-

Вхагар была самкой дракона, но ни одна женщина бы не сказала ей «твои дети — это твое поле битвы», ни одному мужчине не пришло бы в голову запереть ее и распоряжаться ее судьбой, даже никто из Семерых не посмел бы сказать «она — вместилище греха, она слаба и умом, и телом, и душой, ее нужно смирять и направлять!». Вхагар была самкой, несущей яйца, и, точно, как и у людей, лишь малая часть ее детей выживала, но ни одному мейстеру не пришло бы в голову выбрать спасать ее яйцо, а не ее саму, встань перед ними такой выбор. Возможно потому, что Вхагар, будучи драконом, говорила на единственном языке, который понимали мужчины (и который также хорошо понимали женщины, но не могли говорить на нем в большинстве своем) — на языке силы. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы любой самый благородный рыцарь замер от ужаса, какого не способно выдержать человеческое сердце, и обмочился в свои начищенные доспехи. Взмахом крыла она могла гнуть деревья, а взмахом хвоста выворачивать их с корнем. Ее зубы были длиннее жалких железных палок, из которых был сплавлен Железный Трон, ее неприступное тело возвышалось над землей, точно крепость. Эймма крепостью не была. Ее тело не было покрыто чешуей, и она ненавидела свой мягкий живот, способный растягиваться до немыслимых размеров, чтобы вместить разросшееся, точно плесень, семя супруга, ненавидела грудь, гадко нывшую и напоминавшую о себе слишком часто, выступающую, сколько бы она не утягивала ее, наряжаясь в мужские одежды. Она ненавидела узкий разлет своих плеч, и свои худые тонкие руки, и узкие бедра. Она была хороша с мечом, но от него болели слабые непредназначенные для него руки; она обладала кровоточащей раной между ног, но ее бедра были недостаточно широки, чтобы ей просто было рожать, и ее грудь была недостаточно полна, чтобы выкармливать детей молоком. Она была рождена для поля битвы, на котором могла только проигрывать, но звало ее другое, настоящее, истинное, на котором ей не было места. Не будь у нее дракона, все эти мужчины с голодными глазами, якобы бьющиеся на их стороне, разорвали бы ее на части и осквернили бы каждую. Не было никакой их стороны. И не было никакого поля битвы на родильном ложе, был только убой. Больно-больно. Эймме всегда, всю жизнь, было больно. Когда было больно Вхагар, когда какое-то копье лишь невероятной случайностью могло засесть меж ее чешуи, она ревела так, что содрогались небеса, и разрывала того, кто сделал это с ней, в мгновение ока. Когда было больно Эймме, когда она кровоточила, она могла лишь сжимать зубы и бесконечно долго молчать, потому что это не та рана, шрамом от которой можно хвастаться. Это та стыдная-стыдная рана, с которой она родилась, которая достойна лишь насмешек, и насилия, и осквернения. Но на спине Вхагар, на вершине своей крепости, лордом которой она была, Эймма могла вдохнуть полной грудью, могла впитать в себя всю ту выламывающую боль, от которой страдало ее тело, перестав отталкивать и отказываться от нее, признать ее своей, и выплеснуть ее огнем. Мощь Вхагар она ощущала в своих костях, каждое движение ее огромного тела Эймма ощущала, как свое собственное, наполняясь нечеловеческой силой. Она жадно глотала ледяной небесный воздух, сведенными от холода пальцами держась за поводья, не ощущая ни холода, ни боли от врезавшихся в ее лицо ледяной крошки.