на заводах, в деревнях. А сам он продолжал жить своей странной жизнью. Играл в театре, давал концерты, писал новые песни. Здоровье улучшилось — не пить и не курить оказалось полезно. Правда, сердце по-прежнему барахлило, но уже не так страшно. — Знаешь, Мариш, — сказал он жене однажды вечером. — Я никогда не был так счастлив. Даже когда был молодым и здоровым. — Почему? — Потому что впервые в жизни делаю то, что хочу. Не то, что можно, не то, что разрешают. А то, что нужно. Май 1981 В мае случилось неожиданное. К Высоцкому пришел человек из «Мелодии» — главной советской фирмы грамзаписи. — Владимир Семенович, — сказал он осторожно. — У нас есть предложение. Мы готовы издать ваш альбом. Официально. — Какой альбом? — удивился Высоцкий. — Ну… не «Правду», конечно. Что-нибудь более… подходящее. Песни из фильмов, может быть. Или ранние вещи. Высоцкий рассмеялся. — Товарищ, вы издавайте, что хотите. Только не от моего имени. Я сейчас пою не то, что было раньше. — Но Владимир Семенович… — Ничего. Я уже сделал свой выбор. Либо честно, либо никак. Чиновник ушел расстроенный. А Высоцкий остался доволен. Еще полгода назад он бы согласился. Из карьерных соображений, из желания быть официально признанным. Теперь это казалось смешным. Июнь 1981 Приближался год. Высоцкий это чувствовал всем телом. Не то чтобы ему становилось хуже — нет, наоборот. Но какое-то внутреннее ощущение подсказывало: время заканчивается. Он ускорился. Писал по две-три песни в неделю. Давал концерты почти каждый день. Записал еще один альбом — «Последняя правда». Еще более жесткий, еще более прямой. — Володя, — сказала Марина, — ты себя убиваешь. Отдохни хоть немного. — Некогда, — ответил он. — У меня еще столько недосказанного. — Но ты же справился с зависимостью, ты здоров… — Мариш, — он обнял ее. — Я не знаю, сколько мне отпущено. Может, год, может, десять лет. Но я хочу прожить каждый день так, будто он последний. Июль 1981 25 июля 1981 года, ровно через год после того странного утра, Высоцкий проснулся с ясным пониманием: время вышло. Он не чувствовал себя плохо. Наоборот, он был спокоен и счастлив. За этот год он сделал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Написал сто новых песен. Записал три альбома. Дал больше двухсот концертов. Сказал людям правду. — Мариш, — сказал он жене за завтраком. — Спасибо тебе. — За что? — За то, что была рядом. За то, что верила. За то, что не мешала мне быть собой. Она посмотрела на него испуганно. — Володя, ты о чем? Ты меня пугаешь. — Не бойся. Все хорошо. Я просто хочу, чтобы ты знала: этот год был лучшим в моей жизни. И ты — причина. Вечером он дал последний концерт. У Кохановского, как и год назад. Собралось много народу — те же лица, но теперь он знал их всех. Они стали семьей, этим людям, которые шли на риск, чтобы слушать его песни. — Друзья, — сказал он, настраивая гитару. — Год назад я пел вам песню про то, что нам дают жизнь по чайной ложке. Сегодня я хочу спеть про то, что с этой ложкой можно сделать. И запел новую песню, написанную накануне: За этот год я понял, что такое жить, Не выживать, не терпеть, а именно жить. Говорить правду, даже если она горькая, Любить, даже если это опасно, Петь, даже если запрещают. И знаете что? Оказывается, можно. Можно быть честным и не умереть от этого. Можно говорить правду и не сойти с ума. Можно жить так, как считаешь нужным. Нужно только не бояться. Не бояться себя, не бояться других. Не бояться жить и не бояться умирать. Потому что смерть — это не конец. Смерть — это просто точка в конце песни. А песня остается. Когда он закончил, зал молчал. Потом кто-то начал плакать. Потом другой. И вскоре плакали все. — Володя, — сказал Кохановский дрожащим голосом. — Это же… это же прощание. — Не прощание, — улыбнулся Высоцкий. — Завещание. Домой они ехали под звездами. Марина плакала, не скрывая слез. — Я не хочу тебя терять, — шептала она. — Не сейчас, когда ты стал таким… настоящим. — Ты меня не потеряешь, — сказал он спокойно. — Песни останутся. А в них — я. Весь я, какой есть. Дома он сел за стол и написал последнее письмо. Не себе в будущее — будущего у него больше не было. Всем тем, кто будет жить дальше. «Друзья, если вы читаете это, значит, мне удалось сделать то, что я хотел. Я прожил год честно. Сказал правду. Не побоялся быть собой. Теперь ваша очередь. Живите. Не выживайте, не терпите — живите. Говорите правду, любите без оглядки, творите что-то настоящее. И не бойтесь. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на страх. А песни… песни будут жить. Они найдут тех, кому нужны. Они расскажут правду тем, кто готов ее услышать. Они научат не бояться тех, кто боится. Это и есть бессмертие. Не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы оставить после себя что-то настоящее. Я оставил. Теперь оставьте вы. Ваш Володя Высоцкий» Написал, запечатал в конверт, передал Марине. — Отдашь Игорю. Когда придет время. — Володя… — Не плачь. Все хорошо. Все как должно быть. Ночью он не спал. Лежал рядом с Мариной, слушал ее дыхание, смотрел в потолок. Думал о прожитом годе. О песнях, которые написал. О людях, которые их услышали. О правде, которую удалось сказать. Ровно в час ночи 26 июля 1981 года сердце Владимира Высоцкого остановилось. Тихо, без боли, без страданий. Просто остановилось. Марина проснулась утром и поняла сразу. Не закричала, не заплакала. Просто сидела рядом и гладила его по волосам. — Спасибо, — шептала она. — Спасибо за этот год. За эти песни. За то, что показал, каким можно быть. А через три дня Кохановский получил конверт и прочитал последнее письмо Высоцкого. И понял: смерти не было. Была только точка в конце песни. Но песня продолжала звучать. И будет звучать всегда.