-2-

Погрызенный карандаш отбивает гулкий ритм по железному столу. Темная фигура сверлит плохо освещенную стопку бумаг перед собой. Настольная лампа – единственный источник света в сумраке комнаты – светит слабо, то и дело мигая. Но фигуре совсем не до этого.   Вся бумага исписана и исчерчена: чертежи, нарисованные тремя разными руками, длинные уравнения и формулы, понятные лишь тем, кто их написал, а еще текст. Много-много текста. Идеи, пометки, названия… Они разбросаны по бумаге, как игрушки по комнате годовалого ребенка.   – Bon… – шепчет фигура, проводя карандашом по паре строчек, подчеркнутых сначала заточенным грифелем, а потом и яркими алыми чернилами. Еще сегодня утром Он чувствовал, что ответ близко. Но утро – совсем не его время.   Взгляд Его заостряется на паре слов. Он щурится… И взгляд бежит вместе с мыслями по чертежам. Мельтешение перед взором складывается в небольшой паззл. Черточки, буковки, которые и не освещены толком, забивают Его голову, становятся детальками красивого плана… Нет, план не без дыр, но…   – EURÊKA! – шепчет Он. А карандаш в Его руке ломается, так сильно Он его сжимает. – EURÊKA! C’EST INGENIUX! – восклицает Он громко, неистово хохоча.   Он так и хохочет, когда в комнату заходят, устало передвигая ногами. – Звезды, блядь… Четыре утра! Ты хоть понимаешь, что творишь? – заявляют Ему устало, еле ворочая языком.   – Tu ne comprends pas! – Он хищно глядит на вошедшего. Руки Его дрожат от возбуждения.   – Vraiment? – протягивает вошедший и опускается рядом, поглядывая на чертежи. – Ну и что там у тебя?   То и дело ухохатываясь, жестикулируя, улыбаясь подобно ума лишенному, Он сбивчиво рассказывает. Его терпеливо выслушивают. Под Его взглядом ежатся. На Его улыбку еле заметно морщатся. А Он все тараторит, сбиваясь и снова тараторя. И когда Он заканчивает свой рассказ, вошедший молчит. Молчит и думает. И Он этим более чем доволен.   – Eh bien… – произносит вошедший наконец. Почесывает затылок. – Утро вечера мудренее, верно?   – ET C’EST TOUT QUE CE TU PEUX ME DIRE?! – Он взрывается. Он рвется. Он ощетинивается, как последняя бешеная дворняга, готовая разорвать вошедшего в клочья.   – Oui, c’est tout… – отвечает вошедший. Вошедший смотрит так устало и тоскливо, что даже Он готов провалиться сквозь землю. – Pour l’instant, – добавляет вошедший, призадумавшись на пару мгновений. – А теперь завались и спи.   –  Mais!..   – Pas de “mais”, – говорит вошедший и зевает. – Выспись, а там и видно будет…   И вошедший уходит. А Он так и остается в комнате. Со вздохом он рассматривает свои и краденные чертежи, записи оставленные тремя разными руками, уравнения и формулы… Проводит по ним костяшками пальцев… Он выключает свет, и комната погружается во мрак.   И все же… Ночь – это единственное Его время.   ***   Пушистый снег обрамляет тропку меж гигантских, раскидистых деревьев. Сугробы ростом с Шино будто так и манят подойти и лечь, прыгнуть внутрь! Зарыться в снежный пух, который совсем не кажется холодным. Нет… Он лишь воздушный, он дышит вместе с лесом, он ласковый, словно теплая родительская рука. И Шино падает в снег, и он гладит костяные щеки и скрипя смеется. А еще смеется Инк, шагающий за сестрой, любующийся снежными горами. Снег мелодично скрипит у него под валенками, играя незатейливую мелодию. И так, под пение снега, под смех сестры, Инк улыбается во все тридцать два.   На Инке безмерный пуховик, в котором он тонет. Ладони спрятаны в теплых шерстяных варяжках, связанных Жизнью. Сама Жизнь сейчас дома, к которому и ведет тропка. Там она обязательно готовит что-то горячее, аромат от чего они, Шино с Инком, почувствуют еще за сотни шагов до Руин, даже через толстые каменные двери.   У Инка в руке трость. Длинная такая, изящная. А наконечник у нее из кукушки. Сам Инк плохо помнит, давние воспоминания заволокло густой душной дымкой, но Гот, грустно разглядывая деревянную птичку, сказал, что она когда-то, когда он еще маленьким был, жила в часах в их с Инком комнате. Гот тогда еще очень ее пугался. А теперь вот, сам подал идею прикрепить ее Инку на трость. Все равно голова у нее гладкая, держаться за нее легко. Да еще и яркая, жизнерадостная. Прям как Инк.   Инк крепко сжимает трость с наконечником, на котором уже сильно потрескалась краска, да и само дерево тоже. Чуть что, и краска сама слезет, как старая кожа у змеи. Только слезать она будет медленно, небольшими кусочками…   Шино встает из снега, лучезарно улыбаясь, с горящими глазами. Чуть подпрыгивая, пританцовывая, она вышагивает по дорожке к Руинам. Инк, прихрамывая, пускается за ней.   Шино начинает петь, и лес поет вслед за ней: скрипом снега, воем ветра и дыханием деревьев…   Инк сильнее закутывается в пуховик, и дышит вместе с лесом.   ***   Рейвен вваливается в Руины. Он грохается на пол, коса отлетает в сторону с металлическим лязгом. Скелет болезненно стонет сквозь зубы. Жизнь, только что напевавшая какую-то незатейливую мелодию, с блаженной улыбкой высовывается, заглядывая в комнату. Морду ее сводит, глаза распахиваются. Она охает и несется к мелкому, хватая его в охапку, перекладывая его на диван.   – Звезды… – шепчет она, пока глаза ее носятся по худощавому телу, а пальцы прощупывают кости через ткань. Внезапно, пальцы ее останавливаются на каком-то твердом предмете… Щупает дальше: холодное, гладкое стекло, корпус с округлыми краями, игла… – Рейвен! – восклицает она тихо и громко, обескураженно сопит. Она выдергивает из его плеча небольшой дротик с сомнительной, зеленоватой субстанцией. Рейвен лишь тихонько подвывает от боли, морщась и смотря на Жизнь недобрым взглядом.   Монстриха лишь на секунду подносит шприц чуть ближе к старым, уже плохо видящим глазам, чтобы убедиться. Да. Оно. Теперь и сама она, запрокинув голову, стонет, но не от боли, а от досады. – Ты… – шипит она как-то обреченно. А Рейвен, несмотря на зуд и острую боль в плече, в ответ лишь фыркает. – А меня попросить – не судьба?! – вопрошает Жизнь, срываясь с места, отбегая за лекарствами и обезболивающим.   – У Маффет спроси! – летит ей вдогонку.   Перебирая медикаменты в аптечке, Жизнь прикусывает губу. Глаза носятся от одной баночки и пачки к другой, словно угорелые зайцы – взгляд то и дело петляет, стараясь запутать хищника. Но путается только Жизнь.   Наконец, выудив какую-то зеленовато-синюю баночку, она мчится обратно. Встречает ее тщетно пытающийся сесть Рейвен, который то морщится от боли, то от своего бессилия. Правая рука его онемела, действует яд. Жизнь опускается рядом и внимательно осматривает небольшую рану. Ни костный мозг, ни поток магии не задеты, а значит и побочных эффектов быть не должно… Судорожно отверчивает крышку, остекленевшими, сфокусированными глазами взирает на ранение. Зачерпывает какую-то сильно пахнущую мятой мазь мохнатыми пальцами. Она пахнет так сильно, что даже перебивает аромат, прилетающий с кухни, который уже въелся в стены, пол, потолок… Как только мазь касается ранки, Рейвен вскрикивает и начинает дергаться и извиваться.   – Сука! Больно же!!! – воет он, пока Жизнь мертвой хваткой пришибает его к дивану.   – Попрошу, – монотонно замечает она, смотря, как рана впитывает мазь.   – И как мне теперь, блядь, выражаться?! Ах, как жаль, что мое плечо сейчас разор- СУКА, КАК ЖЕ БОЛЬНО!!! – вопит он, когда Жизнь надавливает на ранение.   – Терпи, – шипит она безапелляционно. – Зато будешь знать, как быть подростком и не просить чужой помощи, – добавляет она, победно щурясь.   – Как будто к тебе есть доверие…   Рейвен стонет сквозь зубы. По скулам льются слезы, попадая на язык. Горько, солено и удушающе. Рана горит, вся онемевшая конечность горит. Горит голова, которую разрывает на куски от острой боли. Жизнь, внимательно наблюдающая за ним, совсем не помогает! Нет, она держит его на диване, прижимает его своими лапищами. Шерсть, попавшая на рану вместе с мазью, лишь усугубляет эффект. А ведь у Жизни есть перчатки! Он сам видел, как она обрабатывала ими трещинки на костях и черепе у Инка! Так нет же…   Размышления прерываются еще одной волной боли. Благо, не такой сильной, как предыдущие. Так же резко, как боль началась, она идет и на спад. Тело Рейвена оседает на теплых диванных подушках. Жизнь, явно довольная результатом, выпрямляется и изучающе смотрит на тело на диване, что тщательно изображает из себя труп. Нет, больше никаких пыток от этой женщины он не выдержит!..   – Тебе лучше? – спрашивает эта женщина, садясь рядышком. Голос у нее тихий, ровный. Она смотрит все так же пристально, чуть щурясь.   – Если чего-то не видишь, иди надень очки, – морщится Рейвен презрительно, судорожно. Голос его дрожит. Но только совсем чуть-чуть. Только самую капельку.   – Да-да, конечно… – облегченно выдыхает Жизнь, слегка улыбаясь. Улыбка теплая, как свежий пирог, прямо с печи… Рейвен раздраженно фыркает. Есть хочется так, что хоть убейте!   Жизнь вспархивает со своего места, как птица с насеста. С невиданной грацией, особенно для таких-то габаритов, она скользит на кухню.   – У меня тут суп… Тебе налить? – несется из другой комнаты. Рейвен тупит взгляд и пару раз моргает, как маленький птенчик.   Жизнь, посмеиваясь, накладывает ему большую тарелку супа, когда скелет по стеночке пробирается на кухню.   – Приятного аппетита!   – Ага, конечно…   А в Руины, тем временем, тихонько, ненавязчиво стучат…   ***   В дверь стучат настойчиво.   Гено дремлет. Дремал. Стук пробирается под корку черепа, заставляя сонно разнимать глазницу, уставившись на кухонную плиту. Последнее время Гено живет на кухне. Готовит, убирает, дремлет, размешивает давно остывший чай… Кухня-кухня-кухня.   Нехотя, скелет поднимается со стула. Потягивается, разминая старые кости. Кости благодарно хрустят. Кухню заливает тусклый свет, пробивающийся сквозь тяжелые, низкие снежные облака. Гено быстро закидывает в турку пару ложек кофе, заливает водой, ставит на огонь. Сам идет открывать. Захаживают к ним редко. Разве что Жизнь, да брат мужа. Но это совсем другая история. Да и у Жизни давно уже есть ключи… Как и у Папируса.   При мысли о младшем жнеце, Гено вздрагивает, передергивает плечами. Кто еще? Кор… Да нет, ей захаживать к ним не зачем… Рэв? Саенс? Тоже незачем… Или позвонили бы… Бред какой-то.   Стук усиливается. Стучащий будто силится проломить и так хлипенькую дверь. Гено морщится. Проходя в прихожую, он шарит рукой по стенке, пытаясь нащупать переключатель. Щелк, и холодный свет уже льется скелету за шарф, а сам он щурится, давно привыкший к сумраку кухни.   Дверь отворяется.   Синие шмотья слез-нитей, грязные тряпки, навешанные поверх кроваво-красных костей, и глубоко посаженные в угольного цвета череп глаза с разными зрачками.   Дверь отлетает назад с ветерком.   Ан нет. Синие нити. Они впиваются в железо, грозясь оставить глубокие царапины. Туго натягиваются, словно скрипичные струны, удерживая дверь перед Гено, чье лицо искажает гримаса праведного гнева и отвращения.   – Стой, – пышущий железом хриплый голос несется из щели. Гено дрожит, а глаза его лихорадочно блестят. Челюсть свело… Звезды, как же от него несет перегаром!   – Убирайся, – выдыхает Гено сипло. Голос будто так и сквозит льдом.   За дверью хмыкают. Эррор приваливается к стене, постукивая по ней костяшками пальцев. – Кто-нибудь кроме тебя дома? – спрашивает он, то и дело поглядывая на Гено исподлобья. Гено сжимается под чужим взглядом, скрипя зубами. Вопрос так и остается без ответа… – Значит, никого… – разноцветные зрачки наконец спадают с белокостого скелета и устремляются в стену. Взгляд стекленеет, как у мертвого. Сам Эррор хмурится, иногда будто чуть кивая и потряхивая головой.   Шизик. Точно.   Гено презрительно фыркает. А чужой взгляд снова режет не хуже кухонного ножа. Клубы пара вылетают из ноздрей, пока взгляд Эррора становится все темнее… И все острей. А вместе с паром выбивается и жуткий запах перегара.   – Вон отсюда, – произносит Гено тихо, железно.   – Дэзоле, мэ жё сви веню иси пур uн конверсасьон тэт’а’тэт, – вздыхает Эррор устало.   Гено хмурится. Что…?   Эррор лишь усмехается, видя чужое недоумение. Скелет почесывает череп, опять смотря куда-то не туда... И снова вздыхает. Протяжно, даже тоскливо… Гено сжимается лишь сильнее. Дрожь… Дрожь пробирает кости, а дыхание становится тяжелее… Но это всего лишь déjà vu.   Эррор сползает по стенке. Лохмотья, которые он носит, сразу же промокают из-за рыхлого, грязного снега, который навалил пару дней назад. Скелет делает вид, что ему совсем-совсем не холодно. Но зубы предательски постукивают. Правда, стучат они очень тихо, еле уловимо… Но у Гено давно уже прекрасный слух.   – Не уйду я, говорю, – кидает алкоголик, разглядывая снег.   Очков он не надел, и потому вся снежная масса сливается в один разноцветный ком. Или, скорее, разнооттеночный… Тусклый свет солнца раскидывает по снегу свои ошметки в виде искрящихся осколков в этом грязно-сером месиве…   – Уверен? – спрашивает Гено таким же грязно-серым, холодным тоном, что и снег за его крепостью. Эррор морщится.   – А что ты мне сделаешь? – кидает он безразлично, перебирая снежную корку обугленными угольками костяшек пальцев.   Дверь хлопает. Оставшийся в одиночестве скелет горько усмехается, и смотрит лишь на снег, на его переливы, светлые, чистые пятна и на ритмичные движения пальцами. Снег рассыпается у него в руке, ссыпается наземь, словно песок. Иногда он искрится, иногда меркнет. Чем-то он даже напоминает космос и звезды… Лишь только космос чище и благородней. Но он также завораживает и отвлекает…   Вдруг, что-то грохнуло за закрытой дверью. Эррор вздрагивает и опасливо озирается. Вроде бы ничего… А в голове чужой безудержный хохот. Неужели показалось…?   Дверь чуть ли не выбивают.   На пороге стоит Гено. Изрядно вспотевший, дышащий отрывисто и тяжело. Нахохленный, как деревенский петух, которого посмел оскорбить какой-то шибко важный красно-черный индюк. Судя по «оружию» в Гениных руках, индюку тому он организовал стрелку… И малой кровью тут не отделаться.   Швабра воинственно торчит, растрепав свои волосы явно не первой свежести. Она прямо-таки трясется от злости. Или от холода… Гено выскочил в чем был: тонкий белый свитер, да шорты. Ну и рваный алый шарф, чуть развевающийся на небольшом ветру. Впрочем, вместе со шваброй, шарф смотрится более, чем органично. Мороза и ветра он будто и не замечает. Во второй руке Гено сжимает какую-то пшикалку. Эррор не успевает даже вглядеться в символы, чтобы по смутным очертаниям разобрать, что там написано, как эта самая жидкость прыскает ему в лицо.   Глазницы пронзает жгучей болью, а из глотки, против воли, вырывается сдавленный вскрик. Эррор хватается за глаза, которые застилает пелена обжигающих глюков. Из-за ряда плотно сжатых зубов вырывается «сссс-ка». Но это лишь начало.   – СДУРЕЛ?! – шипит Эррор, напрягаясь до предела.   – Убирайся, – цедит сквозь зубы Гено, чуть подрагивая.   Бравая швабра с боевым свистом от поднимаемого ветра летит прямо в Эррора. По черепу, по дрожащим от холода костям, по лохмотьям и снова по черепу. Гено бьет остервенело, пылко, как давно обжившегося таракана на кухне. А таракан лишь прикрывается своими лапками, тщетно пытаясь избежать настойчивых ударов. Но лапки сами давно бы покрылись синяками, если бы кости могли синеть. Так что кости лишь пронзительно хрустят и покрываются мелкими трещинками. А по ним все лупят и лупят, пока Эррор старается перехватить чертову швабру, да разломать ее на кучку маленьких кусочков, а потом засунуть в зад всем кому не лень… А Гено все изворачивается, а иногда пшикает ядреной смесью для мытья окон и гладких поверхностей. Так, для профилактики.   Пшиканье, болезненные стоны, редкие вскрики и битье, битье, битье!..   – …Петушиные бои? – внезапно доносится со стороны.   …Чтоб неповадно было.   …Полторы пары глаз – один ослепленный злостью и два ослепленных моющим средством – уставляются на низкого, белокостого скелета, стоящего чуть поодаль. На руках у него перчатки с тонкой медной прокладкой, похожие на рыцарские, а в перчатке докторский саквояж. На лице у него написано недоумение в высшей степени.   – Гот? – Гено наконец-то перестает колотить Эррора. Черты смягчаются, а глазница более не пышет слепой яростью. И точно такое же, как и у сына, недоумение на лице… – Ты сегодня рано, – чуть хмурится он.   – Отпустили пораньше, – кивает Гот. – У Саенса какие-то проблемы. Судя по всему, опять какой-то идиот решил пробраться в лабораторию… – бормочет он, еле заметно мрачнеет. – Ну так что тут делает он? – показывает он рукой на потирающего побитые конечности Эррора.   Гено лишь пожимает плечами, морщась: – Если не ошибаюсь, он упоминал что-то про разговор тет-а-тет…   – А-а-а… – протягивает Гот, украдкой посматривая на Эррора, чье лицо вытянулось в напряжении. Зрачками он сверлит в Готе дыру.   А Гот соображает. Соображает быстро. Брови тянутся к переносице, что не остается незамеченным. Гено тоже внимательно наблюдает за сыном. Его брови тянутся к переносице также стремительно.   – По-моему, мы договаривались встретится все вместе у Кор, – наконец произносит Гот, практически полностью успев просмотреть все за и против. Произносит слишком четко и уверенно, но сейчас это не так важно.   – Да, но дело требовало срочности, понимаешь ли… – подыгрывает Эррор как можно убедительней. Поднимается со снега, отряхивается и, пару раз кашлянув, выразительно смотрит на Гено. – Кажется, кое-кто упоминал что-то про то, что я что-то упоминал про тет-а-тет разговор.   – Разве Кор не против такого сотрудничества? – хмурится Гено еще сильнее, испепеляюще поглядывая на сына исподлобья.   – Времена меняются.   Гено, тихо выругавшись, еще раз смеряет сына внимательным взглядом и, бросив тихое «жду объяснений, сегодня же», спешит удалится со сцены.   Оставшиеся наедине скелеты дружно выдыхают. Гот выжидающе смотрит на Эррора, а тот вздыхает, цокает и открывает портал в какое-то темное помещение, из которого пышет жар, как из кузницы.     ***   Комната тесная, давящая, удушающая. Знойный влажный воздух давит на ребра, в горле появляется горьковатый ком.   Эррор вдыхает воздух полной грудью и расплывается в сдержанной улыбке.   – Зачем?! Вот просто нахера?! – шипит Гот, хватаясь руками за череп. Кости страшно зудят и потеют в медных перчатках, но он их не снимает.   – Не знал, что ты умеешь так выражаться, – хмыкает Эррор. – Лучше скажи мне, где Рейвен?   – Позвонить ему – спросить?   – Не отвечает. Так где он?   – Да я-то откуда знаю?.. Будто он мне отчитываться будет… – горько вздыхает Гот.   – Паршиво… Но где его искать идеи есть?   – Есть конечно… – снова вздыхает Гот. Конечно. Опять идет зализывать раны… Нет бы попросить помощи! Хотя сейчас никому доверия нет…   – У Жизни он. Скорее всего…   – У Жизни, значит… – говорит Эррор после небольшого молчания. Он чуть покачивает головой, а глаза то и дело бегают по воздуху, остекленевшие. – Понятно… То есть пробраться я туда не смогу.   – Новые блокировки?   – Есть такое.   – А попросить помощи у них?   – Да ни за что на свете! – скалится Эррор.   – Мое дело предложить, – пожимает Гот плечами.   – А мое – не слушать мнение всяких диванных экспертов, – фыркает чернокостый.   – Ну, я не диванный, я палаточный…   – Прекрасно нахуй… – он щурится, хмурится, сжимает зубы… Цокает и, наконец, выдыхает: – Передашь ему, если я сейчас все изложу?   – Я… Да, передам, – кивает Гот сдержанно. Ну что ж…   – Прекрасно… – говорит Эррор, почесывая затылок. – Так вот…   ***   Лязг ключей разрывает гнетущую тишину в клочья. Поворот раз, поворот два… Тень под два метра ростом возвышается над полом, над полками, над двумя скелетиками за своей спиной. Она скользит тихо и незаметно. Плавные, скользкие движения, и ты не успеешь и глазом моргнуть, а тень уже склоняется над тобой, тихонько теребит твое омертвевшее плечо, дышит тебе на ухо, что-то шепчет. Она хихикает, а все вокруг застывает, становится замасленным, жирным, давно остывшим. Воздух душит, а пыль впивается в твою глотку и рвет ее, рвет на части, пока ты не перестаешь дышать.   – А-а-а! Наконец-то! – улыбается во весь рот Папайрус. Сияющими почти что детской радостью глазами взирает на Гено, а Гено кашляет и кашляет от залетевшей в рот пыли. Из глазницы на грязный кухонный пол падают слезы, горькие и соленные. Вкуса моря, о котором рассказывали в сказках, написанных еще задолго до войны. – Жизнь попросила отвести их домой.   Папайрус скалится и отходит. К Гено подбегают его две маленькие копии. Они несутся к нему в объятья, чуть ли не сметая его со стула. Шино и Инк. Он вжимается в них, поглаживая по крохотным, хрупким спинам, уткнувшись в детские макушки. В нос ударяет запах мяты. И Гено жадно глотает его, будто он только что вынырнул из глубокой трясины, выбившей из него остатки воздуха и жизненной силы. А Шинка смеется, так по-детски, так тепло и легко… Словно игривый майский ветерок, поглаживающий листья могучей ивы, склонившейся над темным омутом. Инк тихонько дышит Гено в плечо. Такой хрупкий, словно фарфоровая фигурка. Подуешь, и он развалится. Гено прижимает его к себе, чтобы никогда не отпускать.   – Ну, я тогда… пойду, – говорит тень и выскальзывает из комнаты, выскальзывает из дома, из мира.   И лишь вечный запах пыли все еще стоит в воздухе.