Part 1.

      — Твоя душа никогда не сможет воссоединиться с ней. Отныне ты обречён на вечное одиночество, — громкий стальной голос резал по ушам, отдаваясь тупой болью не только в сердце, но и во всём теле. Он проникал в каждую клеточку тела, разрезая её изнутри.       — Почему? Почему она? — холодные онемевшие пальцы не слушались, дрожали в нескольких сантиметрах от бледного лица девушки, но прикоснуться не могли. Сатору хотел, но не мог заставить себя коснуться её мертвенно-бледной кожи.        Слёзы душили сильнее любой петли на шее висельника. Перед глазами темнело, в груди жгло, дышать практически невозможно, словно он и правда висел в тугой петле, которая отнимала его жизнь. Но лучше бы всё и правда было так.       — Почему ты не убил меня? Если хотел наказать, то лишил бы жизни меня.       — Лучшее наказание для тебя — это жизнь без неё. Глупый мальчишка, знай, что её смерть на твоих руках.       Сатору отрицательно замотал головой, не желая принимать такую реальность. Это не наказание. Это самое настоящее проклятие. Жить с мыслью, что из-за него светлая нить жизни его любимой оборвалась, он не сможет. Он не хочет этого. Он слишком слаб, чтобы принять такое наказание. Наказание, которого на самом деле не заслуживал.        — Просто убей и меня. Я не хочу жить вот так.        — А придётся. За то, что ты похитил мою дочь, опорочил её честь и вынудил меня оборвать её жизнь своими же руками, ты вечность будешь страдать и жить с этим чувством вины. Я проклинаю тебя!        Сатору замер от шока. На мгновение показалось, что его сердце пронзило ледяное копьё. Дыхание спëрло. Закашлявшись от жгучей, леденящей боли, Сатору падает лицом на холодную землю. Всё тело обледенело.        Слова, которые несли в себе проклятие, ранили его душу и тело сильнее любого холодного оружия. Ударили так безжалостно. Это было не больно. Слова «боль» недостаточно, чтобы описать то, что он почувствовал в этот момент. Словно кто-то вцепился в его душу острыми длинными когтями и выдирал её из тела, как дикий голодный зверь, терзающий свою добычу.        Шумно выдохнув, Сатору повернул голову в сторону. Слёзы снова полились из глаз. В этот раз он коснулся рукой ледяных тонких пальцев своей любимой.        Нет. Именно сейчас его душа была вырвана из тела. Сейчас, когда он смотрел на тело той, которую любил сильнее всего в этом мире.        — Я просто любил её. Я любил её, поэтому и забрал с собой. Она хотела этого. Готова была отказаться от роскошной жизни, чтобы жить со мной в обычном домике, без слуг и прочих благ, лишь бы не выходить замуж за нелюбимого. Она… она хотела быть счастливой, а я хотел сделать её таковой. Настоящее чудовище здесь ты, так что будь проклят! Вечно живи с этим чувством вины!        Когда ещё одно проклятие разрезало ледяной воздух, Сатору схватил лежавший рядом окровавленный меч и, не раздумывая, пронзил своё сердце. Единственное, чего он желал теперь — умереть. Умереть, чтобы воссоединиться с любимой в загробном мире.        Но проклятие не позволило.        Когда он открыл глаза, выбираясь из звенящей пустоты, он ожидал увидеть загробный мир и улыбающуюся девушку, которая ждала его здесь…        Реальность была совершенно другой. Было темно и всё ещё холодно, а крупные снежинки сыпались на его тело, укутывая, словно одеялом. Белоснежным, красивым, но таким ледяным одеялом.        Вздыхая, наполняя лёгкие морозным воздухом, сразу ощущая покалывание внутри, Сатору приподнялся. Его взгляд опустился на грудь. Сердце, которое он пронзил, больше не билось, но он всё ещё был жив.       Рядом всё так же лежало тело его любимой, с которой он желал, но не смог воссоединиться. В отличие от него, она не просыпалась. Её сердце больше не билось. Она умерла.        Проклятие её отца начало действовать совершенно не так, как он мог представить.

****

       Резко подскочив в кровати, словно пробуждаясь от кошмара, Сатору жадно хватал ртом воздух, чтобы успокоиться. Шумно вздохнув, он растёр сонные глаза, запуская пальцы в волосы. Его всего трясло, а под глазами ощущались ледяные дорожки его собственных слëз.        Немного успокоившись, Сатору лёг обратно, бросая взгляд на часы у кровати. Только четыре утра. Такая рань. Но больше он не уснёт. Не хочется больше закрывать глаза, ведь тогда он снова может увидеть сон.        Этот сон вовсе не кошмар. Этот сон и не сон вовсе.       Воспоминания.       Такие далёкие воспоминания.       События, которые были целую вечность назад. События, которые уничтожили его.        Не в силах больше лежать в кровати, уповая на несправедливость и жестокость судьбы, Сатору встал. Нужно умыться и привести себя в порядок.        Эта однообразная рутина утомляла. Постоянно одно и то же: проснуться, умыться, переодеться и просуществовать ещё один бессмысленный день. Очередной серый день. Как для человека, прожившего уже больше тысячи лет, повидавшего многое, ничего его уже не может удивить. Он видел всё. Буквально всё.       Вечность была и подарком, и самым жестоким проклятием. Только положительное в этой бесконечности приходилось искать, как потерянную вещь в захламлëнном доме. Жестокая реальность же находила его и сама. Без особого труда. Он просто спотыкался об неё, делая очередной шаг.        Вздыхая, Сатору посмотрел на своё отражение в зеркале. Кто тот человек, который смотрит на него из отражения? Неужели этот человек с пустыми ледяными глазами, в которых нет ничего, кроме отчаяния, и есть он? А человек ли он вовсе?        Раньше его глаза сияли ярче самого солнца. Они были полны жизни, радости и того самого счастья. Раньше…        Как же давно было это «раньше». То был совсем крошечный отрезок того времени, которого он прожил. Всего два с небольшим десятка лет. Ничто на фоне других прожитых столетий. Но именно то время, тот крошечный отрезок — лучшее время в его вечности.        Сатору бы всё отдал, чтобы вернуться в то время и снова прожить те жалкие два десятилетия. Чтобы снова… Снова быть с ней.       Тогда её звали Аямэ.        Но позже, у неё было ещё много имён.        Вот его самое настоящее проклятие, которое хуже, чем бессмертие — встречать её каждое столетие, любить её и снова терять. Она перерождалась постоянно. И каждый раз выглядела одинаково. Всё такая же грациозная, как белоснежный лебедь, плывущий по глади чистейшего озера. Всё такая же добрая, как фея, исполняющая заветные желания тех, кто нуждается. Всё такая же чистая и непорочная, как маленький ребёнок, не познавший жизни.        Она была воплощением всего лучшего, что может быть в человеке. Она была ангелом, который временами спускался с небес, чтобы укутать потерянные души своими белоснежными крыльями. Наверное, поэтому она и умирала каждый раз, не дожив и до тридцати. Лучшие всегда уходят первыми. Вот и она, осыпав мир своей волшебной пыльцой, отправлялась обратно на небеса.        Как закономерность, которую нельзя изменить. Стоило им вновь встретиться, как девушка буквально была обречена на смерть. Один год после встречи с ним, и смерть пронзала её своей косой. Шинигами всегда приходил за ней в отведённый день, не давая ни дня больше.        И как бы он не старался, изменить ничего не мог. Пока действует его проклятие, им никогда не быть вместе. Он обречён смотреть бесконечное количество раз на то, как она погибает. Она находит свой конец, а он вынужден жить дальше с разрастающейся пустотой внутри. С каждым разом всё хуже.        Момент отчаяния вновь настиг его, вынуждая схватить нож из ящика тумбочки. Он всегда здесь лежит ради таких моментов. Ради очередной попытки оборвать своё существование.        Холодный металл резко пронзает грудь, выпуская поток горячей крови, стекающей вниз по груди. Крупные капли ударяются об пол, брызгая во все стороны. Босые ноги тут же пачкаются в липкой субстанции, едва удерживаясь на месте, чтобы не поскользнуться.        Сатору смотрит на нож, торчащий из груди, с силой сжимает его и, жмурясь, проворачивает. Хочется, как же хочется прямо сейчас умереть. Но всё не получается. Сколько бы раз он не вертел лезвие в своей груди, почувствовать скорый конец не получалось. Он не чувствовал ничего, кроме отчаяния.        — Какого чёрта ты делаешь? — дверь в ванную резко распахивается и к нему подбегает побледневший от ужаса парень.       Дрожащими руками он хватает рукоятку ножа и вытаскивает его, отбрасывая в сторону. Пятится, едва не поскальзываясь на крови, сдерживая рвотный позыв от вида раны на теле Годжо.       — Ты же обещал, что больше так не сделаешь! Ты обещал!        — Я… — не в силах устоять на ногах, Сатору опускается на пол, прислоняясь к стене. Рана уже затягивается. Бессмертие снова не даёт ему желанного. — Прости, Мегуми. Я просто… — хотел оправдаться, но на ум не пришло ничего стоящего.        Вздохнув, Сатору просто закрыл глаза. Теперь он чувствует себя виноватым. Снова поддался отчаянию и забыл о том, что он не один.        Мегуми.        Он взял этого мальчика из детского дома, ещё когда тому было три года. Не хотел, не планировал, но что-то внутри толкнуло его на этот шаг. Возможно, отчаянное желание оборвать своё одиночество и обзавестись тем, кто точно не покинет его слишком рано.        Сатору заботился о мальчике и любил его, как родного сына. Мегуми — отдушина. Причал для его блуждающей, израненной души. Такой вредный мальчишка. Он — единственное, что заставляет его сейчас вставать с кровати по утрам. Но иногда случаются вот такие ситуации. Чёртово отчаяние.        О его бессмертии Мегуми узнал случайно, но совсем не испугался. Он не боялся ничего, кроме вот таких моментов.        — Вставай, нужно теперь здесь всё убрать, а то когда придёт домработница, она явно не поверит в то, что мы не убили кого-то здесь, — парень шумно вздохнул, нервно склонился к тумбочке, доставая моющие средства и тряпку, чтобы вымыть пол.       — Я сам здесь справлюсь. А ты иди, спи, рано ведь ещё. Чего вообще так рано вскочил? — ощупав уже зажившую грудь, поджимая губы, Сатору поднялся с пола.       Ну и наследил же он в ванной своей кровью.        — Не знаю. Просто словно почувствовал, что ты здесь снова с ума сходишь. Сон плохой приснился, — паренёк жмурится и отводит взгляд в сторону, не в силах смотреть на окровавленного родителя.        — Ты же знаешь, что я не могу умереть.        — А вдруг однажды это всё-таки случится? Ты ведь не знаешь, когда истечёт срок годности твоего проклятия. Я понимаю, что ты хотел бы, чтобы это случилось как можно скорее, но… а как же я? — едва сдерживая слëзы, Мегуми прикрыл глаза, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Но резкий запах крови делал только хуже. — Я не называю тебя своим отцом, но ты для меня именно он. Ты взял меня из детского дома, а значит, теперь несёшь ответственность. Так что будь хорошим родителем и прекрати свои попытки покончить с собой. Я не готов, и я не хочу тебя терять вот так.        — Мегуми, — чувствуя себя полным ничтожеством, Сатору резко прижимает парня к себе.        Тот, не обращая внимания на кровь, обнял его в ответ. Уже не тот малыш, каким Сатору его только взял, но ещё и не взрослый. Пятнадцатилетний подросток. Совсем ещё юный птенчик.       — Прости, этого больше не повторится.        — Обещай, иначе сдам тебя властям. Будут с тобой опыты проводить. Понял!        — Обещаю. Пока из хрупкого саженца не вырастет крепкое дерево с глубоко уходящими под землю корнями, я никуда от тебя не денусь.        — Ну тебя! — Мегуми резко отстранился. Он слишком сильно поддался моменту. — Скорее умывайся и мой пол, иначе сегодня окажешься за решёткой.       — А ты скорее бросай пижаму в стирку. И не забудь добавить отбеливатель.        — Чёрт! Из-за тебя теперь ещё стирать.

****

       — И почему ты себя так плохо ведёшь в школе? Уже который раз меня вызывает директор и жалуется на твоё поведение. Сколько раз мне ещё придется краснеть из-за тебя, Мегуми?        — Давай лучше посчитаем, сколько раз ты на самом деле краснел со стыда. Ноль! Разговор окончен.        — Что это ещё за беспредел! — цокнув языком, Годжо ловко ухватил парня за ухо, вынуждая того недовольно шипеть. — За плохое поведение родители наказывают своих детей. Наказать тебя, крошка Мегуми?        — Хороший родитель спросит: «Почему ты избил тех школьников?». Вот спросил бы, и я бы ответил: «Потому что они заслужили.». Ну, серьёзно, эти отбросы к девушкам пристают и унижают тех, кто не выглядит так же круто, как они. Разве я зря с ними так обошёлся?        — Хм, — устало выдыхая, Сатору отпустил ухо парня. — Значит, я тебя похвалить должен?       — Было бы неплохо, — сказал парень, потирая уже успевшее покраснеть ухо.        — Что ж, тогда давай пообедаем где-то. Раз ты у нас герой без плаща, то, так и быть, можешь заказать всё что угодно.        — Что, даже пиво можно?        — Нос не дорос пиво хлебать, — усмехаясь, Сатору поспешил растрепать волосы парня, отчего тот лишь одарил его убийственным взглядом. Интересно, смог бы этот взгляд оборвать его бессмертие? — Ладно, бандит, пошли обедать.        Далеко идти не хотелось, поэтому они выбрали одно довольно милое кафе недалеко от школы, сразу занимая столик у окна.       Листая меню и слушая гул машин за окном, Сатору ощущал некое дежавю. Словно этот момент уже был в его жизни. Даже тихая джазовая музыка на фоне была знакома. Этот момент… Да, он просто вдруг вспомнил эпизод из своей жизни.        Оторвавшись от меню, Сатору посмотрел напротив, туда, где сидел Мегуми. Но вместо школьника увидел красивую девушку с милыми кудряшками на голове. Она улыбалась ему, рассказывая о том, как спасала раненых солдат на поля боя. Это было так давно. Ещё во времена войны. Она была военным врачом.        — Было так страшно. Пули свистели прямо у моей головы, а где-то рядом разрывались снаряды. А я, такая вся глупая, ползла по грязной земле, к раненому солдату. Желание спасти его было сильнее того клокочущего в груди страха. Тогда я думала: «А может, у него есть дети? Если он погибнет, то что случится с его семьёй?». Меня ранили, но я спасла его жизнь. А когда мы вернулись домой, он познакомил меня со своей семьёй. У него такая милая дочка.        — Ты ведь могла умереть! — Сатору в ужасе от рассказа. Хватается за стакан с водой, делая несколько глотков. Он нервничает, а девушка, напротив, мило хохочет и демонстрирует ему свой шрам на ключице. — Поле боя — слишком опасное место для девушки. Может, стоит найти работу, менее опасную для жизни?        — Возможно, и стоит, но мне нравится помогать людям. У меня внутри всё горит, когда солдаты, которым я спасла жизнь, зовут меня своим Ангелом Хранителем. Это дорогого стоит.        — Ты спасаешь их жизни, но кто спасёт твою, если шальная пуля в этот раз не просвистит над головой, а попадёт в тело?        — Значит, такова моя судьба — умереть на поле боя.        — Судьбы не существует. Есть только злой рок.        — Ой, ну вот, опять ты нудишь, Сатору, — девушка смеётся и тянется к нему через весь стол, чтобы ухватить за руку. — Всё будет нормально. Завтра я снова уезжаю, но вот когда вернусь, женись на мне. Хорошо?        — Ладно, — он криво улыбается и уже сам тянется к ней через весь стол, но уже ради поцелуя.        Назад она вернулась уже с дырой в голове от пули. Сатору знал, что так будет, но всё равно надеялся увидеть её, когда стоял на станции в ожидании. Вместо свадьбы — похороны. А дальше всё по новому.        — Эй, Сатору, ты где витаешь? — из воспоминаний вырывает недовольный голос Мегуми.       Парень дёрнул его за руку, привлекая внимание. На фоне всё ещё играла знакомая музыка, а в сердце, которое больше не билось, снова образовался ледяной хрусталик.        — Просто задумался.        — Я уже успел подумать, что ты умер сидя, — недовольно хмуря брови, Мегуми вернул взгляд в меню.        — Добро пожаловать в наше заведение. Вы уже готовы сделать заказ? — бархатный женский голос прозвучал совсем рядом.        Опустив меню на стол, Сатору обернулся к официанту, готовый озвучить свой заказ, но, увидев девушку перед собой, снова захотел умереть.       В груди так туго сдавило от всепоглощающей тоски, нахлынувшей со всех сторон. Один взгляд в глаза напротив — и желание схватить нож и всадить его себе в грудь просто не остановить.        «Хошино Май» — гласит надпись на её униформе.        Сатору уже давно не встречал её. Прошло уже так много лет с их последней встречи. Он ждал этого момента точно так же, как и всей душой желал никогда её больше не встретить.        За столько лет он уже отследил некую закономерность. Девушка всегда умирает ровно через год после встречи с ним. Ровно в тот же день и в тот же час с ней обязательно что-то произойдёт. Он не хотел, но только что посмотрев на неё, подписал ей смертный приговор. Этому невинному ангелу с сияющими глазами и широкой улыбкой на губах он вынес вердикт: умереть через год.        Его ледяное сердце давно перестало биться в груди, но сейчас лёд словно начал таять от её улыбки, а сердце дрогнуло в груди. Как удар того самого копья давным-давно.        Сатору был совершенно не готов к подобному сегодня. Но после внезапного всплеска воспоминаний, похоже, и стоило ожидать подобного.        Май.        Она ничем не отличалась от его Аямэ, как и от других её перерождений. Такие же голубые глаза, в которых рассыпаны льдинки. Словно звёздное небо при свете дня. Такой же крошечный нос и пухлые губы. Даже маленькая родинка над левой бровью, походившая на сердечко, такая же. И длинные тёмные волосы. От неё даже аура исходила та же самая.        Сатору не мог вспомнить, была ли уже такая же девушка, настолько идеально похожая на его Аямэ. Сдавливало ли внутри так сильно, как сейчас? Он не помнит. Но точно знает, что сейчас перед ним стоит любовь всей его жизни. Единственная, которая у него была. Одна за всю его бессмертную жизнь.        — Простите, мой отец немного не в себе.       Сатору приходит в себя, когда Мегуми снова бьёт его по руке, вынуждая отвести взгляд от девушки, на которую так долго и пристально смотрел.        — Всё в порядке, — Май весело отмахивается, словно её никто не рассматривал, как витрину в магазине. — Так что будете заказывать?        — Мы пока не готовы сделать заказ, — выпаливает Годжо, крепко сжимая между пальцами страницы меню.       — Хорошо, тогда позовите меня, когда определитесь, — девушка улыбается и уходит.        — Что на тебя нашло? Красивых девушек никогда, что ли, не видел? Пялился, как маньяк какой-то. Мне даже неловко стало сидеть с тобой, — Мегуми даже позволил себе усмехнуться, но, увидев, каким подавленным и наполненным печалью стал Сатору, нахмурился. — Что такое?        — Ничего.        Мегуми недоверчиво поджал губы, после чего бросил взгляд на ту самую девушку, которая подходила к ним. И только присмотревшись, он узнал в ней тут самую девушку, портрет которой висит в гостиной у них дома.        — Это она! — в шоке выпалил он, но тут же замолчал, виновато поджимая губы. История Годжо Сатору с этой девушкой была слишком печальной. Его восторг в голосе был ни к месту. — Сатору, как ты?        — Побудь здесь, я скоро вернусь, — резко встав из-за стола, Сатору стремительно направился в сторону уборной.        Открыв дверь и не обращая ни на кого внимания, Сатору подскочил к раковине, включил воду и поспешно плеснул холодной воды в лицо. В жар бросило. Кажется, сейчас застучит то, что много лет безмолвно находится в его груди. Такое неприятное чувство, выворачивающее всё наизнанку.       Что это? Радость от встречи с той единственной, для которой когда-то стучало его сердце?       Нет!       Это страх. Страх очередного повторения уже известной истории. Он и Она. Очередной красочный год среди однообразных серых. Один единственный год, когда он может быть немного счастлив. А дальше снова прощание. Снова смерть. Снова бесконечные мучения. Он устал от этого. Но в то же время желал всем сердцем. Хоть немного пожить снова.        Единственное, что всегда останавливало и заставляло сомневаться — известный финал. Печальный. С каждым разом прощаться всё сложнее.        Должен ли он сблизиться с Май? Стоит ли снова проводить себя через уже известный кошмар? Или стоит просто оставить её в покое и избавить себя тем самым от предстоящих страданий? Если он не увидит её смерти — ему ведь не будет так больно?        Чёртов самообман. Никогда не работает.        Снова глядя на свое отражение, Сатору заметил такой редкий в последнее время блеск в своих глазах. В них снова загорался наивный огонёк той самой надежды, которая шептала в ухо: «А может, в этот раз всё получится изменить?».        — А может… — он не хотел, но губы сами шептали, стремясь озвучить его наивность. Жизнь несправедлива и жестока к нему всегда. Никакого подарка свыше можно не ждать. — И всё-таки… — снова начинал, но тут же кусал губы, останавливая себя.       Сложно. Как же сложно.       Плеснув в лицо ещё немного воды, Сатору немного постоял у раковины и всё-таки вернулся за стол, где его ждал взволнованный Мегуми. Парень порывался что-то спросить, но молчал.        Сатору всё никак не мог решить, что именно должен сделать и как поступить. Он метался в своих сомнениях, пока к ним снова не подошла улыбающаяся Май. И снова сердце будто отбило удар. И тогда он понял, что не в силах отказаться от неё.        — Мы раньше нигде не встречались?       Этот вопрос не должен был его удивить, ведь Май — это перерождение души его Аямэ. Вполне нормально, что в её сознании где-то мог всплыть его образ. Но ни одно её воплощение не задавало этого вопроса. — Такой бестактный вопрос, но вы мне кажетесь знакомым.        — Может… в прошлой жизни, — на выдохе отвечает он, крепче сжимая пальцы под столом.        — Точно, наверняка так и было. Иногда в моих снах я вижу себя в облике дочери великого самурая, который служил самому Императору. Такая древность порой снится. Ладно, ваш заказ будет готов через пятнадцать минут, — посмеиваясь, Май спрятала в кармане своей униформы блокнот и поспешила на кухню передать повару их заказ.        — Кажется, ей снится её прошлая жизнь, — тихо отозвался Мегуми. На самом деле он боялся лишнее слово сказать, не хотел расстраивать Сатору ещё больше.        — Возможно.        — Что… что будешь делать?        — Я… Не знаю. Давай просто поедим и пойдём домой. Завтра ведь ты отправляешь в школьную поездку, так что нужно успеть собрать вещи.        — Но…        — За меня не беспокойся.