-3-

– А! Черт подери!..   Самонаводящийся ветеринарный пулемет для дротиков – самодельный, с парой навороченных и чуть подредактированных датчиков движения – никак не хочет закрепляться на месте. Саенс прикручивал его и так, и сяк, но, пока что, результата ноль.   – Дьявольское отродье!   Это просто бесполезно.   Скелет опять выругивается, ударяет кулаком по столу. Дьявол! Топнув ногой и зыркнув на свое нерадивое творение, он вконец его оставляет и плюхается на стул на колесиках. Тря переносицу, приподнимая сверкающие чистотой очки, он бездумно вертится и кружит по лаборатории. Мензурки чуть подпрыгивают каждый раз, когда он с силой отталкивается от пола, чтобы сделать еще один оборот.   Ничего страшного. Починит потом. Не конец же света, в кои-то веки! Тем более, сейчас идиоту, пробравшемуся в его лабораторию, остается лишь зализывать раны… Точнее, рану. Если он, конечно, не ошибается, – а он точно не ошибается, – то в вора попал лишь один дротик. Скорее всего не в ноги или в туловище… Хотя…   Саенс приподнимается на стуле и встряхивает головой. Потом, все это потом, обязательно потом… А сейчас… Работа не ждет.   На стерильном столе лежат два одиноких медных браслета. Заказ на них поступил давно, несколько месяцев назад. Саенс сам не понимает, что делает неправильно, они уже должны бы быть готовы… Но пока все усилия безрезультатны. Сами браслеты громоздкие, тяжелые, испещренные тонкими царапинами темных проводков. При носке были бы весьма неудобны… Но косметические услуги продаются отдельно.   Тем не менее, на Саенсовых запястьях они держатся отлично – не спадут, если что-то пойдет не так.   Осталось лишь протестировать.   Представить кость? Что может быть проще! Сначала, маленькую и тоненькую, хрупкую, чтоб сжал пальцами – и она сломалась. И вот кость уже перед вами!   В руке у Саенса возникает гигантская кость, его ладони едва ли хватит, чтобы обхватить ее всю. Он чуть ли не падает – кость весит под килограмм! Но в последний момент все же удерживается на ногах, зло шипя себе сквозь зубы. Руки тянет, напряженные плечи вскоре начинают болеть. Несказанных усилий скелету стоит поднять ее да сбросить на стол, попутно скидывая с себя чертовы браслеты, которые лишь натирают запястья и не отвечают заданным требованиям. Ровным счетом наоборот.   Отряхивая руки, потирая запястья, Саенс прожигает их взглядом. Где же он ошибся на этот раз?.. Скелет цокает и снова падает на любимый стул, подкатываясь к противоположной стене. Там на еще одном столе лежат чертежи. Некоторые части из них пришлось восстанавливать после чьих-то набегов. Думается, что это может быть тот же членовредитель, что и сегодня. Сверкая очками, Саенс хмурится. Есть серьезные подозрения, кто это может быть, но иногда с выводами лучше не спешить… Клевета может стоить ему доброго имени.   В последний раз кидая взгляд на злополучные браслеты, Саенс идет варить себе кофе, все еще хмурясь и попутно что-то просчитывая у себя в голове.   Надо отдохнуть перед приходом Кор. Надо отдохнуть перед тем, как показывать ей отчеты.   ***   Ты никогда не видел столько чернил… Они, иссиня-черные, смолянистые, текли сквозь твои пальцы наземь… А ты стоял и наблюдал за ними. Ты еще пытался ловить их… Как ловишь воду теплых майских ручейков, которая течет сквозь пальцы, как ловишь ее ладонями. И чернила, точно также, как и вода, не обращают на твои отчаянные потуги внимание. Нет, они лишь текут дальше… Струятся по запястьям, по голеням и щиколоткам. Утекают тебе под ноги. У тебя там уже лужица. Вязкая, темная. И эта лужица растет. Сначала она щекочет пальцы твоих ног, которые ты не в состоянии сдвинуть с места, не можешь ими даже дернуть. Потом чернила добираются до хрупких коленей. Теперь ты замечаешь, насколько они хрупкие. Они покрыты паутиной – паутиной малюсеньких трещинок… Из них льется по капельке чернил. Эти капельки текут вниз… Трещины словно плачут. Они плачут, рыдают, надрываются. Ты бы хотел их успокоить, но… ты все стоишь. Стоишь и смотришь на чернила, которые тебе уже по пояс. Ты смотришь, а трещины, теперь на груди, на плечах, на лице, они задыхаются от рыданий, высасывают из тебя все соки. Глаза твои тоже начинают течь… Ты тоже плачешь, плачешь вместе с трещинами. Тебе бы крикнуть… Но ты цепенеешь, цепенеет твоя сжатая челюсть. Да и… Ты даже не слышишь, как капли ударяются о чернила под твоими ногами. Ты ничего не слышишь… Лишь грузная, удушающая тишина. И ты кричишь внутри, но все равно не чувствуешь даже своих мыслей. Будто ты – сосуд… А чернила уже легонько щекочут ребра… Они щекочут их доселе ты их уже не чувствуешь. Ты чувствуешь лишь холод, тянущую боль в груди, где когда-то была твоя душа… Чернила щекочут и твою шею… И подбородок… Они щекочут, пока ты не перестаешь чувствовать.   Они льются тебе в глаза.   А потом…   А потом чернила смыкаются над твоей головой, и ты погружаешься во тьму.   …   Когда Инк открыл глаза, Шино спала. Когда Инк открыл глаза, шторы не были задернуты. Когда Инк открыл глаза, луна была огромной: серебристый свет заливался на подоконник, тек на чернеющий пол, затекал Инку за шиворот пижамы. Свет вытекал, приглядывал за ним даже в коридоре, щурясь сквозь дверную щель. Свет мягко следовал за ним попятам, пока дверь в родительскую комнату не захлопнулась.   Крылья отца тесно прижаты к телу. Сам он лишь дремлет: веки легонько подрагивают, брови нахмурены. Крылья лежат на нем темным коконом. Рядом с ним лежит папа: он спит мертвым сном, с тусклой улыбкой на покоцанном, серебристом в сумраке черепе. Во сне он отвернулся к стене, видна лишь его спина и гигантский красный шарф, который, в последние время, он совсем не снимает, даже ночью.   Инк падает в теплые отцовские перья. Они щекочут его щеки, попадают в нос. В глаза им путь закрыт – мокрые веки плотно зажаты. В приоткрытый рот сочится едкая пыль. Инк утыкается в длиннющую робу. Дрожит. Дрожит и задыхается. А роба промокает. Сырая и холодная, она липнет к сухим костям.   – Инк? – кряхтя, отец приподнимается на локтях. Он обеспокоенно, даже обескураженно смотрит на скелетика у себя на груди. – Тише-тише-тише… – рукой он легонько поглаживает Инкин череп, сжимая зубы. – Что случилось, птенчик? – выдыхает он, приобняв сына.   Но Инк молчит. Отец лишь вздыхает. Он не находит ничего лучше, чем просто продолжать гладить… Гладить и обнимать. Чтобы забыться. Чтобы заставить забыть…   Инк все еще тоненько дрожит, тихонько, еле уловимо всхлипывает. Отец утыкается в детскую макушку, мягко целует в лоб.   – Все будет хорошо… – шепчет он. Шепчут его крылья, ложащиеся на чужую, скованную тремором, спину. Шепчет ветер из форточки, шепчут раздвинувшиеся шторы, шепчет заглянувшая в комнату луна.   Инк поднимает глаза и смотрит на гигантский серебряный лик за окном. Слезы еще льются по скулам, а дыхание все еще сбивчивое, перебиваемое всхлипами. Но крылья смерти теплые и мягкие, почти что невесомые. Они щекочут выпяченные детские лопатки, сгорбленную спину. А лунный свет легонько поглаживает щеки, стирая с них остатки соли. Лунные зайчики, отпрыгивая от начищенной до блеска косы в углу, игриво скачут по темной комнате.   Отец тяжело дышит ему в макушку. Руками прижимает к себе. А еще покачивается. Почти беззвучным шорохом звучит его редкое бормотание. Инк лишь благодарно утыкается ему в шею, жмется, словно кот, и тихонько зевает.   Комната погружается в холодную, грузную тишину.   И тогда отец начинает петь… На колыбельную песнь не похожа. Он хрипит что-то тонкое, мелодичное. Слов совсем не разобрать… Он легко перебегает с ноты на ноту, а музыка льется подобно весеннему ручью. Она не застывает в воздухе: уносится вдаль, подгоняемая легким ночным ветром. И хрипы эти кристально чисты…   Песня все струится и струится, но Инк уже заснул на отцовских руках.   Рипер перекладывает мальчика на кровать, между собой и Гено. Гено все так же отвернут к стене, но улыбка на его лице будто стала чуть ярче. Он тихо сопит, когда Инк оказывается рядом, когда он прижимается ко взрослому. Трещиной на Риперовском черепе появляется усталая улыбка. Он наклоняется к прикроватной тумбочке. Там в одном из ящичков лежит золотистый сверкающий шарик, целая горсть таких. Они крохотные, словно пилюли. Риперу отсыпали целую горсть. Он еще отблагодарит… Обязательно. А сейчас он чуть приоткрывает рот Инка, стараясь не потревожить. Пилюля тает на тусклом цветном языке. А по лицу расплывается долгожданная умиротворенная улыбка.   Рипер без сил падает на кровать. И вновь проваливается в сон без сновидений.   ***   Сегодня, пять минут назад “Rêve, nous devons avoir une conversation privée. Cela ne peut pas être entendue par quelqu’un. Dis-moi oú le plus tôt possible.” “C’est très important.” “À bientôt.”   …   “biennnn” “que dirais-tu de…” “hmm” “la maison de Life?”