Глава 19 (часть 2) "Между Богом и Дьяволом"

      Поджав колени, Манджула облюбовала наиболее тёмный уголок темницы, тем самым находясь как можно дальше от голодных пленников соседней кутузки. Они то и дело манили ее обглоданными костями, словно бродячую псину, и нашептывали всякие непристойности. Но девушка продолжала оставаться равнодушной. Они — не самая большая проблема.       — Мерзкий гад, — бранилась под нос Манджула, до боли впиваясь ногтями в кожу лодыжек под платьем. — Помешанный, — вновь выдыхала девушка, почти беззвучно. Так, чтобы ее услышали только Боги и она сама. — Стоило образумиться, а не лезть на рожон после того, как попалась. Да ещё и по собственной глупости! — она вновь взревела, прикрывая раскрасневшееся лицо испачканными в земле ладонями.       — Да и, собственно, с чего это я? — фыркнула индианка, попутно хлюпая носом. — Он урод, каких ещё поискать надо, — внушила себе воровка, в подтверждение кивая головой. — Во всём Иерусалимском Королевстве, наверное, и не сыщешь подобного чудовища!       Она ненавидела Балдуина за всё: за одержимость Господом и желанием во всём угодить Всевышнему, за проницательность, из-за которой её неблагородное нутро частично и с треском было раскрыто, но, пожалуй, больше всего Манджула ненавидела его за треклятое природное обаяние.       Оно в нём было — и оно было адским, не святым.       Это нечто иное — взгляд, скользящий по тебе так, словно хочет пробраться под кожу и с корнем выгрызть самые страшные тайны, властные прикосновения, которые в последнее время Государь Святой Земли позволял себе без явного на то позволения. До очередного попадания в темницу; она внутренне плавилась от них, как под палящим солнцем в пустыне, однако теперь к воровке быстро пришло озарение: в первоначальном плане это Балдуин должен был помешаться на ней, а произошло ровно наоборот!       Стоило сесть и поразмыслить над своей дальнейшей судьбой. Она не могла точно утверждать, что конкретно знает иерусалимский. Он хотя бы догадывается, что она посланница Саладина, а не только воровка, «куртизанка», язычница и лекарь с сомнительным происхождением? Полководца Сирии и Египта голубоглазая проклинала не меньше, а, порой, даже больше, хотя, признаться честно, после того, как Балдуин начал видеть подвох в каждом ее шаге, то они оба представляли собой угрозу для ее жизни.       Манджула чувствовала себя словно меж двух огней, причем каждый из которых убьет ее, если она оступится. Пора признать: Балдуин — это вовсе не наивный ангел. Он сохраняет ей жизнь только из-за собственной выгоды. Надо же было так намешать настойки и мази того шотландского лекаря, чтобы они, вопреки всеобщему мнению о неизлечимости лепры, начали действовать? Вероятно, гадёныш сейчас сидит и упивается своим скорейшим выздоровлением.       Стоило больше следить за ходом событий. С тем, как сильно индианка позволяла себе отвлекаться на столь чуждые душевные порывы, вызванные безликим Королем, ее постиг не худший исход. По крайней мере, шею не стягивала петля, а сама девушка не отсчитывала часы до своей кончины на виселице, однако, зная натуру и неконтролируемые вспышки агрессии ее теперешнего «врага», всё может измениться по щелчку пальцев, поэтому стоило действовать осторожно и как можно скорее покинуть подземелья.       Смахнув выбившиеся из убранства пряди, Манджула поднялась с холодного пола кутузки, устремляя взор в маленькое оконце. Уже стемнело, стало сыро, а улицы покрылись синим туманом. Ей никогда не доводилось узреть подобное, поэтому, обхватив ладошками решётку, девушка почти в плотную подставила лицо к стальным прутьям. Полупустые улицы, приглушённый свет в тавернах, изредка проезжающие повозки, запряжённые лошадьми…       Со временем наблюдать за свободными людьми наскучило, и индианка вновь раздумывала над тем, чтобы приняться проклинать Балдуина, как вдруг, неподалёку остановился статный жеребец. Всадник же, не колеблясь, спрыгнул с коня и, перекинув упряжку, направился в сторону темницы. Неужели за долгие четыре часа это первый посетитель обители крыс и бездомных?..       Долго ждать не пришлось — стража без лишних вопросов впустила новоприбывшего, и, спустя несколько мгновений, в подземелья спустился никто иной, как Арон. Нахмурившись, Манджула презрительно фыркнула и, подойдя к решётке, насмешливо склонила голову.       — Я ждала посланника Короля ближе к обеду, — заметила узница, прикусывая нижнюю губу, дабы не расплыться в самодовольной улыбке. — В который раз убеждаюсь, что незаменима.       — Леди Манджула? — Арон, по правде говоря, нешуточно испугался и подбежал к темнице. — Вы в порядке? Не сочтите за бестактность, но по чьей воле вы оказались в таком странном месте?       — Ах, узнав эту страшную тайну, вы придёте в уныние. Я здесь по воле и, я бы сочла нужным добавить — гордости Его Величества! — улыбнувшись так, словно не промёрзла до дрожи, заключённая обхватила решётку ладонями, наблюдая за реакцией брюнета.       — Как это, — юноша на мгновение задумался, — неожиданно…       — Отчего же неожиданно? — фыркнула индианка, незадолго до этого пригрозив кулаком узникам других клеток, чтобы те наконец умолкли. — Разве Балдуин не велел забрать меня отсюда? — позабыв о фамильярности, уточнила воровка. Она-то думала, что прокажённый и пары часов не протянет без ее компании, а гонца прислал лишь по причине чрезмерного чванства.       — Абсолютно напротив, — покачал головой Арон, после чего оглянулся по сторонам и, убедившись, что их никто не подслушивает, поманил девушку к себе. Манджула неохотно, но, тем не менее, заинтересованно поднесла ухо вплотную к решётке. — Мне поручено отыскать Его Величество в целях сообщить некую весть.       — Держишь меня за слабоумную? — не сдерживая самообладания, уточнила индианка, просовывая руку сквозь железные прутья и хватая Арона за кольчугу. — Из всех удачных мест для поисков ты выбрал королевскую темницу? Довольно дальновидно для такого олуха, как ты. Кто тебе подсказал? Отвечай!!! — рявкнула Манджула, сильнее натянув броню стражника, а затем вспомнив, что она всё-таки выдает себя за благородную девицу, смягчилась. — И, собственно, какие вести?       — При всём уважении, Манджула, однако я действительно нахожусь в поисках Короля, — пугливо оправдался Арон, пытаясь оторвать цепкие девичьи руки от своего ворота. Оскорбление в свою сторону он тактично пропустил мимо ушей. — Мне и в голову не могло прийти, что из всевозможных сомнительных лиц здесь окажется именно твоё, поскольку все гости дворца сейчас принимают помощь лекарей.       — О, так в список самых посещаемых мест Балдуина входит темница? — выгнула бровь девушка, но так и не ослабила хватку. — Вот так новости!       — Довольно называть Его Величество по имени! — взревел Арон, с силой отпрянув от решётки и, тем самым, освобождая себя от сдерживающих оков. — Среди двора уже давно поползли слухи! Стоило поверить в них гораздо раньше.       — Что за слухи разносят эти глупцы?!       Мало Алакшми того, что Тиберий всюду следует за ней по пятам, Балдуин грозится виселицей, а Саладин точит ножи по ту сторону моря, так теперь она ещё и в центре сплетен придворных куриц?       — О том, что у тебя вовсе нет совести, Манджула! Его Величеству приходится платить тебе мешками золота, ибо в противном случае ты отказываешься его лечить! — судя по выражению лица Арона, он рассчитывал, что лекарша хоть немного пристыдится, а не начнёт бессовестно хохотать.       — Что ж, можете не переживать, моей вины в том, что у вас подорожала пошлина — нет, — на подобную наглость стражник нахмурился. Откуда ему было знать, что выдуманная сплетня оказалась розой среди навоза? В ней, по крайней мере, она ставила условия, а не ей. — Мне вообще не платит ваш Король. Я посланница своего государства.       Иронично, но это теперь и её Король тоже. Коль повезёт, то временный. Когда Манджула впервые ступила за ворота Святой Земли, в ее планы не входило стать слугой Балдуина под угрозой виселицы, будучи прижатой к сырой темнице. Однако Саладин не предупреждал, что иерусалимский окажется настолько «романтичным».       — Как бы там ни было, я обязан как можно скорее разыскать Его Величество. Тиберий упал без сознания и местные лекари не могут привести его в чувства. Я думаю его отравили, ибо из пожара он выбрался целым и невредимым, а спустя некоторое свалился прямо посреди коридора.       — Ты уверен, что он не надышался дымом? — уже начиная догадываться, в чём дело, уточнила Манджула.       — Абсолютно. Это произошло спустя час после пожара, — пояснил Арон, снова подходя поближе к решётке, чтобы не кричать на всю темницу. — Местные лекари перепробовали всё возможное, но с каждым часом он всё быстрее покидает нас.       Сомнений не осталось. Он отравлен. Причём ядом, находящимся внутри подаренного Саладином медальона.       Её медальона.       Девушка заметила украшение на шее военачальника ещё во время танца на свадьбе, однако возможности забрать вещицу обратно не представилось из-за настигнувшего их стихийного бедствия. Остаётся лишь надеяться, что Тиберий и его светлая головушка не додумались носить медальон на протяжении длительного времени, иначе противоядие может не помочь.       Не то чтобы Манджула сильно тревожилась за его жизнь, однако если ей удастся вылечить Тиберия, то, возможно, и удастся вернуть расположение Балдуина.       — Передай своему Королю, — брезгливо начала Манджула, — что я могу помочь Тиберию. У него все признаки отравления. Естественно, мне понадобятся мои личные вещи. Я давно увлекаюсь ядами и могу подобрать нужное противоядие.       — Если от этого зависит жизнь Тиберия… я доставлю твоё послание, — взвешено кивнул стражник и уже было направился к выходу из кутузки.       — Арон! — окликнула его Манджула. Мужчина остановился у подножия лестницы и, перед тем как исчезнуть во тьме, услышал тревожное предвестие из уст воровки:       — Поторопись. Мы можем не успеть.

***

      Двери распахнулись с гулом, будто сам ад ворвался внутрь святого места. Тишина, веками хранящаяся под каменными сводами, застонала от скрипа петель. Балдуин влетел в церковь, как загнанный зверь — плечи вздрагивали от бега, сердце грохотало в груди, дыхание вырывалось рваными, сиплыми вдохами.       Он бежал. Не от людей — от мыслей. Не от смерти — от себя.       Своды церкви потонули в полумраке — лишь алтарные свечи мерцали в отдалении, бросая длинные переливчатые тени на иконы и статуи. Тяжёлый плащ слетел с его плеч, следом — маска, с хрипом сорванная рукой, отлетела в сторону и покатилась по плитам, отдавая металлическим звоном по голому камню. Её эхо донеслось до самых высоких окон, и в этом звуке было что-то постыдное — будто само небо осудило его за желание быть увиденным таким, какой он есть.       Прокажённый добежал до алтаря. Захлебнулся воздухом, словно пересёк пустыню Синай без фляги воды за пазухой — и вдруг пал на колени. Не просто пал — рухнул. Словно пал не он сам, а всё, во что он верил. Грудью об пол, лбом в камень, руки раскинуты в стороны — не в покое, а в бессилии. Как человек, в котором больше нет ни праведника, ни короля. Только испуг. Только грех.       Иисус — вырезанный в дереве, распятый, бледный — казался живым в эту секунду. И глядел на Балдуина сверху вниз — не с милостью, а с молчаливым, ледяным укором.       Сквозь этот мрак, где дыхание оборачивалось облаками испарины, где каждый его вдох звучал как рыдание, внутри иерусалимского всплыл… её облик, в ту самую полночь на балконе. Обнажённая и не знающая благочестия. Разящая восточными благовониями и завёрнутая в индийский шёлк.       Ни грешная, ни святая — языческая дьяволица, что питается душами мужчин.       — Уйди… — выдохнул юноша, почти с мольбой, как будто мог изгнать этот образ из собственной плоти. — Исчезни! Исчезни! Это же грех. Это дьявольское наваждение! — он ударил себя по щеке. Глухо. Затем снова — по другой. С каждым разом сильнее. Словно находился в бегах от собственного разума и вожделения. Бледная кожа короля, отродясь не видящая солнца, порозовела от хлестких пощечин, а затем и вовсе начала кровоточить в местах, где только недавно болезненные образования затянулись в рубцы.       — Это не женщина, — выдохнул он, запуская пальцы в перчатках в светлые волосы и оттягивая их до потемнения в очах. — Это облачённый в плоть демон. Искуситель. Марионетка дьявола — и сам же дьявол. Не иначе! — безликий поднял к алтарю стеклянные глаза, будто ищущие спасения, но находящие только ужас. — Господи… она носит все знаки: она — воровка, блудница, лгунья, язычница. Всё то, что Ты запретил. Всё, что должно быть изгнано, сожжено.       Балдуин рвано выдохнул, ударяя лбом об камень. Отчаянно пытаясь выбить всё то сумасбродство, что посеяла в ним эта девка. Ощутил, как по лбу стекает тёплая алая капля расплаты.       Не больно — слишком мелко. Слишком мало, чтобы искупить.       — Я видел, как она залезла на мой балкон! — иерусалимский сорвался на крик, голос его отражался эхом от стен, вспугнув голубей под самым сводом. — Не зная, чей он — чужой, мой — ей было всё равно, — он поднял глаза налитые кровью на распятого в терновом венце и перекрестился трижды, в надежде, что это вернёт его на путь истины. — Я должен был окатить её святой водой, вытравить солью и сжечь заживо! Но я всё ещё держу её при себе. Прости меня… Прости, Господи… Я хотел лишь исцеления.       По изувеченной щеке короля покатилась первая слеза отчаяния. Затем ещё и еще, словно каждая капля отождествляла по одному греху, который он успел совершить, но оказался не в силах раскаяться. Каменные плиты под ним студили колени, но Балдуин не чувствовал холода — его обжигала ярость.       Где-то за пределами храма уже догорали факелы, а в полумраке церкви, под куполами, где витала затхлость времени и воска, он был один — лицом к распятию, телом к земле, душой — в аду, который устроила она.       — Ты подослал её, Господи? Это всё — испытание, так? — вырвалось из него, и голос разлетелся эхом по пустому нефу. — Ты дал мне врага не в доспехах, не с мечом, а в теле женщины. Манджула хочет, чтобы я усомнился в вере. Но я отрёкся бы от короны, от имени, от плоти… но не от Тебя! — юноша вскинул лицо к распятию, в котором в тот миг — в единственный миг за ночь — свеча дрогнула, будто от ветра, которого не было.       — Испытай меня, Господи. Дай мне крест, дай мне меч, но не дай усомниться! Я сражаюсь с ней, как с войском. Каждую ночь. В каждом сновиденье… — последнее раскаяние слетело с уст короля, как мольба о помощи. Он жаждал спасения. Он жаждал расправы. Ровно как пять лет назад с Саладином. Каким образом, будучи дитём, он осилил выиграть войну, но не мог расправиться с собственной лекаршей? Но не мог. Каждый чёртов раз его что-то останавливало, заставляло усомнится и, кажется, в ряду причин была не только жажда исцеления.       — Господи… Я алчен. Сожги её во имя Твоё, ибо я сам не в силах. Я — король Иерусалима, я — прокажённый, изгнанный плотью, преданный телом. Я — Твой слуга, Твой воин, Твой соблазнённый…       Внезапно двери в церковь с грохотом отворились, прерывая личный самосуд Балдуина. Король мгновенно вскочил с колен и, обернувшись, заметил застывшего в арке одного из рыцарей своей личной гвардии — Арона. Юноша прерывисто дышал, по всей видимости ему пришлось долго и поспешно искать своего государя, который предстал пред ним вовсе не в том свете, в котором привыкли видеть его подчинённые.       Стражник замер и с широко открытыми глазами глазел на иерусалимского, позади которого — алтарь, а на щеках и лбу, среди россыпи затянувшихся язв — свежие кровоподтеки. Могло показаться, что на лицо прокажённого приземлилась орда воронов, и в попытках выцарапать небесно-голубые очи, коварные птицы не оставили ни одного живого участка на бледной, всегда скрывающейся за стальной маской, коже безликого. Однако и без личины правитель Иерусалимского королевства излучал неподдельное величие, словно рыцарь, сошедший с фрески.       — Ваше Величество… — начал было Арон, но запнулся на полуслове, следя за тем, как Балдуин подбирает некогда брошенные на каменный пол маску и плащ.       — Говори. — Твердо приказал иерусалимский, застегивая на затылке личину. Тон короля звучал необычайно сурово, но из преимуществ — отрезвил застывшего от подобного зрелища война, который скоропостижно преклонил колено.       — Тиберий… Ваше Величество… он… — Арон замолчал, будто не смел поведать правду. — Он не может очнуться. После пожара он выбрался абсолютно невредимым, а потом — вдруг, посреди лазарета… просто упал. Никто не может его разбудить. Лекари… они ничего не могут сделать.       — Где он? — коротко спросил Балдуин, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Это весть была как удар под дых. Один — короткий, но сокрушительный.       — В замке. В восточном крыле, — поспешно оправдался стражник. — Леди Манджула просила передать Вам послание, что она может помочь Тиберию. У нее есть противоядие в личных вещах, — доложил мужчина, тут же ощутив на себе убийственный взгляд.       — Я не желаю ничего слышать, о леди Манджуле! — теряя самообладание, выкрикнул Балдуин, ступив за порог церкви. Арон поспешил следом. — Будь добр объяснить, что ты делал в темнице в такой час? Кто тебе позволил вести беседы с узницей без моего ведома?       Балдуин не обязан оправдывать свои решения. Он по горло сыт выходками «леди Манджулы». Даже будучи запертой в подземельях, она не осталась в стороне. Оживлённо передавала послания, пока он на коленях замаливал грехи у Бога.       За себя. За нее. За них.       Прокажённый уже сбился со счёту ее любовников, ибо отлично помнил, как этот славный рыцарь, спустя несколько недель после прибытия лекарши в Иерусалим, норовил поцеловать ту в саду. Балдуин в то время считал Манджулу чуть ли не мессой. Был слеп. Покрывал, спасал, обнимал. Считал, что зря военачальник ополчился на бедную девушку. А теперь его дорогой Тиберий на пороге смерти. Безликий знал, что это — его вина. Целиком и полностью. И тут уже никакая молитва не поможет.       — В-Ваше Величество… — рыцарь, учуяв дурное расположение духа государя, вновь упал перед ним на колени и сложил ладони в помилованье. — Простите… я… я не знал… — он невольно отвёл глаза, но потом сжал кулаки. — Клянусь вам, что ненамеренно повстречал леди Манджулу. Как только выяснилось, что мы теряем Тиберия, я пустился на Ваши поиски, а Манджула… она предложила помощь. Сказала, что это определённо отравление и знает, как… — он осёкся, глядя на Балдуина. Тот сжал кулаки, взгляд стальной, по шее до сих пор стекали капли крови.       Иерусалимский понимал, что она погубит его. Растопчет ногами его и его веру. Пусть так. Но он не мог потерять Тиберия.       — Забери ее из темницы и веди во дворец, — словно отрывая от сердца. — Если это спасёт Тиберия — к чёрту всё.