Глава 19 (часть 3) "шаг к разгадке неведомого"

      Не успело солнце взойти над Византией, как два не очень-то доблестных рыцаря вволокли Манджулу во дворец, где ныне Тиберий испускал последние вздохи, а слуги драили задний двор после пожара. Всю ночь индианка не спала: во-первых, из-за кошмарного холода в подземельях, куда её великодушно швырнул Балдуин, а во-вторых, из-за проклятого медальона, который, по иронии судьбы, попал в руки военачальника и, по всей видимости, находился у него больше месяца. Воровка не могла точно вспомнить, когда умудрилась посеять смертельную безделушку, но, кажется, это произошло в ночь накануне отбытия из Иерусалима.       Волочащиеся по полу стопы окончательно счесались в кровь, когда впереди, словно оазис посреди пустыни, показался королевский лазарет. Не успев оглянуться, девушка очутилась внутри лечебной комнаты, где стража швырнула её на пол и, оставив в унизительно рабской позе, удалилась прочь.       Обессилено привстав на располосованных локтях, Манджула коснулась кончиками пальцев грязных разводов на щеке и сжала челюсть. Холод пронизывал колени, убранство рассыпалось ещё по дороге в лазарет, а платье стало напоминать замызганную тряпку — тряпку, которой здесь, судя по всему, никто даже ни разу не утруждался вымыть злосчастные полы. Иначе она не могла объяснить удивительное совпадение: ей посчастливилось плюхнуться в единственную лужу во всей комнате. Проклиная судьбу-злодейку, индианка наконец-то обратила внимание на знакомые латы-сабатоны у себя под носом и подняла голову.       И вот он — Балдуин. Высокий, мрачный, будто весь сотканный из усталости и презрения. Его глаза скользнули по ней сверху вниз, обидно-равнодушно, как по вещи, как по рабу, которому не положено ни права, ни голоса.       По его шее медленно стекала алая струйка крови. Она невольно следила за её движением, за тем, как капля задержалась на видимой из-под ткани линии ключицы, и сердце внутри предательски сжалось. Злило до безумия. Злило, что он стоял там, весь такой недосягаемый, и при этом такой хищно-прекрасный, что её тянуло разорвать саму себя за то, что она вообще смотрит на него так.       — Твои личные вещи, — ловя скользящий взгляд по своей шее, сообщил Балдуин. В ту же секунду из-за спины иерусалимского показался Арон с небольшим, но увесистым мешком, где Манджула хранила травки и настойки, чудотворно сказывающиеся на здоровье прокажённого, а также некоторые противоядия для собственной безопасности.       Помимо Арона за спиной безликого красовался уже привычный состав: Антиохийская и протосеваст Алексей, отчаянно изображающие из себя главных жертв придворных интриг, обернувшихся пожаром, молодой король Византии со своей новоиспечённой женой Анной, стоявшие в обнимку у полуоткрытых ставен, а также пьяный в хламину Вильгельм I Лев, растерявший всех своих поклонниц. Самыми интересными гостями лазарета, пожалуй, оставались султан Индии — Вира Баллада II и его супруга Кеталадеви.       Вира, с резкими чертами и холодными голубыми глазами, выглядел как властный деспот, коим, кстати говоря, и являлся — в тяжёлом тёмном кафтане с золотой вышивкой. Рядом Кеталадеви казалась хрупкой, в нежном сари цвета персика, с теми же редкими для индийцев голубыми глазами — но в её взгляде таилась сталь, не уступавшая мужу. В целом, у Манджулы был перечень вопросов к аспектам их правления, на которые она, как и полагается всем смертным, повлиять не могла.       — Чудно! — отвлёкшись от собственных мыслей, подытожила индианка. Поднявшись с лужи и, не забыв демонстративно отряхнуть грязь с подола платья, она выхватила мешочек из рук стражника. — Где больной?       — Тиберий почивает здесь, леди Манджула, — сообщил Алексей, сбив безликого на полуслове. Он вмиг оттопырил червонный балдахин, демонстрируя бездыханное тело военачальника. Резко сорвавшись с места, Манджула как ошпаренная подлетела к койке, попутно зацепив плечом Балдуина. Юноша обернулся ей вслед и почти не дыша наблюдал за тем, как ладони «дьяволицы» нежно ощупывали лицо Тиберия.       Он молился, но не был услышан Богом. Он видел, но не понимал. Спасительница его тела и поработительница разума, не особо утруждаясь, вновь отождествляла собой ангела во плоти. Одни лишь благочестивые намеренья во взгляде, которые на деле были ничем. Пустой ложью. Она не нарочно его толкнула или это была демонстрация обиды?       Плевать. Их взаимоотношения давно потеряли здравый смысл.       Балдуин знал, что она снова врёт. Манджула же знала, что ей вновь не удалось скрыть от него абсолютно ничего, иначе не объяснить прожигающий спину небесный взгляд святого.       Святого, которого Саладин приказал ненавидеть, а Боги рассудили иначе.       — Как она посмела сорвать женитьбу собственного брата? Нашего короля?! — начала причитать Антиохийская, подразумевая свою падчерицу и, по совместительству, тёзку — Марию Порфирородную. — Эта девчонка со своим муженьком Монферратским поплатится за сие злодеяние, помяните моё слово! — протосеваст тут же предоставил своей любимой платок, куда первая красавица Константинополя отсморкалась, попутно утирая слёзы.       — Точно! Абсолютный беспредел! — донеслось от Вильгельма, лежащего на полу в дальнем углу лазарета. От постороннего шума начала раскалываться голова, поэтому натянуто улыбнувшись, Манджула повернулась ко всем присутствующим и с непричастным лицом провозгласила:       — Господа, мне нужно будет раздеть Тиберия!       В помещении повисла гробовая тишина. Даже Антиохийская прекратила рыдать. Дети, стоящие в обнимку, стыдливо опустили головы в пол, а иерусалимский, сдерживая порыв недовольно закатить глаза, вновь прошёлся вдоль силуэта Манджулы нечитаемым взглядом, из-за которого по спине девушки пробежал табун мурашек.       — Это значит, что Вам всем следовало бы покараулить нас в коридоре, дабы не смущать больного, — пояснила индианка, безразлично раскладывая мутные склянки вдоль койки.       В зале началась суматоха, и все присутствующие один за другим стали покидать лазарет. Даже король Шотландии, шатаясь от похмелья, направился в коридор. Балдуин не сдвинулся с места — напротив, глухие шаги крестоносца приближались, раздаваясь эхом по уже практически пустующему лазарету, а затем остановились. Манджула затаила дыхание, крепко сжимая руками банку с настойкой.       — Спаси его, — донеслось из уст юноши. Не приказ, не просьба. Прямое отчаяние и скорбь по другу. Щёки Манджулы налились кровью от стыда. Она искала выгоды в спасении Тиберия, совсем позабыв, что это единственный близкий человек Балдуина. А ведь иерусалимский даже не догадывается, что она тоже круглая сирота, ибо для него и всего Иерусалима давным-давно существует байка о дочери известного лекаря из Шотландии.       — Леди Манджула, — тонкий женский голос с ярко выраженным индийским акцентом резко прервал их молчание. Он принадлежал Кеталадеви, задержавшейся у дверей. — Позвольте Вам помочь? Все лекари направились в западное крыло оказывать помощь раненым, посему, мне сдается, вдвоем мы, вероятно, управимся гораздо быстрее, — индианка напряглась, чуя подвох в поддельной милости жены султана. Голубоглазая уже собиралась отказать, чтобы никто не посмел мешать ее плану вернуть свой кулон обратно, однако Балдуин решил ответить за неё:       — Леди Манджула с радостью примет Вашу помощь.       Воровка приоткрыла рот от подобной наглости. Пару часов назад он самовольно провозгласил себя ее королём, а теперь вздумал распоряжаться жизнью «подчиненной» как заблагорассудится? В любом случае Манджула рьяно хотела запротестовать ровно до того момента, пока иерусалимский не приподнял бровь, одним лишь видом давая понять, что она не посмеет возразить. Возможно, ранее индианка бы и проявила характер, однако после того, как прокажённый чуть не придушил ее в подземельях, сочла благоразумным промолчать и мило кивнуть Кеталадеви.       — Не могли бы вы мне помочь и принести миску воды и тряпки из хранилища? — с натянутой улыбкой обратилась воровка к Кеталадеви сразу после того, как Балдуин оставил их двоих наедине с больным. По опыту посланница Саладина знала: чужаки, сующие нос в твои дела — дурной знак. Особенно подозрительно то, что интерес к ней проявила землячка. И Манджула знала: это — не случайность. У Саладина были и более изощрённые методы слежки за ней или своими подданными. Стоило держать ухо востро.       — Конечно, леди Манджула. Холодную или горячую? — Кеталадеви мило захлопала лучистыми глазами, что индианку чуть было не передёрнуло от внутреннего накала.       — Холодную! — нервно выпалила Манджула и, подойдя к койке Тиберия, услышала удаляющиеся шаги.       Выдохнув, девушка нервно смахнула пот со лба и нырнула в мешочек с личными вещами, выуживая крохотную баночку. Взболтав жидкость, она ловко залила ее в рот больному, но это — далеко не самое главное. Отогнув ворот рубахи Тиберия, Манджула, как и ожидалось, увидела отравленный кулон.       Она не знала — радоваться ей или плакать, ибо с одной стороны — она хотя бы не ошиблась с диагнозом пострадавшего и в спешке дала ему правильное противоядие, а с другой — не сегодня-завтра военачальник очнётся и, вероятно, заметит пропажу медальона. Без сомнений, в списке обвинённых, как и полагается, будет красоваться ее имя. Однако сейчас не было времени думать «а что, если?», поэтому, стянув с Тиберия ядовитую вещицу, Манджула одела медальон себе на шею. Класть его в сумку было несообразно — если он нечаянно там раскроется, то придется утилизировать все вещи на которые просыплется яд. С ней же за несколько часов носки навряд ли что-то случится.       Спустя пару мгновений Кеталадеви возвратилась из кладовки и, поставив таз с водой на пол, стала помогать Манджуле с заклёпками на доспехах крестоносца. В комнате повисла гнетущая тишина.       — Ты ведь из Индии, верно? — неожиданно поинтересовалась супруга Виры, пыхтя над тяжестями брони воина. — Почему покинула родные земли?       Манджула застыла на месте. Ее попросту застал врасплох подобный вопрос на фоне недавних событий, а также чрезмерного беспокойства за собственную шкуру. Теперь факт того, что Кеталадеви решила не из благих намерений ей помочь, был ясен как день.       — Моя мать родом из Индии. Самой мне не доводилось побывать на вашей родине, — напряжённо пояснила индианка, молясь всем Богам, чтобы этот внезапный интерес к ее персоне побыстрее иссяк. — Тряпку, — потребовала Манджула и, не отвлекаясь от раздевания военачальника, протянула ладонь в сторону Кеталадеви.       — Любопытно… — задумчиво протянула землячка, вкладывая в ладонь лекарши Балдуина мокрый свёрток ткани.       Руки сильно тряслись из-за волнения, но голубоглазая старалась сосредоточено протирать побледневшего от недуга Тиберия. Сейчас главной задачей было вылечить его, а уже потом разбираться с султаншей Индии, любящей совать свой нос в чужие дела. Дошло до того, что, пока Манджула в очередной раз выжимала тряпку, женщина стала открывать баночки Манджулы с настойками и нюхать.       — Очень любопытно… — в который раз протянула Кеталадеви, принюхиваясь, чем изрядно досаждала Манджуле. Заметив, что лекарша иерусалимского недовольно косится на то, что в ее вещах лазят посторонние, она оставила эту затею. — Не пойми меня неправильно, но они пахнут точь-в-точь, как в Индии, — невзначай подметила женщина, с интересом следя за реакцией воровки. — Да и акцент у тебя явно не здешний.       Это стало последней каплей. Отпрянув от Тиберия, Манджула строго обратилась к индианке:       — Лучше помогите мне обратно одеть больного, — с этими словами воровка нырнула под кровать, выуживая закатившийся в дальний угол наплечник от доспехов. — Мой отец год назад ездил на большую ярмарку в Бангалоре. Так что вы не ошиблись — часть моих снадобий оттуда, — подытожила Манджула, потуже затягивая ремень военачальника. — Мама спустя долгие годы так и не смогла выучить местный язык, поэтому дома мы говорим на ее родном, — аргумент в защиту акцента вышел довольно нелепым. Заручаясь поддержкой Вильгельма Льва через угрозу, Манджула не рассчитывала, что подозрения все равно будут преследовать ее на каждом шагу. — Я надеюсь, это все вопросы? — переспросила голубоглазая, морщась от благовоний, исходящих от лат-сабатонов Тиберия.       — Зачем ты лечишь Балдуина?       По спине индианки прошёлся зыбкий холодок. Она четко уловила суть вопроса. Зачем. Она. Лечит. Балдуина. Такой вопрос должен был принадлежать кому-угодно: Саладину, Тиберию, Вильгельму Льву в конце-концов! Но не ей! Не женщине, не жене султана, чьи земли вечно находятся под давлением арабов. Сомнений не осталось, она — посланница Саладина, только уже отправленная не к Балдуину, а к самой Манджуле. Манджуле, которая до последнего думала, что сможет обвести самого грозного военачальника Сирии и Египта вокруг пальца и убить двух зайцев одним махом.       — По правде говоря: мне нет дела, — безразлично добавила Кеталадеви, с ног до головы оглядывая Манджулу и усмехаясь себе под нос. — Однако советую не совершить глупость по молодости. Такие, как они, — женщина раздосадовано вздохнула, кивая на дверь, за которой их поджидали Вира, Балдуин и другие представители элит, — относятся к браку исключительно как к политическому союзу. Мой муженек спустя время и вовсе позабыл, что клялся в вечной верности.       — Но зачем Вы говорите мне это? — поинтересовалась лекарша, покончив со шнуровкой рубахи. Подозрения о шпионке Саладина развеялись так же быстро, как и появились. Теперь перед собой девушка видела несчастную женщину, чьи мечты про счастливый брак не совпали с отрезвляющей реальностью.       — Не повторяй моих ошибок. Король Иерусалима не выглядит особо заинтересованным, даже в темницу тебя…       — У меня нет на него видов! — перебила Манджула, обороняясь то ли от Кеталадеви, то ли от самой себя. — Отец отослал меня в Иерусалимское королевство лечить прокажённого короля в знак содружества государств.       И даже сейчас она врала. Последние месяцы ее жизнь превратилась в сплошную ложь. Теперь она даже перед самой собой не могла быть откровенна. Однажды признав свои чувства, она не сделает этого снова, даже если внутри будет рваться все живое от тяги к… нему.       Никто не виноват. Им просто не повезло быть по разные стороны баррикад.       — Процедуры окончены, — словно ошпаренная, заключила Манджула и зашагала на выход из лечебной залы.       — Моя дочь была похожа на тебя! — крикнула Кеталадеви вдогонку. Заметив, что лекарша застыла на месте, точно парализованная, супруга Виры Баллады миновала расстояние, разделяющее их, и перед тем, как отворить двери в лазарет, тяжело добавила: — Семь лет назад на столицу напали. Мы с Вирой посадили дочь в повозку со стражником и велели увезти в безопасное место. Подальше от бойни. Думали — спасём. Но… ни стражник, ни она… так и не вернулись. Ей было всего тринадцать. Я осознаю, что Яма давно унёс ее из мира живых, но ничего не могу с собой поделать. Продолжаю искать Манджулу в других людях несмотря на то, что у меня есть два сына и прекрасная дочь. Первеница всё-таки. Да, ты не ослышалась… Вы с ней тёзки. Будь уверенна, твоя матушка не спроста тебя так назвала, на наших землях существует поверье, что подобные имена несут благословение и отпугивают злых духов.       Манджула, словно зачарованная, следовала за Кеталадеви, не обращая внимание на мир вокруг себя. Открывая рот, подобно рыбе, выброшенной на берег — не могла найти подходящих слов. Более того — от нарастающего шока и проведения глупых параллелей у себя в голове, лекарша не заметила препятствие впереди себя и с грохотом врезалась лбом во что-то твёрдое. По счастливой случайности девушке повезло быть пойманной чьими-то руками и избежать поцелуя с полом. По всей видимости, ее имя всё-таки несёт удачу.       — Что с Тиберием? — над ухом послышался знакомый голос, доносящийся эхом из-под маски. Голос, из-за которого она мгновенно напряглась и широко распахнула очи. В глазах юноши напротив таилась тревога, он бегло осматривал ее перепачканный в саже лик, сильнее впиваясь пальцами в поясницу лекарши. — Манджула, приди в себя, Тиберий будет жить?       — Он… — выпутавшись из рук иерусалимского, индианка отстранено сделала шаг в сторону и кивнула в сторону приоткрытой двери лазарета. Но Балдуин не смотрел на дверь. Не смотрел на лежащего за ними Тиберия.       Он смотрел только на нее.       — Ему лучше. Но понадобится время, чтобы прийти в себя, — отчуждено пролепетала Манджула, поправляя выбившуюся прядь за ухо. Она чувствовала скользящий по себе взгляд, словно что-то выискивающий, особенно в районе декольте, но была глубоко погружена в последние слова Кеталадеви, которую стража минуту назад увела в личные покои. В целом, в коридоре никого, за исключением Балдуина, пары рыцарей и пьяного Вильгельма Льва, не осталось.       Слегка улыбаясь столь заинтересованному взгляду со стороны Балдуина, Манджула всё же посмотрела на него в ответ, но наткнулась на режущее. Нет, не на оружие — на взгляд. И как он так делал? Ранил ее без стали? Без единого слова?       — На рассвете мы едем верхом до Кизика. Там уже подготовили корабль, — резко выдал Балдуин и, прежде чем зайти в лазарет к Тиберию, обратился уже к страже:       — Уведите ее обратно в темницу!       — Что?! — крикнула Манджула вслед удаляющемуся королю. Стража грубо заломила руки лекарши за спину, мешая сопротивляться. — Отпустите меня, мерзавцы! — голос дрожал от ярости и обиды. — Так ты благодарен? Я спасла его, Балдуин! Ты слышишь?! Если бы не я — Тиберий был бы мёртв!       В ответ тишина. Последнее, что видела Манджула — белый плащ, скрывшийся за дверьми лазарета. Стоит ли теперь пытаться что-то изменить? Слезы градом катились по смуглым щекам, ноги истекали кровью.       Она знала, что это — конец, но не могла объяснить, что стало кульминацией.       Теперь всю ночь Манджула будет думать не только о словах Кеталадеви, но и о том, что она позабыла, как близка ненависть к любви. И как легко спутать эти чувства.