Часть 2. Локвуд. Белый

Локвуд всегда плохо запоминал цвета стен, пола, мебели в комнатах, являвших собой центр призрачной активности. Он не помнил ни вполне обыденных цветов, ни цветов из ряда вон, будь это хоть кричащий малиновый диван, яркий до рези в глазах. Для него все было проще некуда. Для него все было белым. Цвета посмертного свечения. Даже если светилось лишь пятно на полу или кровати, для Локвуда вся комната так или иначе была залита молоком — отсветом от самого свечения. Иногда оно было сильнее, иногда слабее, иногда — настолько слепящее, что без солнечных очков не раскроешь глаз. Все зависело от силы источника, времени, прошедшего с момента ключевого события, и наверняка от кучи других, не таких существенных факторов. Однако вне зависимости от предполагаемой сложности расследуемого случая, солнечные очки Локвуд с собой носил всегда, на всякий случай. Вот только он совсем запамятовал, когда в последний раз ими пользовался. Наверное, от усталости. Он определенно использовал их на днях… С таким графиком сна память стала ни к черту. На последнем задании, правда, пришлось вглядываться, чтобы различить едва мерцающее белесое пятно, но то был луркер — слабый и неопасный гость первого типа, было бы странно, обладай его источник мощным посмертным свечением. А Локвуд просто устал. С ним все нормально. Ну и что, что ему уже почти двадцать и что щетину сбривать приходится почти каждое утро. С ним все нормально. И Люси зря беспокоится… — Земля вызывает Энтони Локвуда, — негромко, чтобы ненароком не напугать, произнесли над ухом. Перед лицом несколько раз пронеслась рука Люси, облаченная в перчатку, а потом и сама ее обладательница появилась в поле зрения, выйдя из-за его спины. — Прости, я задумался, — произнес Локвуд, чуть улыбнувшись. — Что у нас? — У нас температура падает, — ответил за Люси Джордж, не отрывая взгляда от термометра на запястье. — Стремительно. Было пятнадцать градусов, уже почти десять… Локвуд бросил взгляд на разложенные на полу цепи и сказал: — Ну, мы готовы встретить гостя, если он желает показаться, — он выдохнул, и под его носом тут же распустился цветок из белого пара. — Если что-то пойдет не так — все в круг. Люси, ты слышишь что-нибудь? Она нахмурилась, сосредотачиваясь. Локвуд знал, что ее саму эта привычка раздражала, он же находил ее довольно милой. — Плач, — наконец сообщила Люси и прикрыла глаза. — Далекий. Не могу понять, чей, но не детский. И он приближается. — Миазмы начались, — добавил Джордж, чавкая мятной конфетой. — Мы определенно в той комнате, дело за малым… Какие-нибудь идеи по поводу источника? Локвуд снял с пояса рапиру и осмотрелся, неосознанно хмурясь и прищуриваясь. Что-то размыто мерцало в дальнем углу, сияющее пятно насмешливо выглядывало из-за занавески, но с тем уже успехом оно могло быть и светом Луны, смотревшей прямо в окно, а не посмертным свечением. Локвуд отвел взгляд, и в боковом зрении картина стала ярче — теперь он был уверен, что сияние было мистическим. — Это мужской плач, — вдруг заговорила Люси. — Он уже совсем близко… Теперь я еще слышу шарканье ног, будто кого-то волочат сюда силой, и невнятный шепот между всхлипами. Похоже, скоро будет манифестация… Локвуд кивнул в сторону угла комнаты с посмертным свечением. — Туда кто-нибудь дошел? — спросил он. — Там пятно посмертного свечения. — И холодное пятно… — добавил Джордж. — Самое холодное в этой комнате, градусов семь всего. — Значит, источник, скорее всего, там… Давайте посмотрим… Локвуд уже собрался двинуться в сторону проблемного угла, но остановился: лицо Люси вдруг стремительно побледнело — даже в скудном лунном свете это было нетрудно заметить. — Люси, что случилось? — обеспокоенно спросил Локвуд, подходя к ней. — Что слышно? — Шаги прекратились, и… он говорит, — пролепетала она бумажно-белыми губами. — Что он говорит? — настойчиво, но при этом и мягко продолжил расспрашивать Локвуд. Он взял Люси за плечи, неожиданно ощутив легкую дрожь под своими руками. — «Вам не нужно этого делать, прошу вас», — почти шепотом отозвалась Люси. Слышала она явно больше, чем могла пересказать. — Он обращается не к нам… Повторяет это из раза в раз, между всхлипами… и голос звучит, будто сверху, будто он… уже стоит… на табуретке. Она замолчала, все еще напряженно вслушиваясь. Локвуд понял, что она описывала. И отдал бы все, чтобы она не слышала дальше. По информации, вычитанной Джорджем в архивах, тело человека, теперь нарушавшего покой живых людей в виде гостя второго типа, было найдено его женой. В петле. Люси вздрогнула, услышав нечто, доступное только ей, и еще сильнее вцепилась Локвуду в руку. — Табуретка упала… — выдохнула она. — Ее будто… пнули, карниз скрипит, и… он задыхается, этот мужчина, и я слышу, как… Локвуд постарался выжать из себя ободряющую фразу или хотя бы улыбку, но чувствовал, что ничего из этого у него не получается. Чуть сильнее сжав плечи Люси, он мягко толкнул ее в круг: за железными цепями паранормальные звуки должны были притупиться. Судя по немного расслабившемуся лицу Люси, это сработало, и она заговорила уже более спокойно: — Похоже, с уходом из жизни ему помогли, — она снова выдохнула, переводя дух. — Не знаю, меняет ли это дело, но… — Теперь хотя бы понятно, чего ему в могиле не лежится, — пробормотал Джордж, снова сверяясь с показателями термометра. — И что повесили его в том углу, на карнизе. Еще минус пара градусов… Локвуд поудобнее перехватил рапиру — она приятно лежала в руке, будто бы продолжая ее. Он любил это чувство — намек на защищенность. Снова быстро оглядевшись, Локвуд прихватил с собой стул, стоявший рядом с железным кругом у письменного стола, и направился в проблемный угол. Поставил в нем стул, взгромоздился на него и принялся осматривать карниз. Какое-то время кроме векового слоя пыли он ничего не замечал, но тут глаза выцепили что-то болтающееся. В полумраке и скудном лунном свете оно напоминало дохлую змею, переброшенную через карниз и так там и забытую. — Есть, — сообщил Локвуд, дотянувшись до предмета и принявшись отвязывать его от карниза. — Тут обрубок веревки, и на нем… — Нет, не говори, — перебил его донесшийся из центра комнаты все еще нервный голос Люси. Если бы голоса имели цвет, ее бы в тот момент был грязно-белого, блеклого оттенка. Локвуд внял просьбе и не стал договаривать, спрыгнув со стула и теперь немного брезгливо рассматривая кусок толстого шпагата с остатками волос когда-то повешенного на нем мужчины. Невольно сморщил нос, порадовавшись, что на руках были перчатки, и потянулся к поясу, но обнаружил, что печати на нем нет. — Бросьте пе… — Осторожно! — крик Джорджа словно разорвал ночной воздух на две неровные по краям половины. В первую секунду Локвуд не понял, что произошло — он просто отскочил в сторону, повинуясь рефлексам тела, среагировавшего на крик Джорджа быстрее, чем это сделал разум. И лишь парой мгновений позже, когда внимание более-менее сосредоточилось, он разглядел полупрозрачный силуэт призрака сгорбленного мужчины с опухшим лицом и наискосок вспорол его рапирой, не тратя время на заумные витиеватые приемы. Призрак испарился, пусть и ненадолго, но это было не важно: в Локвуда уже летела брошенная кем-то из друзей печать. Он поймал ее и тут же пустил в ход. Небольшой обрубок веревки полностью скрылся в серебряной сетке и больше не представлял опасности. После запечатывания источника в комнате, как и всегда, почти сразу стало спокойнее и будто бы даже светлее, но на груди у Локвуда по-прежнему лежал тяжелый булыжник, мешающий дышать полной грудью. Сердце гулко колотилось где-то в висках, а в желудке беспокойно заворочалось что-то колючее и холодное. Призрак был рядом с ним. Он его едва рассмотрел. И ему было почти двадцать лет.

***

На сжигание в печах Локвуд повез источник сам, освободив Люси от этой не самой увлекательной части их работы. Да, очередь везти источник в печи была ее, но Локвуд чувствовал, что должен собрать себя и паззл своих мыслей хоть в какое-то подобие цельной картины, побыв наедине с собой, и решил использовать для этого одинокую поездку в печи. Как-никак, факты куда легче осознать и переварить, когда оказываешься с ними один на один и ничего другого не остается. Особенно, если эти факты довольно очевидны. Локвуд рассеянно посмотрел, как обрубок веревки безвозвратно исчезает в печи, из которой выйдет лишь безобидной горсткой пепла, расписался в каких-то необходимых бумагах и через несколько минут уже сидел в ночном такси. Все эти действия за него механически осуществляло его тело, проделывавшее это уже столько раз, что справлялось и без участия разума. Разум же витал где-то вдали от уставшего бледного юноши на заднем сидении черной машины. Локвуд вдруг поймал себя на том, что пытался разглядеть в залитом полумраком заоконье силуэты призраков первого типа, довольно часто встречавшихся на улицах окраин города, и едва слышно выдохнул. Пару раз ему, возможно, и удалось что-то увидеть, неясное и блеклое, а пару других раз он принял за нечто паранормальное отражение собственного бледного лица, видневшееся в оконном стекле мыльным белесым пятном, по цвету ничуть не более ярким, чем молочный диск худеющей Луны. В груди снова болезненно сжалось. Лунный свет тоже напоминал белое посмертное свечение. В тот вечер о нем, пожалуй, напоминало все, потому что только о нем Локвуд и думал. И о том, как бы ему хотелось и дальше игнорировать то, что для него оно уже давно начало бледнеть. Ему почти двадцать лет. Казалось бы, достаточно, чтобы не отпираться от неизбежного и не отрицать очевидное. Не забыл он о том, использовал ли солнечные очки: в последнее время он их и не использовал. Тем не менее, сидит тут, в такси, и пытается доказать самому себе, что не слепнет, что Видит как прежде. Что ж, по крайней мере, это уже торг, а не отрицание… — Мы на месте, сынок, — выдернул его из раздумий голос таксиста. Локвуд с удивлением отметил, что за окном машины уже и вправду белел его дом. Он расплатился с таксистом и вылез из машины — дверь закрылась за спиной с глухим хлопком. В поле зрения мелькнула неизменная табличка, надпись на которой просила звонить в колокольчик и ждать за железной чертой после наступления темноты. Локвуд не знал, почему в этот раз вдруг обратил на нее внимание, но внимание вообще странная штука… Особенно когда эмоционально человек слегка потерян и, ко всему прочему, с не очень большой охотой себе в этом признается… Локвуд пересек железную черту и направился к дому. К его удивлению, на кухне еще горел свет: одинокое светящееся желтым окно в предрассветном сумраке ночи. Из-за него белый дом казался одноглазым калекой. Локвуд догадывался, кто полуночничал. Похоже, говорить все-таки придется. Он отпер дверь, сунул рапиру в подставку в коридоре, снял пальто, еще на прошлой неделе новое, а теперь в лучших традициях прожженное эктоплазмой в нескольких местах, и прошел на кухню. Как он и предполагал, Люси несла ночную вахту, постепенно истребляя запасы растворимого кофе. Чтобы не заснуть. Локвуд улыбнулся. Держалась она из последних сил и, когда он вошел в кухню, чутко дремала, подперев подбородок рукой. — Привет, — почти шепотом произнес он. Наклонился, поцеловал ее в висок. Люси встрепенулась, лохматая, сонная. Очаровательная. Нет бы идти отдыхать — так ведь сидит и ждет, пока он вернется, надумавшись в одиночестве. — Чего спать не пошла? — спросил Локвуд, прекрасно зная, почему. Уже менее сонный, но все еще слегка замыленный взгляд из-под бровей красноречиво устремился на него снизу. Локвуд сел за стол рядом с ней, пододвинув к себе заботливо приготовленную для него вторую чашку — все еще теплая… Неужели Люси доливала в нее кипяток? Не было-то его больше часа… — В печах все нормально прошло? — спросила Люси, подвинув к нему незаконченный пакет с чипсами, и от этого (очередного) жеста заботы в груди у Локвуда снова тепло защемило. — Моя все-таки была очередь… — Пустяки… — заверил ее Локвуд, взяв за руку и чуть сжав ее. — Прошло без сложностей. Приняли, сожгли, выдали бумаги. Как обычно… Воцарилось молчание. За окном кухни горизонт накалился, светлея. Заря еще была призрачной, но через полчаса-час рассвет уже вовсю разгорится, и в свои права вступит утро. Локвуд уныло подумал, как время течет, безжалостно вымывая из них всех способности к любимой работе, и невольно покачал головой, словно хотел вытряхнуть из нее эти мысли. Не получилось. — Ты в порядке? — участливо спросила Люси и спрятала зевок в рукаве пижамы. — Нет… Не знаю, — снова заговорил Локвуд, чувствуя, как предательски подскакивает в груди сердце. Словно в знак протеста тому, что он собирался сказать. — Слушай, Люси… Да и как это сказать? «Знаешь, Люс, тут такое дело, кажется, я теряю дар»? Звучит еще хуже, чем сама по себе отвратительная новость… — Похоже, я слепну, — так и не придумав формулировки лучше, на выдохе произнес Локвуд, поднимая на Люси глаза. Его вдруг ударило осознанием. Настолько сильно, что голова почти закружилась. Он не знал, что ему делать. И потому боялся. Ведь он лидер. Он по определению должен знать. Люси тем временем молчала, лишь сильнее сжала его руку, но в этом жесте поддержки для Локвуда было больше, чем во всех словах мира. — Мы с Джорджем и Киппсом раздобыли для тебя очки, — вдруг произнесла она, наконец посмотрев на него и позволив себе сдержанную гордую улыбку. — На складе общества Орфея. Влезли туда, как в старые-добрые… Все, что Локвуд смог из себя выжать, было недоумевающей и слегка нервной усмешкой. Сердце в груди по-прежнему стучало, как бешеное, подбираясь к горлу и мешая дышать, но теперь, пожалуй, совсем из-за других эмоций. — Но когда вы… — Еще в прошлом месяце, — мягко перебила Люси. — Когда ты стал щуриться… Не стали тебе говорить, ты тогда явно довольно… агрессивно считал, что они тебе не нужны… — Я щурился? — удивился Локвуд. Возможно, то был не самый уместный вопрос на свете, но бушующая внутри Локвуда гремучая смесь благодарности, недоумения и никуда не девшейся скорби по утекающему Дару немного мешали ему адекватно реагировать. Люси улыбнулась, легко коснулась его лица около внешних уголков глаз и сказала: — Ну да. У тебя и морщинки вон появились… — У меня что? — Я шучу, Локвуд, — приглушенно рассмеявшись, поспешила заверить его она, отстраняясь. — Это у меня такая своеобразная поддержка… С этими словами она притянула его к себе, крепко и тепло обнимая. Локвуду казалось, что он мог сидеть вот так, в обнимку с Люси, щекотавшей ему шею своим дыханием, вечность за вечностью и чувствовать, как наполняется изнутри какой-то странной, необъяснимой уверенностью. Он мог ошибаться. Мог попадать в какие угодно передряги. Мог терять дар. Мог, черт возьми, не знать, что ему делать. Мог не бояться упасть в глубокую яму, ведь его вытащат, мог влезть на высоченную гору, ведь благодаря им у него были силы это сделать. Потому что, пока у него была такая поддержка, девушка и друзья за плечами, он мог все.