Мэрилин Монро - "Один год, чтобы стать собой"

Август 1962: Пробуждение Мэрилин открыла глаза и почувствовала что-то невероятное — отсутствие боли. Не физической, а душевной, той удушающей тяжести, которая давила на неё месяцами. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы её спальни на Хелена-драйв, окрашивая белые простыни в золотистые тона. Она медленно села, ожидая привычного головокружения от снотворного, но его не было. Руки не дрожали. В голове царила удивительная ясность. Мэрилин посмотрела на прикроватную тумбочку, где обычно стояли бутылочки с нембуталом, хлорал-гидратом, валиумом — целая армия маленьких солдатиков, которые должны были защищать её от боли, но вместо этого медленно убивали. Сегодня она не потянулась к ним. Встав с кровати, Мэрилин подошла к зеркалу. Отражение показало знакомое лицо — высокие скулы, пухлые губы, родинка на щеке. Но глаза… Боже, её глаза были живыми. В них горел огонёк, которого не было уже так долго. — Что со мной происходит? — прошептала она своему отражению. Телефонный звонок прервал её размышления. Номер доктора Энгельберга светился на дисплее. — Норма, дорогая, — взволнованный голос психиатра был слышен даже через трубку. — Ты не отвечала вчера вечером. Миссис Мюррей сказала, что ты заперлась в спальне и не выходила. Как твоё состояние? Нужно ли увеличить дозировку антидепрессантов? Мэрилин зажмурилась. Вчерашний вечер… Она помнила тёмные мысли, бутылку шампанского, смешанную с таблетками, отчаяние, которое, казалось, поглотит её целиком. Но что-то произошло посреди этой тьмы. Что-то изменило всё. — Доктор, — её голос удивил её саму своей твёрдостью. — Я чувствую себя… по-другому. Лучше. Намного лучше. — Это может быть маниакальная фаза, Норма. Биполярное расстройство часто… — Нет, — она перебила его. — Это не мания. Это… ясность. Впервые за месяцы я вижу всё ясно. — Тебе нужны лекарства, дорогая. Без них ты можешь… — Не сегодня, доктор. Сегодня я попробую быть собой. Настоящей собой. Она повесила трубку, оставив доктора Энгельберга в полном недоумении. Кухня её дома была залита утренним светом. Мэрилин приготовила кофе — настоящий, крепкий, не разбавленный успокоительными. Вкус показался откровением. Когда она в последний раз ощущала вкус по-настоящему? Взяв блокнот, она написала: «5 августа 1962 года. Я проснулась. Не знаю, что произошло, но у меня есть время. Возможно, всего год. Возможно, меньше. Но я не потрачу его впустую.» Возвращение к «Что-то должно случиться» Студия «20th Century Fox» гудела как растревоженный улей, когда весть о желании Мэрилин Монро вернуться к съёмкам достигла кабинетов руководства. В переговорной комнате на двадцатом этаже собрались те, кто считал её карьеру оконченной. Генри Вайнстейн нервно барабанил пальцами по столу. Последние месяцы съёмок с Мэрилин превратились в ад — постоянные опоздания, забытые реплики, истерики, уходы с площадки. Студия потеряла сотни тысяч долларов. — Она сумасшедшая, если думает, что мы дадим ей второй шанс, — проворчал один из продюсеров. Дверь открылась, и вошла Мэрилин. Но это была не та Мэрилин, которую они помнили. Никакого вызывающего декольте, никаких облегающих платьев. Простое чёрное платье, аккуратная причёска, минимум макияжа. Она выглядела… взрослой. — Господа, — её голос был спокойным, уверенным. — Спасибо, что согласились встретиться со мной. Повисла неловкая тишина. Вайнстейн откашлялся. — Мисс Монро, после того, что произошло, мы не думаем… — Я хочу извиниться, — перебила она. — За каждый сорванный день съёмок. За каждое опоздание. За каждую слезу, которую я заставила пролить людей на площадке. Я была больна. Не физически — духовно. Я потеряла себя в таблетках, в иллюзиях, в попытках убежать от реальности. Джордж Кьюкор, режиссёр картины, внимательно изучал её лицо. Он работал с Мэрилин раньше и знал — под маской капризной звезды скрывается талантливая актриса. — Что изменилось? — спросил он тихо. Мэрилин посмотрела ему в глаза. — Я поняла, что у меня может не быть завтра. И я не хочу, чтобы моим последним словом в кино стала незаконченная работа. — Что вы предлагаете? — Вайнстейн всё ещё был скептичен. — Я заканчиваю фильм. Без гонорара. Более того — я готова компенсировать убытки студии из своих средств. Триста тысяч долларов. Всё, что у меня есть. В комнате воцарилась гробовая тишина. Мэрилин Монро, известная своими финансовыми капризами, предлагала отдать все свои сбережения. — Взамен я прошу только одно — шанс доказать, что я всё ещё профессионал. Съёмки возобновились через неделю. Мэрилин приходила на студию в половине шестого утра, за час до начала работы. Она изучала не только свои сцены, но и весь сценарий, делала заметки, предлагала идеи. Дин Мартин, её партнёр по фильму, не мог скрыть удивления. — Норма, что с тобой случилось? — спросил он, когда они репетировали сложную эмоциональную сцену. — Ты играешь так… Словно понимаешь Эллен изнутри. Эллен Эйгар — стареющая танцовщица, которая цепляется за последнюю любовь, зная, что молодость уходит безвозвратно. Месяц назад Мэрилин играла эту роль поверхностно, как очередную блондинку. Теперь каждая реплика была пропитана болью понимания. — Возможно, потому что я и есть Эллен, — тихо ответила Мэрилин. — Женщина, которая всю жизнь играла роль, а теперь пытается понять, кто она на самом деле. В сцене, где Эллен узнаёт об измене любовника, Мэрилин не сдержала слёз. Но это были не слёзы персонажа — это были её собственные слёзы за все годы самообмана, за все мужчин, которые видели в ней только секс-символ, за всё время, потраченное впустую. — Стоп! — крикнул Кьюкор. — Это было… Боже мой, это было невероятно. Когда съёмочная группа разошлась, Мэрилин осталась на площадке одна. Она села в кресло своей героини и заплакала. Не истерично, не театрально — тихо, с облегчением. Впервые за годы она играла не роль, а жила. Письма самой себе Вечера Мэрилин теперь проводила за письменным столом. Сначала это были просто заметки — размышления о прошедшем дне, о работе, о том, что она чувствовала. Постепенно заметки превратились во что-то большее. «10 августа 1962 Сегодня я поняла, что всю жизнь была пленницей собственного образа. Мэрилин Монро — это клетка, которую построили для меня студии, мужчины, весь мир. Красивая, золотая клетка, которая приносила деньги и славу. Но клетка. Кто такая Норма Джин? Я почти забыла. Маленькая девочка, которая хотела, чтобы её любили не за красоту, а просто так. Которая мечтала быть актрисой, а не секс-символом. Которая читала Достоевского и хотела играть Чехова. Может быть, ещё не поздно её найти?» Она писала о своём детстве — о приёмных семьях, где её никто не любил, о матери Глэдис, которая боролась с психическим заболеванием и проиграла эту битву. О страхе сойти с ума, который преследовал её всю жизнь. «15 августа 1962 Вчера опять снился сон о маме. Она сидит у окна в больнице и смотрит в никуда. Я подхожу к ней, а она не узнаёт меня. «Где моя маленькая Норма?» — спрашивает она. А я не знаю, что ответить. Где та девочка? Что я с ней сделала? Доктор Кронисс говорил, что шизофрения передаётся по наследству. Всю жизнь я боялась, что однажды проснусь и не буду знать, кто я. Но оказалось, я и так не знаю. Разве это не своего рода безумие — жить чужой жизнью?» Мэрилин писала о своих браках. О Джиме Догерти, которому нужна была жена-домохозяйка. О Джо ДиМаджио, который хотел обладать богиней, но не женщиной. О Артуре Миллере, который влюбился в образ и разочаровался в реальности. «22 августа 1962 Артур написал пьесу после нашего развода. «После падения». Думает, что никто не поймёт, что Мэгги — это я. Изображает меня сумасшедшей, истеричной, разрушающей всё вокруг себя. Может быть, он прав. Может быть, я действительно была такой. Но почему никто не спросил, ПОЧЕМУ я была такой? Почему никто не попытался увидеть боль за истерикой? Я кричала не от капризов — я кричала от одиночества.» Разрыв с Кеннеди Самым сложным было решение закончить отношения с Джоном Кеннеди. Их связь началась как флирт на дне рождения президента в Мэдисон-сквер-гарден, когда она пела ему «Happy Birthday» в том самом платье, которое было на ней как вторая кожа. Но флирт перерос в нечто большее — опасное, разрушительное для них обоих. Мэрилин понимала: она была для президента развлечением, способом отвлечься от кубинского кризиса и проблем Вьетнама. А он был для неё иллюзией — надеждой на то, что самый могущественный мужчина в мире сможет спасти её от неё самой. Она позвонила ему в конце августа. — Мистер президент, — её голос был ровным, хотя сердце билось как сумасшедшее. — Мэрилин, дорогая, — голос Джона был усталым. Кубинский кризис набирал обороты. — Ты не можешь просто так звонить в Белый дом. Если пресса узнает… — Нам нужно встретиться. В последний раз. Пауза. — Что ты имеешь в виду? — Мы оба знаем, что это никуда не ведёт. Ты женат. Ты президент. А я… Я больше не та женщина, которая согласна на крохи внимания. Они встретились в отеле в Чикаго, подальше от любопытных глаз Вашингтона и Голливуда. Джон выглядел старше своих сорока пяти лет — седина на висках стала заметнее, морщины вокруг глаз глубже. — Ты выглядишь по-другому, — сказал он, изучая её лицо. — Что-то изменилось. Мэрилин была одета просто — серый костюм, минимум украшений. Никаких попыток соблазнить. — Я изменилась. И поэтому мы здесь. Они говорили два часа. Мэрилин рассказывала о своей работе над фильмом, о книге, которую начала писать, о том понимании, которое пришло к ней. — Я больше не хочу быть секретом, Джон. Не хочу прятаться, ждать твоих звонков, довольствоваться крохами времени между государственными делами. Джон слушал, временами кивая. В его глазах было что-то похожее на печаль. — А что ты хочешь? — Я хочу быть с человеком, для которого я буду не развлечением, а жизнью. Который будет любить Норму Джин, а не Мэрилин Монро. — Я не могу дать тебе это, — тихо сказал он. — Я знаю. И не прошу. Я просто заканчиваю то, что должно было закончиться давно. Когда они прощались, Джон поцеловал её в лоб — как брат, как друг. — Будь счастлива, — сказал он. — И ты тоже. Выходя из отеля, Мэрилин почувствовала странную лёгкость. Словно сбросила с плеч невидимую тяжесть. Группы поддержки В сентябре Мэрилин начала посещать группы поддержки для людей с зависимостями. Она регистрировалась под именем Норма Джин Бейкер и носила тёмные очки и платок, но не для того, чтобы скрыть свою знаменитость — просто чтобы чувствовать себя обычным человеком. Первая встреча прошла в подвале церкви в Санта-Монике. Круг пластиковых стульев, кофе в бумажных стаканчиках, люди с опущенными глазами. Мэрилин села в заднем ряду, стараясь быть незаметной. — Меня зовут Дэвид, и я алкоголик, — начал мужчина средних лет. — Сегодня у меня тридцатый день трезвости. Аплодисменты. Мэрилин хлопала вместе со всеми, чувствуя себя самозванкой. Что она знала об их боли? — Я потерял работу, семью, друзей, — продолжал Дэвид. — Последние два года я жил на улице. Думал, что это конец. Но здесь я понял — пока я дышу, ещё не поздно начать заново. Мэрилин слушала истории людей, которые потеряли всё из-за алкоголя, наркотиков, азартных игр. И понимала — её таблетки ничем не отличались от их бутылок. Просто упаковка была красивее. На третьей встрече она решилась заговорить. — Меня зовут Норма, — голос дрожал. — Я… я зависима от лекарств. От снотворного, транквилизаторов… Врачи говорили, что это лечение, но я знала — это способ не чувствовать боль. — Сколько времени ты употребляла? — спросил ведущий группы. — Года три активно. Но если честно… всю жизнь я пыталась убежать от себя. То мужчины, то слава, то таблетки. Всё что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. — А сейчас? Мэрилин помолчала, подбирая слова. — Сейчас у меня нет выбора. Я либо встречаюсь со своими демонами лицом к лицу, либо они уничтожают меня. После встречи к ней подошёл мужчина — высокий, худой, с добрыми глазами за очками в роговой оправе. — Норма? Меня зовут Том. Томас Харпер. — Он протянул руку. — Хотел сказать — было очень смело с твоей стороны поделиться. — Спасибо, — Мэрилин пожала его руку. — А ты… сколько времени в программе? — Восемь месяцев. Бросил пить после того, как чуть не убил человека за рулём. — Он говорил просто, без самокопания. — Пишу книгу об этом. Может, поможет кому-то ещё. — Ты писатель? — Пытаюсь им быть. А ты чем занимаешься? Мэрилин на секунду запнулась. Что она могла сказать? Что снимается в кино? Что её лицо знает весь мир? — Я тоже пишу, — это не было ложью. — Автобиографию. Так началась их дружба. Том не знал, кто она такая, и это было освобождающе. Для него она была просто Норма — женщина с грустными глазами и добрым сердцем, которая боролась со своими демонами так же, как он со своими. Примирение с матерью В октябре Мэрилин решилась на то, что откладывала годами. Она поехала к матери в психиатрическую клинику «Рок-Хейвен» в Верхнем Голливуде. Глэдис Бейкер сидела у окна в своей комнате, глядя на осенний сад. В свои шестьдесят лет она выглядела старше — болезнь и лекарства наложили свой отпечаток. Но в тот день она была на удивление ясной. — Норма Джин? — неуверенно произнесла она, когда дочь вошла в комнату. Мэрилин остановилась у двери, сжимая в руках букет хризантем. Сколько лет она не видела мать? Три? Четыре? — Да, мама. Это я. Глэдис поднялась с кресла, шатаясь. Мэрилин бросилась к ней, помогая сесть обратно. — Ты так выросла, — прошептала Глэдис, касаясь лица дочери. — И так красива. Как твой отец. Они никогда не знали наверняка, кто был отцом Мэрилин. Глэдис работала в лаборатории кинокомпании, и у неё был роман с одним из сотрудников. Но болезнь стёрла многие воспоминания. — Мама, — Мэрилин взяла её руку. — Я хочу поговорить с тобой. О том, что было. И о том, что есть сейчас. Они говорили три часа. Глэдис рассказывала о своём детстве, о том, как в четырнадцать лет её изнасиловал сосед, о том, как она пыталась быть хорошей матерью, но голоса в голове становились всё громче. — Я боялась, что сделаю тебе больно, — плакала она. — Поэтому отдала в приёмные семьи. Думала, тебе будет лучше без сумасшедшей матери. Мэрилин обняла её, чувствуя, как в груди разрывается что-то, что болело всю жизнь. — Я всегда думала, что ты меня не любила, — призналась она. — Я любила тебя больше жизни. Именно поэтому и отпустила. — А я всю жизнь боялась стать такой же, как ты. Боялась безумия. Глэдис посмотрела на неё внимательно. — А ты не стала. Ты сильная. Сильнее меня. И умнее. — Я чуть не покончила с собой, мама. Месяц назад. Таблетки, алкоголь… Я была на грани. — Но ты здесь. Ты пришла ко мне. Значит, выбрала жизнь. Когда Мэрилин уезжала, Глэдис держала её за руку до последнего момента. — Приедешь ещё? — Конечно, мама. Теперь я буду приезжать каждую неделю. — И, Норма… — Глэдис улыбнулась слабо, но искренне. — Я горжусь тобой. Ты стала знаменитой актрисой. — Я стала Мэрилин Монро. А хочу быть Нормой Джин. — Тогда будь ею. Не для других — для себя. Венецианский триумф «Что-то должно случиться» был завершён в ноябре. Студия находилась в замешательстве — они заказывали лёгкую комедию с участием блондинки-дурочки, а получили психологическую драму о одиночестве, потерянных иллюзиях и втором шансе. На первом частном показе присутствовали только создатели фильма и несколько критиков. Мэрилин сидела в последнем ряду, впервые за годы боясь увидеть себя на экране. Но то, что она увидела, поразило её саму. На экране была не Мэрилин Монро — была Эллен Эйгар, живая, сложная, реальная женщина. В её игре не было ни капли той искусственной сексуальности, которая сделала её знаменитой. Была боль, надежда, мудрость. В сцене, где Эллен понимает, что её любовник никогда на ней не женится, Мэрилин-актриса смотрела на мир глазами всех покинутых женщин. В сцене танца, где стареющая хореографка пытается доказать, что ещё может быть красивой, каждое движение было пропитано отчаянием и достоинством одновременно. Когда свет зажгли, многие вытирали глаза. Джордж Кьюкор подошёл к Мэрилин. — Это лучшая работа в твоей карьере, — тихо сказал он. — Нет, — ответила она. — Это первая настоящая работа в моей карьере. Студия решила представить фильм на Венецианском кинофестивале. Мэрилин полетела в Италию, впервые за годы не боясь встречи с прессой. На пресс-конференции в палаццо дель Синема её встречали скептически. Мэрилин Монро на серьёзном кинофестивале? Многие ждали очередного фарса. Но женщина, которая сидела перед ними, была другой. Элегантное чёрное платье вместо вызывающих нарядов. Волосы, собранные в классический пучок. Речь — вдумчивая, искренняя. — Мисс Монро, — спросил итальянский критик, — что изменилось в вашем подходе к актёрскому мастерству? — Я перестала играть персонажа и начала им жить, — ответила она. — Раньше я думала, что актёрское мастерство — это умение притворяться. Оказалось, это умение быть честным. — Правда ли, что вы работали над фильмом бесплатно? — Правда. Некоторые вещи важнее денег. Возможность исправить ошибки. Возможность доказать себе, что ты можешь быть лучше, чем был. — А что насчёт вашей автобиографии? Мэрилин улыбнулась. — Книга выйдет в следующем году. Это будет честный рассказ о том, как найти себя, когда кажется, что ты уже потерян навсегда. Фильм получил главную награду фестиваля. Мэрилин стояла на сцене с призом в руках, и впервые награда была за актёрское мастерство, а не за внешность. Новая любовь После Венеции Мэрилин не спешила возвращаться в Лос-Анджелес. Она путешествовала по Европе — Париж, Рим, Лондон. Встречалась с писателями, художниками, режиссёрами. Впервые в жизни её воспринимали всерьёз как актрису, а не как секс-символ. В Париже она долго беседовала с Симоной де Бовуар о том, каково быть женщиной в мужском мире. В Риме — с Федерико Феллини о природе кино и иллюзий. В Лондоне — с Лоренсом Оливье о классическом театре. Но больше всего она скучала по группе поддержки, по простым, честным разговорам с людьми, которые боролись с теми же демонами. Вернувшись в декабре, первое, что она сделала — пошла на встречу группы. — Норма! — Том обнял её, как старого друга. — Мы скучали. Как путешествие? — Потрясающе. Но дома лучше. Они сидели в том же подвале церкви, пили тот же отвратительный кофе, но Мэрилин чувствовала себя как никогда спокойно. Здесь никого не интересовало, что она выиграла главную награду Венецианского фестиваля. Здесь важно было только одно — сколько дней трезвости. — Сто двадцать три дня без таблеток, — сказала она, когда дошла её очередь говорить. — И каждый день я думаю — а что, если завтра будет последним? Что я успею сделать? После встречи Том проводил её до машины. — Норма, можно спросить кое-что личное? — Конечно. — Ты замужем? У тебя есть кто-то? Мэрилин остановилась. За все месяцы знакомства Том ни разу не спрашивал о её личной жизни. — Нет. А что? — Просто… — он нервно поправил очки. — Я думал о тебе, пока ты была в отъезде. И понял, что влюбился. В твою честность. В то, как ты смеёшься. В то, как ты слушаешь других людей. Мэрилин смотрела на него — обычный мужчина, не красавец, не богач, не звезда. Просто человек с добрыми глазами и искренним сердцем. — Том, есть вещи обо мне, которых ты не знаешь… — Я знаю главное. Ты добрая. Ты честная. Ты борешься с тьмой и побеждаешь. Остальное не важно. — А если важно? А если я окажусь совсем не той, кем ты меня считаешь? Том взял её руки. — Норма, я полюбил не твоё прошлое. Я полюбил то, кем ты становишься. И если ты дашь мне шанс, я хочу идти рядом с тобой по этому пути. Откровение Они встречались месяц, прежде чем Мэрилин решилась открыться. Том был терпелив — не задавал вопросов о её работе, о том, откуда у неё деньги, почему она иногда исчезает на несколько дней. В январе 1963 года они ужинали в маленьком итальянском ресторанчике в Гринвич-Виллидж. Том читал ей отрывки из своего романа о войне во Вьетнаме, куда его отправили как военного корреспондента. — …и я понял тогда, что смерть — это не конец истории. Это просто другая глава. А история продолжается в тех, кто остался, — читал он. — Красиво, — сказала Мэрилин. — И правдиво. — Знаешь, — Том отложил рукопись. — Иногда мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. А иногда — что ты полная загадка. Ты говоришь о кино так, словно работала в индустрии. У тебя есть деньги, хотя ты не работаешь обычной работой. И люди иногда смотрят на тебя так странно на улице… Мэрилин долго молчала. Потом медленно сняла тёмные очки и платок, которым прикрывала волосы. Том побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. — О, Боже… Ты… — Меня зовут Мэрилин Монро. Том откинулся на спинку стула, как будто его ударили. — Мэрилин Монро. Актриса. Звезда. Ты… — Я та самая женщина, которая месяцами сидит рядом с тобой в подвале церкви и борется с зависимостью, — тихо сказала она. — Я та, которая плакала тебе в плечо, когда рассказывала о своём детстве. Я та, которая смеётся над твоими шутками и слушает твои истории о войне. — Но почему ты не сказала? Почему скрывала? Мэрилин взяла его руку. — Потому что впервые в жизни кто-то полюбил меня не за образ, а за то, кем я являюсь на самом деле. Ты полюбил Норму, а не Мэрилин. И Норма — это то, кем я хочу быть. — Я не понимаю. Ты знаменита, богата, красива… — Я была пленницей собственной славы. Куклой, которую дёргали за ниточки продюсеры, режиссёры, мужчины. Я чуть не покончила с собой, Том. Буквально. В августе прошлого года я глотала таблетки, запивая шампанским, и думала — вот и всё. — Что остановило тебя? — Не знаю. Может быть, понимание того, что у меня есть шанс стать настоящей. Что я могу прожить свою жизнь, а не жизнь, которую для меня придумали другие. Том долго молчал, переваривая услышанное. — Для меня ты всегда будешь Норма, — сказал он наконец. — Неважно, как тебя зовут для остального мира. — А если пресса узнает о нас? Если начнутся скандалы, преследования? — Тогда мы с этим справимся. Вместе. Автобиография Параллельно с новыми отношениями Мэрилин продолжала работу над книгой. Страница за страницей она восстанавливала свою настоящую историю — не ту легенду, которую создала пресса, а правду. «15 января 1963 Сегодня писала о первых годах в Голливуде. О том, как меня заставляли сниматься обнажённой для календаря. «Это искусство,» — говорил фотограф. «Это начало карьеры.» А на самом деле это было первым шагом к превращению меня в объект. В вещь, которую можно покупать и продавать. Я была молодой, голодной, напуганной. Жила в крошечной комнатке, ела бобы из банки. Когда предложили пятьдесят долларов за фотосессию, я согласилась. Не думала о последствиях. Не думала, что эти фотографии будут преследовать меня всю жизнь. Но теперь я понимаю — я не должна стыдиться своего прошлого. Я должна рассказать правду о том, что заставляет молодых женщин продавать своё тело за возможность выжить. О системе, которая превращает мечты в кошмар.» Она писала о своих фильмах — как студии намеренно выбирали для неё роли глупых блондинок, как режиссёры требовали «больше покачивания бёдрами» и «меньше мозгов в глазах». Как она мечтала играть Чехова и Ибсена, а ей предлагали только секс-комедии. «20 января 1963 Билли Уайлдер сказал обо мне: «У неё есть плоть и кровь, но нет мозгов.» Тогда это ранило. Сейчас я понимаю — он просто описывал образ, который сам же помог создать. Мэрилин Монро была задумана как женщина без интеллекта, потому что умная женщина пугает мужчин. Но я читала Достоевского между дублями «В джазе только девушки». Изучала технику Станиславского, пока остальные думали, что я просто красиво выгляжу в платьях. Я была намного умнее, чем позволяла показать.» Самые сложные главы были о мужчинах в её жизни. Мэрилин писала честно, без злобы, но и без приукрашивания. «О Джо ДиМаджио: Он хотел жениться на символе, а жить с домохозяйкой. Когда я стояла на решётке метро, и мне задувало платье, он видел не актрису, играющую сцену, а свою жену, которая показывает ноги миллионам мужчин. Он хотел спрятать меня в золотой клетке. А я задыхалась. О Артуре Миллере: Он влюбился в идею спасения падшей женщины. Думал, что своим интеллектом и благородством сделает из глупой блондинки серьёзную актрису. Но когда понял, что я и так умная, а проблемы мои намного сложнее, чем он предполагал, разочаровался. В его пьесе «После падения» я изображена как разрушительная сила. Возможно, так оно и было. Возможно, я разрушала его иллюзии о себе.» Новые проекты К февралю 1963 года восприятие Мэрилин в Голливуде кардинально изменилось. Венецианская награда и критические отзывы на «Что-то должно случиться» сделали своё дело. Продюсеры осаждали её предложениями, но теперь это были серьёзные драматические роли. Ингмар Бергман предлагал ей главную роль в «Персоне». Билли Уайлдер хотел снять её в драме о стареющей актрисе. Джон Хьюстон видел её в экранизации О’Нила. — Я больше не буду играть глупых блондинок, — сказала Мэрилин своему агенту Джорджу Часину. — Если это единственное, что мне предлагают, я лучше уйду из кино. — Норма, дорогая, — Часин был в панике. — Комедии приносят деньги. Драмы — это риск. — Джордж, мне тридцать шесть лет. У меня может не быть завтра. Я не потрачу оставшееся время на то, что убивает мою душу. Она выбрала проект, который казался самым рискованным и самым важным — независимый фильм молодого режиссёра Сидни Поллака о женщине, которая борется с алкогольной зависимостью и пытается наладить отношения со своей взрослой дочерью. — Почему именно этот фильм? — спросил Поллак на их первой встрече. — Потому что я знаю эту женщину изнутри, — ответила Мэрилин. — И потому что её история может помочь другим людям понять — зависимость не делает тебя плохим человеком. Она делает тебя больным человеком, который нуждается в помощи, а не в осуждении. Роль Рут Клаймер стала для Мэрилин испытанием. Это была женщина без грима, без красивых платьев, без попыток нравиться. Женщина, которая смотрела в зеркало и видела все свои шрамы. В одной из ключевых сцен Рут приходит к дочери и просит прощения за годы пьянства и пренебрежения. Мэрилин играла эту сцену, думая о своей матери, о всех женщинах, которые потерялись в своих зависимостях. — Я знаю, что была плохой матерью, — говорила она молодой актрисе, игравшей её дочь. — Я знаю, что причинила тебе боль. Но я хочу, чтобы ты знала — я любила тебя даже тогда, когда не могла показать это. Когда Поллак крикнул «Снято!», у половины съёмочной группы были мокрые глаза. Признание Тома В марте Том наконец увидел «Что-то должно случиться» — фильм вышел в широкий прокат в Америке. Он сидел в небольшом кинотеатре в Вест-Сайде, наблюдая, как женщина, которую любил, превращалась в совершенно другого человека на экране. — Боже мой, — сказал он после сеанса. — Ты невероятна. Мэрилин улыбнулась. — Спасибо. Впервые я не стыжусь своей работы. — Норма… Мэрилин… — он запнулся. — Как мне тебя называть? — Дома я Норма. Для работы — Мэрилин. Но самое главное — я одна и та же. Больше никаких масок. Они шли по улице, и люди узнавали её, показывали пальцем, просили автографы. Том видел, как это её утомляет. — Тяжело быть знаменитой? — Раньше было тяжело. Я думала, что должна соответствовать ожиданиям. Быть той Мэрилин, которую хотят видеть. Теперь я просто говорю «спасибо» и иду дальше. Их любовь адресована образу. А мне нужна любовь к настоящему человеку. — И у тебя она есть, — тихо сказал Том. В апреле Том сделал предложение. Никаких пышных церемоний — просто кольцо с небольшим бриллиантом и простые слова: — Норма, я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Хочу поддерживать тебя в трудные дни и радоваться с тобой в хорошие. Хочу, чтобы мы старели вместе и рассказывали внукам о том, как встретились в подвале церкви. Мэрилин плакала, когда говорила «да». Возвращение к матери Мэрилин сдержала обещание — каждую неделю ездила к матери. Постепенно Глэдис стала более ясной, словно присутствие дочери действовало на неё лучше любых лекарств. В мае они сидели в саду клиники, и Глэдис вдруг спросила: — Норма, ты счастлива? — Да, мама. Впервые в жизни — да. — А с мужчинами как дела? Мэрилин рассказала о Томе, показала обручальное кольцо. Глэдис взяла её руку. — Он любит тебя просто так? Не за красоту, не за славу? — Просто так. — Тогда держись за него. Такие встречаются раз в жизни. — Мама, — Мэрилин собралась с духом. — Я хочу забрать тебя отсюда. Есть новые лекарства, новые методы лечения. Мы можем найти место поближе ко мне… Глэдис покачала головой. — Дорогая, мне здесь хорошо. И потом — я боюсь причинить тебе боль. Болезнь не ушла. Она просто спит. — Но ты моя мама. Я должна заботиться о тебе. — Ты заботишься. Ты приезжаешь, ты прощаешь, ты любишь. Этого достаточно. Свадьба В июне Мэрилин и Том поженились. Скромная церемония в маленькой церкви в Коннектикуте, всего двадцать гостей — друзья из группы поддержки, несколько коллег Тома, Пола и Ли Стрэсберги. Мэрилин была в простом белом платье, без фаты, без толп фотографов. Том — в обычном сером костюме. Они писали друг другу клятвы сами. — Том, — читала Мэрилин, держа в руках листок бумаги. — Ты полюбил меня тогда, когда я не любила саму себя. Ты видел во мне человека, когда я видела только разрушенную куклу. Я обещаю быть с тобой честной всегда. Обещаю делить радости и печали. Обещаю никогда не забывать, что любовь — это не роль, которую играют, а жизнь, которую живут. — Норма, — читал Том. — Ты научила меня, что мужество — это не отсутствие страха, а способность идти вперёд несмотря на страх. Ты показала мне, что можно упасть на самое дно и всё равно подняться. Я обещаю быть твоей опорой, твоим другом, твоим партнёром во всём. Когда священник объявил их мужем и женой, в церкви не было ни одного сухого глаза. Выход автобиографии В сентябре 1963 года вышла автобиография Мэрилин «Две женщины во мне: История Нормы Джин и Мэрилин Монро». Книга стала сенсацией — не из-за скандальных подробностей, которых ожидали читатели, а из-за пронзительной честности. Мэрилин не жалела себя на страницах книги, но и не обвиняла других. Она писала о системе, которая превращает женщин в объекты потребления, о давлении красоты, о цене славы. «Мэрилин Монро была маской, которую я носила так долго, что почти забыла, кто под ней. Норма Джин была напугана и потеряна. Но где-то между ними была настоящая я — женщина, которая мечтала, боялась, любила, страдала. Эта книга — попытка найти её и показать миру.» Критики хвалили книгу за глубину и мужество. Феминистки видели в ней манифест о праве женщины контролировать свой образ. Обычные читатели находили в ней историю надежды. На презентации в Нью-Йорке журналист спросил: — Мисс Монро, не боитесь ли вы, что эта книга разрушит ваш имидж секс-символа? Мэрилин, элегантная в тёмно-синем костюме, улыбнулась. — Я надеюсь, что она его разрушит. Этот имидж был тюрьмой. Я хочу быть известна не как секс-символ, а как человек. Материнство В январе 1964 года Мэрилин узнала, что беременна. Ей было тридцать семь лет, и после нескольких выкидышей в прошлом она боялась поверить в это счастье. Том держал её за руку в кабинете врача, когда тот подтвердил беременность. — Всё будет хорошо, — шептал он. — На этот раз всё будет хорошо. Мэрилин сократила съёмочный график, отказалась от нескольких проектов. Здоровье ребёнка было важнее карьеры. В июле 1964 года родился Джеймс Харпер — здоровый мальчик с голубыми глазами матери и добрым выражением лица отца. Мэрилин держала сына на руках и плакала от счастья. — Привет, малыш, — шептала она. — Мама тебя так долго ждала. Новая глава К концу 1963 года, ровно через год после своего «воскрешения», Мэрилин подводила итоги. Она была замужем за человеком, который любил её настоящую. Ожидала ребёнка. Её автобиография стала бестселлером. Новый фильм с Поллаком получил восторженные отзывы критиков. Но главное — она чувствовала себя цельной. Норма Джин и Мэрилин Монро больше не воевали друг с другом. Они были одним человеком. 31 декабря 1963 года она сидела дома с Томом, рука лежала на едва заметном животике. На столе стояла чашка травяного чая вместо шампанского — алкоголь остался в прошлом навсегда. — О чём думаешь? — спросил Том, обнимая её. — О том, что год назад я хотела умереть. А сегодня не могу дождаться завтрашнего дня. — Что изменилось? Мэрилин долго молчала, подбирая слова. — Я поняла, что жизнь — это не роль, которую играют для других. Это история, которую пишешь для себя. И я наконец начала писать свою. За окном начинался фейерверк, приветствуя 1964 год. Мэрилин закрыла глаза и улыбнулась. У неё было будущее. У них было будущее. Наследие Мэрилин Монро прожила долгую и счастливую жизнь. После Джеймса у неё родились ещё две дочери — Глэдис (названная в честь матери) и Норма. Она снималась до пятидесяти лет, выбирая только значимые роли. Получила «Оскар» за роль в фильме Бергмана. Стала символом не сексуальности, а силы духа. Её автобиография была переведена на тридцать языков. Она создала фонд помощи женщинам с зависимостями. Читала лекции в университетах о природе славы и важности самопринятия. Том стал известным писателем. Их брак длился сорок лет, до самой смерти Мэрилин в 2003 году. На её могиле выгравированы простые слова: «Норма Джин Бейкер Харпер. Дочь, жена, мать, актриса, человек. Она нашла себя и показала путь другим.» А всё началось с одного дополнительного года — года, который научил её самому важному: никогда не поздно стать тем, кем ты должен быть.