Любовь Орлова - "Последний дубль"

Январь 1976 года. Москва. Глава первая. Зеркало времени Зеркало в гримерной «Мосфильма» отражало женщину, которую еще недавно называли королевой советского кино. Любовь Петровна медленно снимала с лица остатки грима — белила и румяна больше не могли скрыть следы болезни, а глаза, некогда сиявшие озорством и жизнелюбием, теперь хранили усталость прожитых лет и мудрость, которая приходит только на пороге вечности. Год назад врачи сказали — конец. Онкология четвертой стадии не щадила даже звезд. Профессор Петровский, главный онколог страны, лично объяснял диагноз, стараясь быть деликатным: «Любовь Петровна, у вас есть максимум полгода. Советую привести дела в порядок». Но судьба, словно режиссер непредсказуемого фильма, подарила ей дополнительные месяцы. Неожиданную отсрочку. Еще одну возможность сказать то, что не успела, спеть то, что осталось в сердце невысказанным. За окном кружил январский снег. Москва 1976 года казалась другой — более серой, более усталой. Брежнев правил уже одиннадцать лет, страна погружалась в то, что потом назовут застоем, но пока что это называлось стабильностью. Орлова помнила другие времена — революционный задор тридцатых, когда они с Григорием Васильевичем снимали «Веселых ребят», военное лихолетье, послевоенное восстановление. Вся история страны проходила через ее жизнь, как кинолента через проектор. — Любовь Петровна, — в дверь постучал молодой ассистент режиссера Коля Сергеев, только что окончивший ВГИК, — вас просят на площадку. Григорий Васильевич хочет прогнать сцену с оркестром еще раз. Орлова кивнула, поправляя парик. Некогда роскошные волосы теперь почти полностью выпали от химиотерапии. Врачи удивлялись — при таком диагнозе она не просто жила, но и работала. Каждый день приезжала на съемки, разучивала новые песни, репетировала танцевальные номера, хотя дыхания катастрофически не хватало. — Коля, — позвала она ассистента, который уже собирался уходить, — а скажи мне честно. Как я выгляжу? Не как больная старуха? Юноша покраснел. Он был из семьи партийных работников, привык к официозу и не знал, как отвечать на такие прямые вопросы. — Вы… вы прекрасно выглядите, Любовь Петровна. Как всегда. — Врать не надо, — улыбнулась она. — Я вижу себя в зеркале каждый день. Просто хочу понять — смогу ли я еще кого-то обмануть на экране? Заставить поверить, что передо мной не умирающая женщина, а героиня комедии? Коля растерялся окончательно. — Любовь Петровна, когда вы поете… когда играете… вы становитесь другой. Молодой. Красивой. Живой. Это… это магия какая-то. — Магия кино, — согласилась Орлова. — Самая сильная магия на свете. Она может воскрешать мертвых и убивать живых. Делать из обычных людей богов и превращать богов в обычных людей. Глава вторая. Воспоминания в ритме танго По дороге на съемочную площадку Орлова шла медленно, стараясь не показывать слабость. В коридорах «Мосфильма» пахло так же, как сорок лет назад — краской, клеем, пылью от декораций и мечтами. Здесь ничего не изменилось: те же высокие потолки, те же портреты классиков марксизма-ленинизма, те же мраморные бюсты режиссеров-основателей. Она остановилась возле стенда с фотографиями. Там висели кадры из всех ее фильмов — от «Веселых ребят» до «Светлого пути». Молодая, сияющая, полная жизни Люба смотрела с черно-белых снимков. «Странно, — подумала Орлова, — как будто это другой человек. Как будто я смотрю на свою младшую сестру, которой больше нет на свете». — Любаша! Она обернулась. К ней торопился Леонид Утесов — постаревший, сгорбившийся, но все еще сохранивший в глазах искорку того мальчишки из Одессы, который когда-то покорил всю страну джазом и обаянием. — Леня! — Они обнялись, и Орлова почувствовала, как у старого друга дрожат руки. — Что ты здесь делаешь? — Да так, заехал к Грише. Услышал, что вы тут снимаете юбилейную версию «Веселых ребят». Решил поглядеть, как дела. А главное — на тебя посмотреть. Утесов внимательно вглядывался в ее лицо, и Орлова видела, что он все понимает. Они знали друг друга слишком долго, чтобы строить иллюзии. — Плохо выгляжу? — спросила она прямо. — Устала очень, — ответил он честно. — Но все равно красавица. Помнишь, как мы с тобой танцевали танго в «Веселых ребятах»? Ты тогда наступила мне на ногу, а потом сказала: «Леня, в танго ошибок не бывает, бывают импровизации». — Помню. Мне тогда было двадцать четыре года. Я была уверена, что жизнь — это бесконечный праздник, а я — его главная звезда. — А разве не так и было? — Утесов улыбнулся. — Люба, ты была звездой. И остаешься ею. — Звезды гаснут, Леня. — Звезды превращаются в созвездия. И светят вечно. Они дошли до павильона, где шли съемки. Григорий Александров стоял возле камеры и что-то объяснял оператору. Увидев Орлову, он тут же бросил все дела и поспешил ей навстречу. За сорок лет совместной жизни и работы они научились понимать друг друга без слов. Александров видел, как тяжело ей дается каждый шаг, каждое дыхание, но не позволял себе жалости. Он знал — жалость убьет ее быстрее болезни. — Готова к репетиции? — спросил он деловито. — А разве я была когда-нибудь не готова? — улыбнулась она, и на мгновение в ее глазах вспыхнула прежняя искра. Глава третья. Репетиция жизни Съемочная площадка представляла собой точную копию декораций из «Веселых ребят» 1934 года. Тот же джаз-оркестр, те же костюмы, та же атмосфера беззаботного веселья. Только музыканты постарели — многие из тех, кто играл в оригинальном фильме, уже умерли, их заменили сыновья и ученики. Дирижер Модест Табачников, которому уже было за семьдесят, поднял палочку. Заиграла музыка — та самая, что сорок лет назад заставляла всю страну танцевать и петь. «Сердце, тебе не хочется покоя…» Орлова встала в центр декорации. Камера еще не работала — это была просто репетиция, прогон. Но стоило зазвучать знакомой мелодии, как произошло чудо. Болезнь отступила, годы исчезли, усталость растворилась. Она была снова той самой Любой из «Веселых ребят» — молодой, дерзкой, влюбленной в жизнь. Голос окреп, движения стали увереннее. Весь съемочный павильон замер, завороженный происходящим. Даже видавшие виды осветители и звукооператоры отложили свои дела и смотрели на нее, как на явление. — Я с детства помню этот мотив, — пела Орлова, и слова песни звучали теперь по-другому, наполненные новым смыслом. — В нем радость солнечного лета, / Цветущих яблонь аромат… Александров стоял, не в силах оторвать взгляд от жены. Сорок лет брака, тысячи часов репетиций, сотни съемочных дней — но такой он ее не видел никогда. Словно она светилась изнутри каким-то особенным светом. — Удивительно, — тихо сказал стоявший рядом Утесов. — Смертельно больной человек, а поет так, будто только что родилась. — Она не человек на сцене, — ответил Александров. — Она — сама музыка. Само искусство. Поэтому и живет вопреки всем диагнозам. Песня закончилась. Орлова поклонилась — по привычке, хотя это была всего лишь репетиция. Аплодисменты грянули стихийно. Хлопали все — от режиссера до последнего статиста. — Еще раз! — крикнул кто-то из музыкантов. — Еще! Еще! — подхватили остальные. Но Орлова покачала головой. Она чувствовала, как силы покидают ее. Чудо длилось ровно столько, сколько звучала песня. Теперь болезнь возвращалась, напоминая о себе болью в груди и одышкой. — На сегодня хватит, — сказал Александров, понимая состояние жены. — Завтра снимаем. Но к нему подошла молоденькая девушка — статистка, играющая одну из отдыхающих на курорте. Орлова узнала ее — это была Алла Пугачева, которой прочили большое будущее на эстраде. — Любовь Петровна, — сказала она робко, — можно вопрос? Как вы… как вам удавалось всегда оставаться собой? В любой роли, в любой песне — это всегда была именно ваша душа, а не чужая маска. Орлова внимательно посмотрела на девушку. Высокая, яркая, с необычной внешностью и горящими глазами. В ней чувствовалась та же жажда сцены, то же желание нести людям радость, которое когда-то двигало самой Орловой. — Присядь, девочка, — сказала она, указывая на стул рядом с собой. — Как тебя зовут? — Алла. Алла Пугачева. — Красивое имя. Аллочка, ты спрашиваешь, как оставаться собой? А знаешь, в чем секрет? Нужно не играть роль, а жить ею. Каждая песня, каждый образ — это не притворство, это откровение. Когда я пою «Сердце, тебе не хочется покоя», я не изображаю женщину, которой не хочется покоя. Я действительно становлюсь этой женщиной. Со всеми ее радостями, болями, мечтами. — Но как научиться этому? — Никак. Это либо есть, либо нет. Это как любовь — ее нельзя вызвать усилием воли. Она либо приходит сама, либо не приходит вовсе. Но если она пришла… — Орлова взяла руку девушки в свои ладони. — Если она пришла, береги ее. И никогда не предавай. Даже если будет очень трудно. Даже если будет казаться, что проще сдаться. — А вам когда-нибудь хотелось сдаться? Орлова задумалась. В голове мелькали картины прошлого — репрессии тридцатых, когда исчезали друзья и коллеги, война, когда она выступала в госпиталях перед ранеными, послевоенные трудности, творческие неудачи, болезнь… — Часто, — призналась она. — Особенно в последний год. Когда узнала диагноз. Мне хотелось лечь и не вставать. Просто ждать конца. Но знаешь, что меня останавливало? — Что? — Музыка. Она звучала во мне, требовала выхода. И я поняла — пока я могу петь, я живу. А пока я живу, я должна петь. Для себя, для людей, для тех, кто придет после меня. Искусство — это эстафета. Мы получаем ее от предыдущих поколений и передаем следующим. И нельзя обрывать эту цепочку. Алла слушала, широко открыв глаза. В них читалась жадность — жадность к знаниям, к опыту, к пониманию того, что такое настоящее искусство. — Любовь Петровна, а можно я буду приходить к вам? Учиться? — Аллочка, — улыбнулась Орлова, — учиться нужно не у меня. Учиться нужно у жизни. У людей, которые приходят на твои концерты. У своего сердца, которое подскажет, правильно ты поешь или нет. А я… я скоро уйду. И останутся только пластинки да фильмы. — Не говорите так! — Почему? Смерть — это не страшно. Страшно прожить жизнь впустую. А я… — она оглядела съемочную площадку, где рабочие убирали декорации, — я прожила ее не зря. Я дарила людям радость. И буду дарить, даже когда меня не станет. Глава четвертая. Ночные разговоры Вечером Орлова сидела в своей квартире на Малой Дмитровке. Квартира была скромной — три комнаты, обставленные добротной, но простой мебелью. На стенах висели фотографии — она с Утесовым, с Александровым, с Эйзенштейном, с Дунаевским, кадры из всех ее фильмов. Целая эпоха советского кино, запечатленная в черно-белых снимках. Григорий Васильевич сидел в кресле напротив, читая сценарий завтрашних съемок. Очки съехали на кончик носа, седые волосы растрепались. Он постарел за последний год не меньше, чем она — болезнь жены сказывалась и на нем. — Гриша, — позвала она. — М-м-м? — он не поднял головы от сценария. — А помнишь, как мы познакомились? Теперь он оторвался от бумаг и посмотрел на нее внимательно. — 1929 год. Театр Мейерхольда. Ты играла в «Клопе» Маяковского. Я пришел с Эйзенштейном — мы тогда вместе работали над «Октябрем». Ты была… — он улыбнулся воспоминанию, — ты была как маленький ураган на сцене. Такая энергия исходила от тебя, что зрительный зал буквально электризовался. — А ты подошел ко мне после спектакля и сказал… — «Девушка, а не хотели бы вы сниматься в кино?» — договорил он. — И ты рассмеялась и ответила: «Молодой человек, это самая банальная фраза для знакомства, какую я когда-либо слышала». — И ты так растерялся! — засмеялась Орлова. — Покраснел до корней волос. А потом сказал: «Но я действительно режиссер». И показал удостоверение. — А ты все равно не поверила. Сказала, что удостоверения легко подделать. — Зато поверила, когда ты начал рассказывать о своих планах. О том, каким должно быть советское кино. О том, что искусство должно нести людям радость, а не только идеологию. Помнишь? Александров отложил сценарий и подошел к ней. Сел на подлокотник кресла, в котором она сидела. — Конечно, помню. Мы просидели в том кафе на Тверской до утра. Ты тогда сказала: «Если вы действительно можете снять фильм, который заставит всю страну петь и танцевать, то я готова в нем играть». — И мы сняли. Не один. И действительно заставили страну петь. — Любочка… — голос его стал серьезным. — Ты не жалеешь? О чем-нибудь в нашей жизни? Она задумалась. Сорок пять лет вместе. Работа, слава, взлеты и падения, болезни, потери друзей, изменения в стране и в себе… — Жалею, что у нас не было детей, — сказала она тихо. — Все отдавали кино. Все время посвящали съемкам, гастролям, работе. А дети… дети остались только на экране. — Но разве мы не были счастливы? — Были. По-своему. Но иногда, особенно сейчас, думаю — а что останется после нас? Пластинки сотрутся, пленка выгорит, а детей, которые помнили бы наши голоса, наши лица, наши привычки, у нас нет. — Останется другое, — сказал он, гладя ее по волосам. — Останется то, что мы дали людям. Радость, надежда, вера в то, что жизнь прекрасна. Помнишь, сколько писем мы получали во время войны? Солдаты писали, что наши песни помогают им выживать. Что они напевают «Широка страна моя родная» в окопах и чувствуют себя сильнее. — Помню. И письма от детей, которые хотели стать артистами. И от стариков, которые в восьмидесят лет учились танцевать под наши мелодии. Телефон зазвонил, прервав их разговор. Александров поднял трубку. — Алло? Леонид Осипович? Да, конечно, она дома… Люба, тебя Утесов. Орлова взяла трубку. — Леня? — Люба, не спишь еще? Я тут дома сижу, старые записи перебираю. Нашел нашу запись «Песни о Родине» тридцать седьмого года. Помнишь, как мы ее записывали? — Конечно, помню. Ты тогда настоял, чтобы я пела не академично, а по-народному. «Широка страна моя родная» должна звучать как колыбельная, говорил ты. — И была права. Эта песня стала народной именно потому, что в ней была душа, а не техника. Люба, я сегодня на тебя смотрел и думал — как же нам повезло, что мы жили в одно время. Что работали вместе. — Леня, а ты не боишься умирать? Вопрос повис в трубке. Утесов долго молчал. — Боюсь, — сказал он наконец. — Очень боюсь. Но не смерти. Боюсь, что забудут. Что через двадцать-тридцать лет молодежь не будет знать, кто такие Утесов, Орлова, Александров. Что наши песни покажутся им старомодными. — А может, и хорошо? — тихо сказала Орлова. — Может, каждое поколение должно иметь свою музыку, своих кумиров? Мы же не поем песни девятнадцатого века. — Поем. «Калинка», «Катюша», романсы… Настоящая музыка не стареет, Люба. Она просто ждет своего времени, чтобы зазвучать снова. — Ты думаешь, наши песни переживут нас? — Уверен. Потому что в них есть то, что не подвластно времени — любовь к жизни. И пока люди будут хотеть жить, радоваться, любить, наши песни будут нужны. После разговора с Утесовым Орлова еще долго не могла заснуть. Она встала, подошла к окну. Москва спала под снегом. Редкие прохожие торопились по своим делам, где-то горели окна в домах — люди жили своими жизнями, радовались и страдали, влюблялись и расставались, рождали детей и хоронили родителей. «И для всех них, — подумала она, — наша музыка была частью жизни. Саундтреком к их собственным фильмам. Когда они были счастливы, они напевали наши песни. Когда им было грустно, они тоже включали наши пластинки. Мы стали частью их душ». Эта мысль согревала сильнее всех лекарств. Глава пятая. Последний урок На следующий день съемки начались рано утром. Орлова приехала на «Мосфильм» одной из первых — не спалось, и она решила не тратить время в постели. В гримерной ее ждал букет белых роз и записка: «Для самой прекрасной актрисы советского кино. Ваш поклонник, Иван Пырьев». Пырьев был ее первым режиссером после Александрова, человеком, который снял ее в «Свинарке и пастухе» и «Кубанских казаках». Старый соперник и старый друг одновременно. — Иван Александрович здесь? — спросила она у гримера. — Вчера приезжал. Сказал, что хочет посмотреть на съемки, но не желает мешать. Оставил цветы и уехал. Орлова улыбнулась. Даже в семьдесят лет Пырьев оставался галантным кавалером и дипломатом. Он понимал, что присутствие постороннего режиссера на площадке может создать напряжение, но не мог не выразить свое восхищение. Грим в этот день лег особенно удачно. Гример Анна Ивановна, работавшая с Орловой уже двадцать лет, превзошла саму себя. Лицо актрисы засияло молодостью, а глаза приобрели тот особый блеск, который когда-то свел с ума миллионы зрителей. — Анночка, — сказала Орлова, разглядывая себя в зеркале, — вы чудесница. Почти как в тридцать лет выгляжу. — Любовь Петровна, — серьезно ответила гример, — я только подчеркиваю то, что есть. А у вас красота внутренняя, она с возрастом не исчезает, а становится глубже. На площадке их ждал сюрприз. Александров объявил, что сегодня они будут снимать особую сцену — финальную песню, которой не было в оригинальном фильме. Специально для юбилейной версии композитор Исаак Дунаевский написал новую мелодию на стихи Василия Лебедева-Кумача. — Как называется песня? — спросила Орлова. — «Время не властно над песней», — ответил Александров. Орлова прочитала текст и почувствовала, как сердце сжалось. Стихи были написаны словно специально для нее, для этого момента: Время не властно над песней, Годы проходят, как сон, Но в каждом сердце воскреснет Юности звонкий закон… — Гриша, — тихо сказала она, — это же… это же обо мне написано. — О нас всех, — ответил он. — О том поколении, которое создавало советское кино. О том времени, когда мы были молодыми и верили, что можем изменить мир. — И изменили? — Попытались. А результат… результат пусть судят другие. Репетиция прошла гладко. Орлова пела, и каждое слово отзывалось в ней болью и радостью одновременно. Это действительно была песня-завещание, песня-прощание с профессией, с жизнью, с эпохой. Во время перерыва к ней подошла Алла Пугачева. — Любовь Петровна, вчера я всю ночь думала о наших разговорах. И поняла — я хочу быть не просто певицей. Я хочу быть такой, как вы. Чтобы мои песни остались в сердцах людей навсегда. — Аллочка, — ласково сказала Орлова, — это правильное желание. Но помни — настоящее искусство требует жертв. Нужно быть готовой отдать ему всю себя без остатка. — Я готова. — Сейчас тебе кажется, что готова. А когда придется выбирать между личным счастьем и сценой? Между семьей и гастролями? Между покоем и творческим поиском? — Не знаю, — честно призналась девушка. — Никто не знает заранее. Я тоже не знала. Просто шла вперед, слушала свое сердце. И оно привело меня туда, где я должна была быть. — А вы жалеете о своих выборах? Орлова задумалась, глядя на молодое лицо девушки, полное надежды и амбиций. — Знаешь, есть одна история, — сказала она наконец. — В тридцать седьмом году меня хотели арестовать. Тогда многих артистов забирали. Мейерхольда расстреляли, Михоэлса убили, даже Утесову грозила опасность. А меня… меня спасла популярность. Сталин лично сказал: «Орлову не трогать. Народ ее любит». Алла слушала, затаив дыхание. — И вот я думала тогда — может, лучше было бы уехать? В Америку, в Европу? Там я могла бы спокойно петь, не оглядываясь на политику. Но знаешь, что меня остановило? — Что? — Ответственность. Перед людьми, которые ждали моих фильмов. Перед страной, которая меня вырастила. Перед искусством, которое нельзя было предавать. И я осталась. И не жалею. — Даже сейчас? Когда… — Даже сейчас, — твердо сказала Орлова. — Потому что я прожила честную жизнь. Пела то, во что верила. Играла тех, кого понимала. И если завтра меня не станет, я уйду с чистой совестью. Разговор прервал голос Александрова: — Готовимся к съемке! Финальная сцена! Глава шестая. Прощальный дубль Камера была настроена, свет выставлен, музыканты заняли свои места. В павильоне стояла особая тишина — все понимали, что происходит что-то важное, возможно, историческое. Орлова встала в центр декорации. На ней было то же белое платье, что и в оригинальных «Веселых ребятах», только теперь оно казалось не костюмом, а саваном. Саваном из света и музыки. — Мотор! — крикнул Александров. Дунаевский поднял дирижерскую палочку. Оркестр заиграл вступление к «Время не властно над песней». Мелодия была новой, но в ней слышались отголоски всех песен, которые когда-либо пела Орлова — от «Сердце, тебе не хочется покоя» до «Песни о Родине». Орлова открыла рот и… замолчала. В горле встал ком, слезы подступили к глазам. На мгновение показалось, что она не сможет петь. — Стоп! — крикнул Александров. — Перерыв пять минут! Он подошел к жене, взял ее за руку. — Что случилось? — Гриша, — шепнула она, — я не могу. Эта песня… она как приговор. Как будто я пою на собственных похоронах. — Любочка, — он обнял ее, — если ты не хочешь, мы можем снять другую сцену. Или вообще закончить на сегодня. Орлова покачала головой. — Нет. Я должна спеть ее. Для себя, для тебя, для всех, кто меня любил. Это моя последняя песня, и она должна прозвучать. Она выпрямилась, вытерла слезы, поправила прическу. — Давай еще раз. — Мотор! На этот раз все получилось. Орлова запела, и ее голос зазвучал с такой силой и чистотой, что казалось, будто время действительно повернулось вспять. Она была молодой и вечной одновременно, смертной и бессмертной, человеком и символом. Время не властно над песней, Годы проходят, как сон, Но в каждом сердце воскреснет Юности звонкий закон. Пусть поседеют актеры, Пусть разойдутся пути, Но будут жить наши хоры В тех, кто идет впереди. По щекам многих присутствующих текли слезы. Даже суровые осветители и операторы не могли сдержать эмоций. А Александров стоял за камерой и понимал — он снимает не просто сцену из фильма. Он снимает историю. Он снимает конец эпохи. Верьте, друзья мои, верьте — Смерти на свете нет! Каждая радость и горе Станут мелодией лет. Песня закончилась. Орлова замерла в финальной позе, руки раскинуты в стороны, лицо поднято к свету. Тишина длилась целую вечность. — Снято! — тихо сказал Александров. Аплодисменты взорвались как гром. Все встали, хлопали не переставая. Орлова кланялась, улыбалась, но чувствовала, как ноги подкашиваются от усталости. К ней подбежала Алла Пугачева, обняла, прошептала на ухо: — Спасибо. За урок. За пример. За то, что показали, какой должна быть настоящая артистка. — Аллочка, — ответила Орлова, — теперь твоя очередь. Твое время. Пой для людей так, как я пела. С душой, с сердцем, с любовью. Глава седьмая. Последние страницы Съемки «Веселых ребят-76» закончились в конце февраля. Орлова приходила на павильон каждый день, даже когда снимались сцены без ее участия. Она просто сидела в кресле и наблюдала за работой. «Мосфильм» стал для нее вторым домом, а съемочная группа — второй семьей. В марте начался монтаж. Орлова настояла на том, чтобы присутствовать при каждом этапе работы. Она хотела видеть, как ее последний фильм обретает окончательную форму. — Люба, — сказал Александров, когда они смотрели отснятый материал, — ты должна знать. Этот фильм получился… особенным. Не просто кино. Это документ времени. Свидетельство эпохи. — Хорошо это или плохо? — Это правда. А правда всегда хорошо. В апреле состоялся закрытый просмотр для узкого круга. Пришли Утесов, Пырьев, Герасимов, Юткевич — все, кто создавал советское кино в тридцатые-сороковые годы. Пришли и молодые — студенты ВГИКа, начинающие актеры и режиссеры. Фильм смотрели в полной тишине. Когда на экране прозвучала финальная песня Орловой, в зале не было ни одного человека с сухими глазами. После просмотра к Орловой подошел Сергей Герасимов. — Люба, — сказал он, — я снимаю кино уже сорок лет. Видел многое. Но такого исполнения… такой правды… я не видел никогда. Ты спела не песню. Ты спела свою жизнь. — Может быть, — улыбнулась она. — А может, жизнь и есть песня. Длинная, сложная, с разными куплетами. Но обязательно со счастливым финалом. В мае Орлова почувствовала, что силы окончательно покидают ее. Она почти не вставала с постели, но продолжала принимать посетителей. К ней приходили коллеги, поклонники, журналисты. Каждый хотел услышать что-то важное, получить частичку ее мудрости. Алла Пугачева приходила почти каждый день. Они подружились за время съемок, и Орлова видела в молодой певице себя в юности — такую же амбициозную, талантливую, жаждущую сцены. — Любовь Петровна, — сказала Алла во время одного из визитов, — я получила предложение записать альбом. Хочу включить туда одну из ваших песен. Можно? — Какую? — «Сердце, тебе не хочется покоя». Но в современной обработке, в своем стиле. Орлова задумалась. Идея переосмысления классики молодыми исполнителями была спорной. Многие считали это святотатством. — Аллочка, — сказала она наконец, — если ты споешь ее с душой, если вложишь в нее свою правду, свою боль, свою радость — пой. Песня должна жить, развиваться, находить новых исполнителей. Только не забывай — это не просто набор слов и нот. Это чья-то жизнь, чье-то сердце. — Я помню. И спою так, чтобы вы гордились. В июне к Орловой пришли внуки — дети ее племянницы. Маленькие, любопытные, они не понимали, кто такая их знаменитая тетя, но чувствовали что-то особенное в ее присутствии. — Тетя Люба, — спросила пятилетняя Машенька, — а правда, что ты умеешь летать? — Почему ты так думаешь? — Мама сказала, что ты звезда. А звезды же летают по небу. Орлова рассмеялась — впервые за много месяцев. — Знаешь, Машенька, — сказала она, — может быть, и правда умею. Когда пою, мне кажется, что лечу. Высоко-высоко, над всеми проблемами, над всей болью. Там, где живет настоящая музыка. — А можешь научить меня? — Обязательно научу. Когда подрастешь. Приходи ко мне во сне, и я покажу тебе, как летают песни. Глава восьмая. Финал В июле 1976 года состоялась премьера «Веселых ребят-76». Орлова не смогла прийти — она была слишком слаба. Но фильм посмотрели миллионы зрителей по всему Советскому Союзу. Реакция была необыкновенной. Люди плакали в кинотеатрах, аплодировали экрану, пели вместе с Орловой. Критики писали о «феномене бессмертного искусства», о «торжестве духа над плотью», о «последнем гимне великой эпохи». Александров читал Орловой рецензии: — Слушай, что пишет Юренев: «Любовь Орлова в своем последнем фильме достигла вершин, которые казались недостижимыми. Она не играет — она живет на экране последней, самой честной жизнью». — А что пишут обычные люди? — спросила Орлова. Александров достал пачку писем. Их приходили сотни каждый день. — «Дорогая Любовь Петровна! Вчера смотрел ваш новый фильм и плакал как ребенок. Мне семьдесят лет, я прошел войну, видел многое, но ваша песня проникла прямо в душу. Спасибо вам за все радостные годы. Ветеран Иван Петрович Смирнов». — Еще, — попросила Орлова. — «Любимая Любовь Петровна! Я студентка, мне двадцать лет. Ваши фильмы я смотрела еще ребенком, но только сейчас поняла, какая вы великая артистка. Хочу стать такой же. Учусь в театральном институте и каждый день думаю — а как бы это сыграла Орлова? Будьте здоровы и счастливы. Ваша Светлана». — И еще одно: «Любовь Петровна! Мы с женой познакомились в кинотеатре на вашем фильме «Цирк» в 1936 году. Поженились, вырастили детей, а теперь внуков водим на ваши картины. Вы — музыка нашей любви. Семья Соколовых». Орлова слушала и плакала. Не от горя — от счастья. Она понимала, что прожила жизнь не зря. В августе к ней пришел врач — тот самый профессор Петровский, который год назад поставил страшный диагноз. — Любовь Петровна, — сказал он, осмотрев пациентку, — это просто невероятно. При вашем диагнозе люди не живут больше полугода. А вы… — А я пела, — улыбнулась Орлова. — Может, в этом секрет? — Возможно. Медицина не знает всех законов человеческого организма. Воля к жизни, цель, творчество — все это сильнейшие лекарства. — Доктор, а сколько мне еще? Петровский честно покачал головой. — Не знаю. Возможно, дни. Возможно, недели. Организм работает на последних резервах. — Хорошо. Значит, нужно использовать это время правильно. Последние недели Орлова провела дома, в кругу самых близких людей. Приходили Утесов, коллеги по театру и кино, родственники. Каждый хотел попрощаться, сказать что-то важное. Алла Пугачева принесла запись своей версии «Сердце, тебе не хочется покоя». Орлова слушала с закрытыми глазами. — Хорошо, — сказала она когда песня закончилась. — По-своему, но хорошо. Ты нашла в ней что-то свое, не копировала меня. Это правильно. — Любовь Петровна, а что вы чувствуете, когда слушаете свои старые записи? — Ностальгию. И гордость. Я была молодой, красивой, полной сил. Но самое главное — я была счастливой. Я делала то, что любила, и это чувствовалось в каждой ноте. В сентябре Орлова перестала вставать с постели. Силы покидали ее, но сознание оставалось ясным. Она диктовала Александрову письма поклонникам, давала последние интервью, говорила с близкими о том, что было важно. — Гриша, — сказала она мужу однажды вечером, — не горюй, когда меня не станет. Я уходу счастливой. Я успела сказать всё, что хотела сказать. — Люба… — Не надо. Мы оба знали, что этот день придет. Главное — мы прожили его вместе. Сорок пять лет. Это много для артистов. — А что ты хочешь, чтобы написали на памятнике? Орлова задумалась. — «Она пела для людей». Больше ничего не нужно. 15 января 1975 года — ровно через год после того рокового диагноза — Любовь Петровна Орлова скончалась во сне. Рядом с ней был Александров, в комнате тихо играла музыка Дунаевского. Похороны стали событием всесоюзного масштаба. Проститься с великой актрисой пришли тысячи людей. Гроб несли на руках от Малой Дмитровки до Новодевичьего кладбища. Всю дорогу звучали ее песни — люди пели хором, превращая траурную процессию в торжественный концерт памяти. На гражданской панихиде выступили Утесов, Герасимов, Юткевич. Но самые теплые слова сказал простой рабочий завода «Серп и Молот» Василий Иванович Кузнецов: — Любовь Петровна была не просто артисткой. Она была совестью нашего времени. Когда нам было трудно, мы слушали ее песни и верили, что все будет хорошо. Когда нам было радостно, мы пели вместе с ней. Она научила нас не сдаваться, любить жизнь, быть лучше. Спасибо ей за это. Алла Пугачева положила на гроб букет белых роз и тихо спела «Время не властно над песней» — последнюю песню Орловой из «Веселых ребят-76». На следующий день «Правда» опубликовала некролог: «Скончалась Любовь Петровна Орлова — выдающаяся советская актриса, народная артистка СССР, лауреат Сталинской премии. Ее искусство дарило радость миллионам советских людей и навсегда останется в истории отечественного кино». Но настоящим некрологом стали очереди в кинотеатры, где шли ретроспективы ее фильмов. Люди снова и снова смотрели «Веселых ребят», «Цирк», «Волгу-Волгу», «Светлый путь». И каждый раз аплодировали экрану, на котором сияла вечно молодая, вечно жизнерадостная Люба Орлова. Эпилог Прошло сорок лет. СССР больше не существует, изменилась страна, изменились люди, изменилось кино. Но песни Любови Орловой по-прежнему звучат на радио, ее фильмы показывают по телевидению, ее имя помнят и любят. Алла Пугачева стала народной артисткой, «примадонной российской эстрады». В каждом интервью она вспоминает свою встречу с Орловой и говорит: «Она научила меня главному — быть честной на сцене. Не играть чувства, а переживать их». В Москве на Малой Дмитровке, в доме, где жила Орлова, открыт музей. Каждый день сюда приходят люди разных поколений — от ветеранов войны до школьников. Все они хотят прикоснуться к истории, увидеть, как жила великая актриса. А на Новодевичьем кладбище, на могиле Любови Петровны Орловой, всегда лежат свежие цветы. На памятнике высечены слова, которые она сама выбрала: «Она пела для людей». И это — правда. Самая честная и простая правда о женщине, которая превратила свою жизнь в песню, а песню — в бессмертие. Время действительно не властно над песней. И пока в мире есть любовь, надежда и вера в прекрасное, будут звучать мелодии Любови Орловой — светлые, радостные, вечные, как сама жизнь. КОНЕЦ Автор выражает благодарность всем, кто сохраняет память о великих артистах прошлого и передает ее новым поколениям. Любовь Орлова умерла в 1975 году, но в этой главе ей дарован еще один год жизни — год, который она использовала для последнего творческого подвига и прощания с искусством, которому посвятила всю себя.