2

Возбуждение в ее костях было огромным, едва помещающимся в пространство под ее ребрами. Она чувствовала себя яркой, пылающей, практически всесильной. Мощь Вхагар словно осталась с ней, и когда она спешилась, и телом, никогда раньше не ощущавшемся настолько легким, было так легко управлять. И Эймма расправила плечи и вскинула подбородок, и вдохнула полной грудью, не переживая о том, как она выступает под одеждой. И по лагерю она не прошла, а скорее пролетела практически в припрыжку, и никто не посмел ничего сказать о ней, никто не посмел даже взглянуть на нее как-то не так. И она позволяла себе улыбку, широкую и зубастую, точно драконий оскал. Дракон, она могла чувствовать себя драконом, могла быть им, неся в себе кусочек неба, в которое только что поднималась не на своих крыльях. И от неба ей легко дышалось. В шатер она ворвалась широким смазанным жестом, какого себе обычно не позволяла. И сразу же поймала взгляд Люцериса, склоненного над картой. Вокруг него были еще люди, но их Эймма взглядом не удостоила, и не подумала даже, как обычно, о том, что же думают о ней они, о женщине в шатре, где расположилось военное командование. Сейчас ей было все равно. Она дракон. Она сожжет их и истрет в порошок острыми зубами. Люцерис смотрел на нее ясными глазами, на лицо ему падали отросшие волосы, а борода скрадывала линии подбородка. Он стоял, такой безоружный, мягкий на вид, теплокровный, и Эймма свистяще вдохнула. Пожар у нее в костях не унимался, растекался по всему телу, вниз, по позвоночнику, и сладко топил внизу, и ей хотелось подраться, ей хотелось разбить в кровь чье-нибудь лицо. — Здесь мы закончили, — сказал Люцерис, выпрямившись. — Оставьте нас. Его генералы ушли. Прошли мимо Эйммы, огибая ее, не приближаясь слишком близко, и она впитала это ощущение с жадностью умирающего в пустыне. Люцерис раскрыл губы. Она представила, как вцепляется в эти губы зубами. — Я не в настроении разговаривать, — сказала она, широкими шагами обходя стол и грубо пихая Люцериса в грудь, чтобы он отшагнул и упал спиной на сваленные здесь же покрывала. — Молчи. Ни звука. Люцерис подчинился. Он становился удивительно молчаливым и покладистым, когда она вела себя вот так, когда излучала энергию и жар. Эймме хотелось думать, что он ее боится, что он чувствует силу и подчиняется ей.