Глава 59. Пора домой

      После моего «прозрения» — как его торжественно называла Алисия — прошло еще приличное количество времени, прежде чем меня все же решили отпустить домой. Оливер наотрез отказался выпускать меня из стен госпиталя пока самолично не убедился в том, что я снова вижу людей и предметы. Он тестировал меня — спрашивал название той или иной вещи, просил описать лица медперсонала или прочитать текст — практически каждые два часа в течение нескольких недель, если не был занят другими пациентами. К концу месяца я уже был порядком утомлен его навязчивостью, но понимал цель этих его исследований: во-первых, он желал убедиться в том, что симптомы не вернутся (гарантии не было), а, во-вторых, записывал мой прогресс для медицинской отчетности и исследований. Помимо Оливера Раша меня терроризировала и фройляйн Кёнингсфельд. В свободное время она не отходила от меня ни на шаг, постоянно интересуясь моим самочувствием.       — И каким тебе сейчас видится мир, Клаус? Ярче, чем прежде? Или он стал еще более пресным от того, что ты «вернулся»? — спрашивала она меня, когда я читал утреннюю газету, составлял заметки или писал письма. Алисии — вдохновленная моим восстановлением — была, видимо, почти что одержима — в хорошем плане — желанием понять, как на меня повлияла жизнь в частичном неведении. Я терпеливо отвечал ей, что никаких физических изменений или проблем я не испытываю. Мне оставалось только мириться с этим и ждать. Ждать подписания приказа об отпуске.       Несколькими неделями ранее Оливер и Сара составили прошение о выделении мне отпускных дней в связи с тяжестью моей травмы. Они настаивали на том, что мне нужно вернуться в Берлин, повидаться с семьей, отпраздновать Рождество и как следует отдохнуть прежде чем продолжить службу. А я и был не против — хотел увидеть семью, отца, Мари. Что касается Мари…тот разговор по телефону явно был не самым лучшим. Но в моем сердце еще теплилась вера и надежда в то, что исправить нашу с ней ситуацию еще можно. Долгая разлука, разные круги влияния, условия жизни — все это влияло на нас и создавало недопонимания, которые нужно было решить. Все же одно дело разговор по телефону — наряженный, полный усталости и недопонимания — и личная встреча. Нужно было просто приехать, встретиться и поговорить. Часто один простой честный разговор может объяснить все. Тем более, что я не собирался отправляться к ней с пустыми руками.       Чтобы хоть немного загладить вину перед Мари и сделать ей приятно я смог съездить в город, расположенный недалеко от госпиталя, и купить там дефицитные продукты: кофе, разные сладости, бутылку выдерганного французского вина и сыра. Все в лучших традициях Франции. Также мне удалось раздобыть парфюма и шелковых чулок, которых так не хватало женщинам в Германии. Хоть мне пока и не удалось увидеть Париж, привезу чего-нибудь на память.       Когда мне вручили долгожданный отпускной билет к нему была прикреплена медицинская справка, согласно которой Сара Доун была назначена моим врачом в сопровождение…Сара Доун. После исцеления я часто ловил себя на мысли, что могу подолгу рассматривать ее лицо…Лица.       Это самое главное в человеке. Как приятно снова видеть людей; их эмоции, взгляды, мимику. Но теперь — осознав всю красоту зрения — я смотрю чуть дольше, желая насладиться моментом. Я против воли любуюсь Сарой. Подолгу смотрю ей в глаза, желая запечатлеть их в памяти навсегда. Мне нравится как она смущается и убирает волосы за ухо. Пытается делать вид, что занята своими делами, но ее взгляд то и дело обращается ко мне. Она хочет знать, что у меня все в порядке. Иногда я задумываюсь, гложет ли ее мысль о том, что произошло в машине? Ведь, если бы не было засады партизан, не начался бы огонь. Не начался бы огонь я бы не закрыл Сару собой…Закрыл бы. Сколько нужно столько и закрыл бы. Лишь бы она жила, а ее глаза светились так, как светятся в те моменты, когда она видит мой успех. Иногда мне кажется, что она видит во мне слишком много человеческого, того, чего не замечаю даже я.       Сразу после получения отпускного билета и справки я отправился к фройляйн Доун, но уже постфактум узнал, что Сара, оказывается, была осведомлена о своей роли моего сопровождающего еще задолго до меня.       — Вы решили поехать со мной, — заявил я ей в тот вечер, когда застал девушку в небольшой комнате за сборами чемоданов.       — Да, так написано в распоряжении, — легко ответила мне она, не отрываясь от дела.       — Но как же, фройляйн Доун? Я полагал, что после всего, что вы для меня сделали, вы получите отпускной…ну или хотя бы отдохнете от меня, пока я буду в отпуске…       При моих последних словах фройляйн Доун замерла, перестав складывать сорочку. Она промолчала пару минут, после чего повернулась на меня.       — Вы сделали для меня намного больше, Клаус, — ее голос был спокоен, но тверд, непреклонен. Она подошла ближе ко мне и подняла голову, чтобы увидеть мои глаза. — Вы закрыли меня своим телом от пули, — она легким жестом указала на белесую полоску шрама у меня на виске, — и получили серьезное ранение с последующим осложнением. Вы спасли меня, едва не пожертвовав своей жизнью, но заплатили за это своим временем и здоровьем. Поэтому я считаю своим медицинским и личным долгом обеспечить вам безопасное восстановление. Это минимум того, чем я могу отблагодарить вас…       — Но ваша сестра в Дрездене… — как на духу выпалил я. Сара стояла, внимательно смотря на меня и размышляла.       — Моя сестра уже не маленькая, — произнесла Сара задумчиво, поправляя манжеты платья. — Я ежемесячно отправляю ей часть своего жалования и она вполне может обеспечивать себя сама.       — Вы точно уверены, что не хотите увидеться с ней, Сара?       Фройляйн Доун вдруг коснулась моего локтя, стремясь успокоить.       — Клаус, не стоит так обо мне волноваться. Я смогу увидеться с сестрой в тот момент, когда у меня не будет столько дел, — она улыбнулась. — Тем более, мне предписано сопровождать вас, чтобы обеспечить помощь и поддержку во время пути до Берлина. Командование ведь не просто так назначило тебе сопровождение. Ты совсем недавно восстановился после тяжелой травмы и моя задача — проследить за тем, чтобы все было в порядке.       Я понимал это. И я понимал насколько глуп, пытаясь отказаться от помощь, учитывая то, что вернул себе зрение всего пару недель назад.       — Вы должны сопровождать меня на случай, если мое состояние ухудшится, — я постарался улыбнуться Саре. — Я понимаю это.       — Именно, Клаус, — фройляйн Доун отошла от меня, снова возвращаясь к чемодану. — Кроме всего прочего, я давно хотела увидеть Берлин, — призналась она, не оборачиваясь. — И моя сестра полностью поддерживает меня в том, чтобы я съездила в столицу. Я не думаю, что задержусь там надолго. Скоро Рождество, ты будешь праздновать его со своими родными, а я — со своими.       Я не сумел сдержать улыбку от этой новости. Иногда я позволял себе забыть, что для кого-то — таких как я — Берлин это просто город, а для кого-то — мечта.       — Тогда я надеюсь, что Берлин произведет на тебя хорошое впечатление, Сара.       — Чтобы я в этом убедилась, нам пора собирать чемоданы, Клаус.

***

      Сбор чемоданов на занял у меня много времени — из вещей у меня была моя военная форма и пара сменного белья. Все остальные вещи Оливер забрал с собой в Берлин. Раш, кстати, отравился домой первее меня (когда убедился, что я могу передвигаться один). Больше времени, кажется, заняло прощение с Алисией и Петером. С Асисией в частности.       — Ты покидаешь нас, Клаус? После всего, что мы пережили вместе? — спросила Алисия незадолго до моего отъезда, когда я укладывал и сортировал документы. Кёнингсфельд сидела на моей койке, пока Петер расположился в кресле с газетой в руках.       — Я уезжаю домой, Алисия, — напомнил я ей, не отрываясь от чтения рапорта. — Это не значит, что мы с вами прекращаем общаться.       — Алисия намекает на то, что мы не сможем так часто видеться, — буркнул Петер из-за газеты.       — Вот-вот! После отдыха тебя сто процентов отправят куда-нибудь на другой фронт, где нужны такие хорошие офицеры как ты, — Алисия встала с кровати и подошла ко мне как раз в тот момент, когда я перечитывал рапорт о моем сопровождении. Ее губы вдруг растянулись в улыбке, а глаза блеснули, — А вместе с этим ты возьмешь в свои новые захватывающие приключения еще и Сару.       — Не думаю, что ее допустят…       — Все ты думаешь, Клаус, — перебила меня Алисия, с серьезным лицом глядя на меня. — И ты отлично знаешь, что есть возможность, при которой она может быть рядом с тобой и дальше. Я видела, как ты изучал документы, чтобы найти для нее лазейку.       Алисия была права — я изучал правила, чтобы понять как приписать Сару к своей дивизии. Это было вполне осуществимо — если я буду точно знать дивизию, куда меня могут направить, то смогу записать Сару в медицинскую часть, привязанную к конкретной дивизии. Таким образом она будет числиться медперсоналом под моим руководством.       — Но Сара может элементарно не захотеть продолжать работать со мной, — пытался оправдаться я, на что Алисия лишь горько усмехнулась.       — Сара и не захочет работать с тобой? Клаус, ты жизнь ей спас, я напомню. А потом она спасла жизнь тебе и выходила. Ты не видел как она сидела целыми днями над тобой пока ты не очнулся, как она переживала за тебя во время операции. А я видела. И я, — она с гордостью ткнула в себя пальцем, вздернув подбородок, — знаю эту девушку уже несколько лет и с уверенностью могу сказать, что она тебя не оставит. Что она пойдет за тобой хоть в огонь и в воду если ты ее позовешь. Потому что ты спас ее. Потому что ты не такой как остальные. И потому что она переживает за то, в какие передряги ты еще можешь попасть, — Алисия улыбнулась, коснувшись моего плеча. — А мы все еще хотим тебя увидеть, поэтому я доверяю тебя Саре, чтобы она присматривала за тобой, а ты за ней. Ты же справишься с этим?       Я стоял и слушал эти слова в полной тишине. Где-то в глубине своей души я и сам понимал, что Сара последует за мной, но подтверждение от Кёнингсфельд закрепило во мне чувство уверенности в этом. И я точно знал, что защищу Сару также, как защитил от пули — любой ценой.       — Конечно, — я посмотрел на Алисию со всей серьезностью. — Я буду защищать Сару всеми своими силами.       Алисия выслушала меня и, кивнув, вдруг порывисто обняла меня. Я опешил, но все же коротко обнял девушку в ответ.       — И я верю тебе, Клаус. И также верю, что мы все еще встретимся.       — Я буду писать вам при возможности.       — Давай начнем с того, что ты постараешься больше не попадать в неприятности и выживешь.

***

      Мы с Сарой прибыли на железнодорожную станцию города Сент-Омер к полудню. Неприятный ноябрьский ветер, шедший с побережья, уже морозил кожу. Я стоял на перроне, закурив сигарету, и сильнее кутался в шинель, чтобы не продрогнуть. Идеально вычищенная форма приятно облегала тело, создавая ощущение непробиваемой брони.       Народу было на удивление много — большинство из них такие же отпускники как и я. Все утро перед поездкой меня волновала мысль о том, как мое сознание справится с большим количеством народу — если недавно я не видел ни чьи лица — но, хвала небесам, чувствовал я себя довольно неплохо. Только присутствовало легкое утомление из-за непривычки.       Я дожидался Сару. Она ушла в здание вокзала посетить дамскую комнату, а заодно свериться с расписанием поездов.       — Поезд прибудет через полчаса, — объявила она мне, когда вернулась. Я внимательно окинул ее взглядом, пытаясь понять не замерзла ли она. Фройляйн Доун хоть и была одета в медицинскую форму, но ее белая теплая накидка делала ее образ чуть менее официальным. Так мы и стояли с ней на станции — высокий офицер СС в серой шинели, фуражке, и девушка-медсестра рядом, закутанная в белое, словно в облако.       Мы ехали в поезде уже более четырех часов. Вагоны первого класса для офицеров не были забиты так, как места для солдат. Здесь все было очень цивильно: удобные сидения, столики, быстрый доступ к буфету. В такие моменты, когда вся грязная суть войны отступала на второй план, я мог позволить себе насладиться привилегиями офицерского звания. Но такое высокое звание все же накладывало на меня большую ответственность, а вместе с этим — необходимость быть глубоко осведомленным о происходящем на фронтах.       — Вы снова думаете о Британии, Клаус? — голос Сары прозвучал негромко, но четко. Я сидел, согнувшись над бумагами и изучал сводки. Фройляйн Доун сидела напротив, аккуратно сложив руки на коленях. Она выглядела безупречно в чистой беленькой форме, и только усталость в глазах и напряженная линия губ выдавали ее.       — О Греции, — выдохнул я, откидываясь на спинку сиденья и ненадолго прикрывая глаза. — Муссолини напал на Грецию 28 октября. Он возомнил себя новым Цезарем, — я склонил голову, измученно рассматривая наброски карт, сделанные мною от руки по сводкам газет. — Но напасть на греков в разгар осени, в горах, не имея нормального снабжения и подготовки…Это авантюра, Сара.       Сара слегка склонила голову, глядя на мой профиль.       — В газетах пишут, что наши союзники продвигаются вперед. «Триумф духа на Балканах», кажется, так?       Я горько усмехнулся и оторвался от созерцания прекрасных полей Франции.       — Даже если это так, в газетах никогда не напишут о другой стороне войны. О грязи по колено, о жгучем солнце и, самое главное, о том, что греки — подготовленные люди — будут защищать свои горы как одержимые. А итальянцы начнут терять позиции, если уже не начали. И самое интересное в этом всем — нам придется их спасать. Фюрер не допустит поражения оси. А это значит, что наши части, которые могли бы стоять здесь, — я постучал пальцем по стеклу, указывая на восток, — отправятся в ущелья Греции.       Сара слушала меня со всем вниманием. Подумав, дав словам осесть, фройляйн Доун вздохнула. Она достала из сумки небольшой термос, но не спешила его открывать.       — Вы видите карты и дивизии, Клаус, — начала она мягко, привлекая мое внимание. — Я же вижу другое. Пару часов назад, когда мы с вами выходили на остановке, я встретила свою знакомую из службы эвакуации. Она отправлялась в итальянский город недалеко от линии фронта, где требовались люди. Знаете, что она сказала? У итальянцев в Альбанских горах тысячи случаев гангрены. У них нет теплого белья, нет медикаментов. Они гниют там заживо.       Сара замолчала, глядя на свои руки — руки, которые спасли меня.       — Я буду с вами честна, Клаус. Мне все равно кто в этой войне Цезарь, а кто Фюрер. Я смотрю на войну с точки зрения человечках жизней и потерь. И для меня Греция — это просто еще одна точка на карте, откуда скоро поедут эшелоны с больными, которых нам нужно будет спасать. Еще один фронт, который сожрет и уничтожит людей, которые могли бы растить хлеб в Дрездене или строить дома в Берлине. И этим больным не останется ничего кроме как молиться о спасении.       Я вдруг посмотрел на Сару внимательнее, с внезапным уважением. Она сидела прямо передо мной и не рассуждала о геополитике, линии движения фронта или снабжении. Но ее правда была куда более осязаемой и весомой.       — Вы правы, Сара. Эта война с каждым годом становится все более…широкой. Мы пытаемся объять всю Европу, Сара. Но руки у человека не бесконечные. Рано или поздно они разомкнутся.       — Будем надеяться, что не над Берлином, — тихо ответила она.       Я достал из нагрудного кармана серебряный портсигар — подарок отца — и просто вертел его в руках, не собираясь курить. Свет от рожка лампы причудливо играл на серебре.       — Вы не спросили о ней, — негромко сказал я, глядя в окно, где в ноябрьских сумерках угадывались очертания деревень.       — О вашей Мари? Я медсестра, Клаус, а не исповедник и поучитель. Но я видела в каком подавленном состоянии вы были после последнего телефонного разговора с ней. Вы тогда были слишком бледны.       Я безрадостно усмехнулся.       — Она очень переживает и ждет, когда я вернусь. Точнее, она ждет, когда к ней вернется тот Клаус, который уезжал в тридцать девятом. Юношу, который верил, что война — это парады и оловянные солдатики. В своих письмах она писала о театрах, о своих новых подругах, о платьях и сплетнях, о том, как в нашем с ней любимом кафе все еще подают яблочный штрудель.       Я вдруг замолчал, подбирая слова.       — А я каждую ночь закрываю глаза и вижу раскуроченный берег Дюнкерка, и трупы людей, которые остались под завалами. Или ту женщину в Варшаве, которая осталась в подвале дома, которы мы разрушили снарядом. Я, кажется, чувствую запах гари даже в этом чистом вагоне. И как мне объяснить ей, что я больше не хочу штрудель?…       Сара вдруг пересела со своего места ко мне, сев ближе, чем предписывал рабочий этикет. А ее голос стал мягче, лишившись привычной госпитальной строгости.       — Люди в тылу строят стены из этих штруделей и театров, Клаус. Это их способ не сойти с ума. Особенно когда их близкие на войне и никто не может гарантировать им, что они вернутся. И Мари не виновата в том, что осталась там, в тридцать девятом. Она просто постаралась сберечь себя.       — В этом и проблема, — я посмотрел Саре прямо в глаза. — Она сохранила себя, а я себя потерял. И мы начинаем говорить на разных языках, что делает пропасть между нами еще больше. И теперь я еду домой, чтобы притворяться, будто я все еще тот самый человек. И я бы и сам хотел быть им, но это ложь, Сара. Наша с ней любовь любит нас прошлых.       Сара долго молчала, слушая ритмичный стук колес вагона.       — Знаете, что самое сложное в возвращении? — тихо спросила она, наблюдая за тем, как я сжимаю портсигар. — Не то, что дом изменился. А то, что ты надеешься найти там покой, а находишь только зеркало. И в этом зеркале ты себе не нравишься.       Я судорожно вздохнул.       — Я обещал ей, что всё будет как прежде. Я обещаю это себе до сих пор.       Поезд шел тяжело, даже медленно, но тихо. Вагоны мерно покачивались и шумели, создавая ощущение полного покоя. Сара уже давно молчала, глядя в темноту окна. В тусклом желтом свете лампы ее лицо казалось острее чем оно есть на самом деле.       Поезд качнуло на стрелке, и свет в купе на мгновение мигнул. Я попытался расстегнуть верхнюю пуговицу мундира — воротник вдруг стал казаться тесным, удушающим, а воздух будто исчез, — но пальцы не слушались. Правая кисть мелко, предательски дрожала. Я стиснул кулаки, вжимая их в колени, так что суставы побелели. Эта дрожь не была признаком слабости или холода; это было тело, которое помнило разрывы снарядов в Варшаве лучше, чем разум.       — Клаус, посмотрите на меня, — голос Сары разрезал тишину.       Я нехотя поднял взгляд. Она не протянула руку, не попыталась коснуться — просто смотрела мне в глаза. Она знала, что сейчас это только разозлит или, не дай бог, спровоцирует меня. Она выполняла свою работу — лечила меня. И делала это лучше всего.       — В Берлине будет шумно. Особенно после вашей травмы. Будут люди, которые захотят пожать вам руку. Будет ваша Мари, которая захочет увидеть в ваших глазах прежний блеск, — она сделала паузу, глядя на мое, кажется, застывшее лицо. — Просто дышите. Глубоко и ровно. Вы не обязаны быть героем для них. Просто Клаусом.       — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше, Сара, — выдохнул я, и в этом шепоте прорвалась вся моя детская, отчаянная надежда. Надежда на то, что можно вернуться домой и отгородиться от всех страхов и проблем внешнего мира. Но проблемы неизбежно просачиваются внутрь дома. — Чтобы я зашел в гостиную, а там пахнет воском и кофе. Чтобы она улыбнулась... и чтобы я ничего не объяснял. Чтобы мне не пришлось рассказывать, почему я вздрагиваю от стука дверцы.       Сара грустно улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, от которой мне вдруг стало почти физически больно.       — Возвращение — это тоже битва, Клаус. Возможно, самая сложная из всех. Но вы справитесь.       Я закрыл глаза. В голове, вопреки воле, всплывал образ: Мари в светлом платье, залитая солнцем терраса их дома, запах выпечки и лаванды. Я отчаянно цеплялся за этот кадр, как утопающий за обломок.       «Она поймет, — твердил я себе, и этот внутренний голос звучал почти как молитва. — Мы просто обнимемся, и всё это — Польша, госпиталь, ледяные отчеты о Греции — осыплется, как сухая штукатурка. Мы сможем понять друг друга и найти выход».       Когда за Сарой закрылась дверь купе, я остался один. Я прижал дрожащие руки ко рту, стараясь унять дрожь. За окном проносились огни пригородов — далекие, живые, мирные.       «Всё будет хорошо», — повторил я про себя, как заклинание. — «Она ждет. Дом стоит. Берлин поет. Я вижу. Я всё еще Клаус Бауман».