Муслим Магомаев - "Последняя ария"

Москва, квартира на Мосфильмовской, 26 октября 2008 года, утром Муслим проснулся от звука собственного голоса. По телевизору, который Тамара забыла выключить на ночь, шла передача памяти — его старые записи, кадры с концертов, интервью. Голос был молодой, сильный, полный жизни. Тот голос, который когда-то покорил миллионы сердец. А теперь… Он попробовал прокашляться и почувствовал знакомую боль в груди. Сердце. После вчерашней госпитализации врачи говорили осторожно, но он понимал без слов. Времени осталось немного. Странно. Он всегда знал, что этот день придет. Еще десять лет назад, уходя со сцены, он говорил: «Каждому голосу, каждому таланту Господь отпустил определенное время». И время его истекло. Или нет? Встал с постели медленно, осторожно. В зеркале отразился 66-летний мужчина с седыми волосами и усталыми глазами. Где тот красавец-баритон, которого боготворили женщины всего Союза? Где тот элегантный артист, который пел для королей и президентов? — Муслим? — Тамара проснулась, испуганно посмотрела на него. — Как ты себя чувствуешь? — Живой пока, — улыбнулся он. — Тома, а что если бы у нас был еще год? Ровно год. Что бы мы делали? Она села на кровати, провела рукой по волосам. — О чем ты говоришь? — Ну, представь. Год жизни. Гарантированный. Что бы мы с тобой делали? Тамара помолчала, потом подошла к нему, обняла. — Я бы хотела, чтобы ты снова пел. Не для публики — для меня. Для дома. Как раньше, когда мы были молодыми. Муслим посмотрел на нее внимательно. За тридцать четыре года брака она почти не изменилась в его глазах. Все та же Тамара, которую он полюбил с первого взгляда, его муза, его опора. — А знаешь что? — сказал он вдруг. — Мне кажется, у нас действительно есть год. И в этот момент он почувствовал что-то странное. Боль в груди отступила, дыхание стало легче. Как будто кто-то дал ему отсрочку. Ноябрь 2008 Первые недели Муслим провел в раздумьях. Если у него действительно есть год — как его прожить? Он давно ушел со сцены, отказался от концертов, хотел остаться в памяти людей молодым и сильным. Но теперь… Позвонил Иосифу Кобзону. — Иосиф Давыдович, это Муслим. — Магомед! Как дела, дорогой? Как здоровье? — Слушай, а что если бы я захотел спеть? Не для публики, для небольшой компании. Частный концерт. Пауза. — Муслим, ты же дал обещание… — Я знаю. Но, может быть, есть исключения? — Конечно есть. Ты же не дал обет молчания. Ты просто сказал — никаких сольных концертов. А для друзей, для семьи… — Точно. Для семьи. Он начал с малого. Сел за рояль, который стоял в гостиной нетронутый уже много лет. Пальцы помнили клавиши, мелодии всплывали сами собой. «Синяя вечность», «Мелодия», «Благодарю тебя»… Тамара слушала из соседней комнаты и плакала. Голос был не тот, что в молодости, но в нем все еще жила душа. — Муслим, — сказала она, — а может, записать? — Что записать? — Твои песни. Новые аранжировки. Для потомков. Он задумался. Действительно, почему нет? Не для продажи, не для славы — для истории. Декабрь 2008 — январь 2009 Муслим начал работать со звукорежиссером Андреем Макаревичем, старым другом. Записывали дома, в небольшой студии. Не спеша, без давления. — Муслим, — сказал Макаревич после первой записи, — ты понимаешь, что голос изменился? — Конечно понимаю. Я не глухой. — Но он стал… мудрее, что ли. В нем теперь столько жизни, столько пережитого. — Это называется опыт, Андрей. В молодости я пел техникой и темпераментом. Теперь пою сердцем. Они записали десять песен. Старые хиты в новых аранжировках и две совершенно новые композиции, которые Муслим написал сам. Одна называлась «Время», другая — «Благодарность». Время — это не река, что течет, Время — это дар, что нам дают. И каждый день, что нам Господь дает, Мы должны прожить, как первый и последний. Февраль–март 2009 В феврале к нему приехал журналист Андрей Максимов для большого интервью. — Муслим Магометович, вы десять лет не давали интервью… — А сейчас дам. Потому что есть что сказать. — О чем вы хотите рассказать? — О времени. О том, что каждый день — это подарок. Я всегда это знал, но только сейчас по-настоящему понял. — Вы снова начали петь? — Я никогда не переставал петь. Просто пел для себя, для дома. А теперь… теперь хочу поделиться тем, что накопилось в душе за эти годы молчания. — И что накопилось? Муслим помолчал, глядя в окно. — Понимание того, что талант — это не собственность артиста. Это дар, который дается для людей. И прятать его — грех. Я думал, что берегу свой голос, свой образ. А на самом деле я лишал людей того, что им принадлежало по праву. В марте он дал первый за десять лет концерт. Маленький, домашний. Пригласил тридцать человек — близких друзей, коллег, журналистов. Не в зале, а у себя дома. Вышел в простом костюме, без микрофона, просто сел к роялю. — Друзья, — сказал он. — Десять лет назад я ушел со сцены, потому что боялся стать пародией на самого себя. Теперь понимаю: пародией на себя становишься не тогда, когда голос слабеет, а тогда, когда перестаешь быть искренним. И запел «Мелодию». Голос был другой — не такой мощный, как в молодости, но в нем было что-то новое. Мудрость, теплота, глубина прожитых лет. Зал плакал. А он пел и думал: «Да, это правильно. Это то, что нужно.» Апрель–май 2009 Весть о домашнем концерте Магомаева разнеслась по всей стране. Звонили журналисты, продюсеры, поклонники. Все хотели знать: неужели он возвращается? — Нет, — отвечал он. — Я не возвращаюсь. Я просто перестал прятаться. В апреле записал программу для телевидения. Не концерт — беседу о музыке, о жизни, о времени. И в конце спел три песни. — Муслим Магометович, — спросила ведущая, — а что изменилось в вас за эти десять лет молчания? — Я научился слушать. Раньше я все время говорил — голосом, музыкой. А теперь слушаю. Мир, людей, себя. И знаете что? В тишине рождается самая прекрасная музыка. В мае к нему приехал внук. Мальчик семи лет, сын Марины. — Дедушка, а правда, что ты самый знаменитый певец в мире? — Не знаю, малыш. А что такое знаменитый? — Ну… когда тебя все знают. — А зачем нужно, чтобы тебя все знали? Мальчик задумался. — Чтобы… чтобы петь для всех? — Правильно. Знаменитость — это не награда, это ответственность. Если у тебя есть голос, ты должен петь для людей. Если у тебя есть сердце, ты должен любить людей. — А ты любишь людей, дедушка? — Очень. Поэтому и пою для них. Июнь–июль 2009 В июне Муслим принял решение, которое удивило всех. Он объявил о серии концертов в небольших залах. Не стадионы, не дворцы спорта — камерные залы на 300-500 мест. — Муслим, зачем? — спрашивала Тамара. — Ты же говорил… — Я говорил, что не хочу становиться пародией на себя. Но за эти годы я понял: пародией становишься не от того, что голос слабеет, а от того, что душа черствеет. А моя душа, кажется, только сейчас оттаяла. Первый концерт был в Малом зале консерватории. Билеты разошлись за пять минут. Люди приезжали из других городов, покупали билеты за огромные деньги у спекулянтов. Он вышел на сцену и увидел глаза. Тысячи глаз, полных ожидания, любви, надежды. — Добрый вечер, — сказал он просто. — Меня зовут Муслим. И я хочу спеть вам несколько песен. Пел два часа. Старые хиты и новые песни. Арии из опер и простые романсы. И в конце — свою новую песню «Благодарность». Благодарю за каждый день, что дан, За каждый вздох, за каждое мгновенье. За то, что голос мой еще звучит, За то, что сердце помнит, как любить. Зал встал. Аплодисменты не стихали десять минут. А он стоял и думал: «Да, это правильно. Это то, ради чего стоило жить.» Август–сентябрь 2009 Летом он гастролировал по стране. Санкт-Петербург, Екатеринбург, Новосибирск, Казань. Везде — аншлаги, везде — слезы в зале. — Муслим Магометович, — спрашивали журналисты, — что изменилось в вашем отношении к музыке? — Раньше я пел, чтобы показать, какой у меня голос. Теперь пою, чтобы показать, какая красивая жизнь. Музыка — это не про голос. Музыка — это про любовь. В сентябре записал последний альбом. Назвал его «Последняя ария». Не потому, что это был конец — а потому, что это была квинтэссенция всего. — Знаешь, Тома, — сказал он жене, — я всю жизнь готовился к этому альбому. Все предыдущие записи были репетициями. Октябрь 2009 В октябре, ровно через год после того странного утра, Муслим понял: время подходит к концу. Он не чувствовал страха или сожаления. Только благодарность. Последний концерт дал в Баку, в зале филармонии имени своего деда. Пел на азербайджанском, русском, итальянском языках. Пел всю свою жизнь. — Этот город дал мне голос, — сказал он зрителям. — Эти люди дали мне любовь. Эта земля дала мне корни. А время дало мне понимание того, что все это — не мое. Это было дано мне, чтобы я передал дальше. После концерта долго стоял на набережной Каспия, там, где когда-то, пятнадцатилетним мальчишкой, пел наперегонки с волнами. — Спасибо, — сказал он морю. — За все. 25 октября 2009 Утром он проснулся в Москве, в своей постели, рядом с Тамарой. За окном была осень, золотая и грустная. — Знаешь, что я понял за этот год? — сказал он жене. — Что? — Что смерть — это не конец песни. Это просто переход в другую тональность. — О чем ты говоришь? — Год назад я должен был умереть. Но мне дали еще время. Знаешь зачем? — Зачем? — Чтобы я научился правильно жить. Чтобы понял: талант — это не награда за хорошее поведение. Это ответственность. И прятать его нельзя. Он встал, подошел к роялю, сыграл несколько аккордов. — В молодости я думал, что пение — это профессия. Потом думал, что это искусство. А оказывается, это молитва. Каждая песня — это разговор с Богом и людьми одновременно. Вечером к ним пришли друзья. Человек двадцать. Семья, коллеги, близкие люди. — Муслим, споешь? — попросил кто-то. — Конечно. Он сел к роялю и спел. Последний раз в жизни. Голос звучал удивительно чисто и сильно. Как будто все болезни отступили, все годы обратились вспять. Пел «Ave Maria», «Мелодию», «Синюю вечность». И в конце — новую песню, которую сочинил накануне: Я пел для вас всю жизнь свою, И каждая нота была — любовь. Теперь настало время тишины, Но музыка останется с тобой. Пойте, пока есть голос, Любите, пока есть сердце. Живите, пока есть время, И помните — все мы смертны. Но песня бессмертна, как душа, И любовь не знает границ. Я ухожу, но музыка остается, А в ней — частица меня. Когда он закончил, все молчали. Потом кто-то заплакал. Потом другой. И вскоре плакали все. — Спасибо, — сказал Муслим. — За все. За музыку, за любовь, за этот дополнительный год. Это был самый важный год в моей жизни. Ночью он лег спать рядом с Тамарой и почувствовал удивительный покой. — Я готов, — прошептал он в темноту. — К чему? — спросила жена. — К тому, что будет дальше. Утром 26 октября 2009 года сердце Муслима Магомаева остановилось. Тихо, без боли, во сне. На прикроватном столике лежала рукопись — ноты последней песни и письмо: «Дорогие мои, не плачьте обо мне. Я прожил два раза. Первый раз как артист — для славы и аплодисментов. Второй раз как человек — для любви и музыки. Мне дали дополнительный год, чтобы я понял главное: нет моих песен и ваших слез. Есть наша общая душа, которая звучит в музыке. Я был только проводником. Пойте. Любите. Живите честно. И помните: каждый день — это подарок. Каждый голос — это ответственность. Каждая песня — это молитва. Я не умер. Я просто перешел в другую тональность. И буду звучать в каждой ноте, которую вы споете с любовью. Ваш Муслим» Похороны прошли в Баку. Пришли десятки тысяч людей. Но это не были похороны в обычном смысле. Это был концерт. Люди пели его песни, вспоминали его голос, благодарили за музыку. А в Москве, в консерватории, открыли класс вокала имени Муслима Магомаева. На стене висела табличка: «Пение — это не профессия. Это молитва.» М. Магомаев И каждый день в этом классе звучали голоса молодых певцов, которые учились не просто петь, а разговаривать с Богом и людьми одновременно. А на набережной Каспия, где когда-то мальчишка пел наперегонки с волнами, поставили памятник. Не помпезный, не величественный — простой. Молодой человек с гитарой, который поет морю. И каждый вечер, когда солнце садилось в воду, люди приходили туда и слышали: где-то далеко, в шуме волн, звучит знакомый голос. Теплый, мудрый, полный любви. Голос, который научился правильно жить.