Глава 60. 60 секунд

      Берлинский вокзал встретил меня своим характерным едким запахом топливной гари, дешевого табака и легким декабрьским холодом, который просачивался с улицы. Как только я ступил на площадку перрона на меня буквально обрушились звуки. Именно что обрушились, а не появились. Этот гул казался мне невыносимым. Каждый свисток поезда отдавался пульсацией в виске — там, под фуражкой, скрывался шрам. Мой самый запоминающийся «сувенир» из Франции.       Я стоял на перроне, вцепившись в ручку чемодана до побеления костяшек. Вокруг меня сновали толпы людей, кричали дети и взрослые, кто-то плакал от разлуки или встречи. А я впервые чувствовал себя будто чужим посреди родного и шумного города. Шинель казалась слишком тяжелой и я, тяжело вздохнув, постарался вернуть себе офицерскую осанку.       — Клаус, вы побледнели, — голос Сары прозвучал совсем рядом, тихий, аккуратный, но достаточно отчетливый и твердый, чтобы пробиться сквозь хаос. Я почувствовал ее мимолетное прикосновение к своему локтю. Короткий жест, за который я хотел уцепиться как утопающий за спасательный круг. Ее поддержка помогала мне держаться.       — Это просто…Берлин, фройляйн Доун, — постарался отшутиться я, вдавив из себя скупую улыбку. — Я слишком привык к тишине французского госпиталя, что это все кажется слишком…быстрым. Но Берлин всегда славился своей суетливостью.       Но я лгал. Отчасти. Мозг хоть и был шокирован шумом, но это не было основной причиной моего волнения. Где-то в этой серой массе, возможно совсем рядом, меня ждали мои родные.       Мой взгляд метался от одной невзрачной группы людей к другой. Все казалось каким-то размытым при быстром движении и слишком ярким. Я почувствовал, как Сара чуть отступила назад, увеличивая дистанцию — ей необходимо соблюдать субординацию.       — Клаус! — этот голос прозвучал подобно выстрелу. Мое сердце вдруг болезненно сжалось, а дыхание перехватило. Я бы узнал его из тысячи. Высокий, чистый, чуть дрожащий от волнения. Мари.       Она стояла у колонны, кутаясь в светлое пальто с меховым воротником. Рядом с ней — конечно же — возвышался мой отец. Пауль Бауман выглядел именно так, как и полагало истинному военному — безупречный, непоколебимый, внимательный к деталям. Идеал, которого мне, казалось, никогда не достигнуть.       Когда их взгляды наконец встретились с моим, время на вокзале будто застыло. Исчез шум, исчезли люди, исчезла война. Гул поездов отошел на второй план.       Я увидел, как Мари сделала шаг вперед, прижав ладонь к губам. Видимо, она ожидала увидеть своего жениха — блестящего офицера, победителя, который уезжал на фронт с гордо поднятой головой и огнем в глазах. А заместо него перед ней оказался человек, израненный и усталый, бледный лицом, с пустым, надломленным взглядом. Отец, в свою очередь, шевелиться не спешил, но я увидел, как сжались его челюсти.       — Идите, Клаус, — тихо прошептала Сара мне в спину. Ее голос был как толчок в самую черную пропасть, откуда уже было не выбраться. Но я заставил свои ноги двигаться. Каждый шаг вдруг стал даваться с трудом — ранение в ногу не давало мне покоя. Я шел медленно, ощущая тяжесть серой военной формы.       Мари же — воодушевленная, быстрая, легкая — сорвалась с места и подбежала ко мне. Аромат ее духов —каких-то легких цветов, вишни — внезапно перебил запах гари. Она врезалась в меня, обнимая за шею, и я едва не потерял равновесие, судорожно обхватив ее тело.       — Клаус… Боже, Клаус, ты дома…— прошептала она, уткнувшись мне в плечо. — Ты здесь…ты живой…— шептала она, целуя мои впалые щеки. Именно в этот момент — в объятиях безопасности — я позволил себе закрыть глаза. На секунду мне показалось, что я действительно вернулся. Что не было той страшной засады, не было темноты, крови на руках Сары и этого мучительного, саднящего в груди чувства вины за то, что я не тот, кем был когда-то. Все же, Мари ведь была моим домом…       Я крепко обнял ее одной рукой, прижимая к груди, позволяя себе наконец-то выдохнуть и расслабиться. Я дома. Все в порядке.       — Здравствуй, Мари, — выдохнул я ей в волосы, зарываясь в них носом, ощущая мягкий аромат женского мыла.       Но когда я открыл глаза реальность неумолимо вернулась и первое, что я увидел через плечо Мари — Сара. Она стояла чуть поодаль, сжимая в руках свой скромный саквояж. Ее лицо было спокойным, практически профессионально непроницаемым, но взгляд — слишком внимательным. И в это мгновение радость от встречи смешалась с чем-то едким, горьким, неприятным. Я целовал свою невесту, но всего пару месяцев назад именно Сара вытаскивала меня с того света и учила видеть мир заново.       — Посмотри на меня, Клаус, — Мари отстранилась, ее глаза сияли от слез. — Ты так похудел…И этот шрам…       Она потянулась рукой к моему виску, и я непроизвольно дернулся. Резко. Словно она собиралась ударить меня, а не приласкать. Ее рука замерла в воздухе, затем сжалась. В глазах Мари я вдруг отчетливо распознал толику страха, что бывала у солдат — она не увидела того Клауса, которого ждала. Сильного, уверенного. Вместо него перед ней был человек, который боится собственной тени. Мари поджала губы, досадно опустив голову, и отошла на шаг назад, давая мне пространство.       Я телом чувствовал на себе тяжелый, испытующий взгляд отца. Он подошел медленно, не торопясь. В его глазах не было ни слез, ни страха. Только по-мужски серьезное сочувствие и некая грусть, которую он пытался скрыть.       — Здравствуй, Клаус, — произнес он спокойным голосом, склонив голову и хлопнув меня по плечу. — С возвращением в Берлин.       Отец и Мари шли впереди. Пауль Бауман чеканил шаг, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что я иду следом. Мари не прекращала говорить, рассказывая мне обо всем, что произошло в городе за время моего отсутствия. Для них все было хорошо. Я уже был дома. А это значило, что все самое страшное позади.       Но у самого выхода, когда толпа стала особенно плотной, мне удалось заметить знакомый профиль. Сара. Она стояла у колонны, проверяя отправные билеты.       — Идите в машину, — бросил я отцу, стараясь звучать уверенно. — Я догоню вас через минуту. Мне нужно уточнить кое-что у сестры Доун по поводу лечения.       Мари, на удивление, просто кивнула, а отец лишь окинул меня взглядом. Я развернулся и, тяжело ступая на больную ногу, вернулся назад. Сара подняла глаза, когда я оказался перед ней.       — Клаус? Я думала вы уже в машине со своей невестой и отцом.       — Я не мог уйти просто так. Не попрощавшись, — я остановился прямо перед ней, разглядывая ее лицо так, будто вижу в последний раз. Ее белые волосы были аккуратно уложены под дамскую шляпку, лицо бледное от усталости, под яркими глазами залегли мешки. — Куда вы теперь?       — Сначала в больницу по делам, — она убрала билеты в карман пальто. Она была очень спокойна по сравнению с Мари. — А на Рождество уеду в Дрезден. К сестре.       Я понимающе кивнул, откладывая эту информацию на полку сознания.       — Вы должны отдохнуть, — Сара посмотрела мне прямо в глаза. — Проведите время с семьей. Хоть на время забудьте о боях, перевязках, о войне…обо мне. Вас ждет ваш родной дом и ваши близкие.       — Это невозможно, Сара, — горько и безрадостно усмехнулся я. — Того Клауса больше нет. И вы знаете это как никто другой.       Она на мгновение коснулась моей руки, прямо через ткань перчаток. В этот раз я не отстранился.       — Он там, внутри. Просто ему нужно время и правильные люди рядом. Родные люди. Просто будьте собой. Счастливого Рождества, Клаус.       — Счастливого Рождества, фройляйн Доун. Я благодарен вам за вашу помощь и поддержку.       Сара Доун улыбнулась своей мягкой улыбкой и зашагала прочь, быстро растворяясь в белом мареве паровозного дыма и толпе людей. Я стоял и смотрел ей в след до тех пор, пока ее силуэт окончательно не растворился.       Когда я оказался рядом с машиной, Мари уже сидела внутри, с улыбкой глядя на меня через стекло.       — Все в порядке? — спросила она, когда я тяжело опустился на кожаное сиденье «Мерседеса».       — Да, — ответил я на автомате, глядя перед собой. — Все замечательно, дорогая.       Машина мягко тронулась, оставляя тяжелей вокзальный шум позади. Но такая долгожданная для меня тишина не наступила.       — Клаус, ты представить себе не можешь, как Берлин изменился за эти месяцы! — Мари говорила быстро и воодушевленно, заполняя своим голосом всю тишину машины, которую мне хотелось посвятить отдыху. — Помнишь мою подругу Хельгу и ее забавного мужа? Они такая прекрасная парочка! Душы друг в друге не чают. И всегда вместе, — Мари, увлеченная своим рассказом, порывисто взяла меня за руку. Ее теплая ладонь коснулась моих ледяных пальцев. На секунду мне показалось, будто это не человеческая кожа, а раскаленный метал снаряда. Но руки я не убрал, продолжая слушать. — На следующей неделе они устраивают прием. Хельга очень ждала твоего возвращения и при каждой встрече все спрашивала: «Когда же наш герой наконец приедет, чтобы мы могли провести время вместе, как в старые добрые? Даже потанцевать!»       Я уныло смотрел в окно на проплывавший мимо серые здания. Мой взгляд невольно цеплялся за неубранные улицы, антисемитские вывески, мешки с песком. Город медленно, но верно готовился к войне. Но Мари предпочитала этого не замечать.       — Потанцевать, — повторил я тихо, и это слово показалось мне настолько необычным, будто мы с ней говорили на разных языках. — Мари, боюсь, но мои танцы теперь будут выглядеть очень жалко.       Мой взгляд невольно упал на ногу, которую я держал вытянутой, чтобы не причинять лишнюю боль.       — Ох, глупости! — она легко махнула рукой, смахивая с моего плеча невидимые пылинки, стараясь сделать мой образ идеальным. — Это все временно. Доктора нам в детстве всегда говорили, что свежий воздух и хорошая компания творят чудеса. Мы могли бы выбраться в Тиргартен, там обещали собраться все наши. Лиза, Ганс, Хлоя…Мы погуляем, отлично проведем время. Тебе нужно развеяться, Клаус. Нельзя же все время думать о войне.       Я закрыл глаза. Перед глазами возник парк. Толпы людей. Смех. Громкие голоса друзей, которые будут хлопать меня по плечу и расспрашивать о войне. «Ну как там, на фронте? Победоносно и быстро?». Нет. На фронте ужасно страшно и плохо. Пахнет горелой плотью, смертью, отчаянием, кровью и болью.       От одной этой мысли в висках запульсировала тупая, тягучая боль. Громкие звуки все еще вызывали у меня чувство неконтролируемой паники, а от одной мысль о том, что мне придется улыбаться и делать счастливый вид тошнило.       — Мари, дорогая, — я наконец медленно повернул к ней голову. — Это…все очень мило с твоей стороны, правда. Но я боюсь, что толпа — это последнее, чего бы я сейчас хотел. Давай пока повременим с гостями и встречами…Мне нужна…тишина.       Мне и самому очень хотелось бы «развеяться» как говорила Мари, но моему организму все еще требовалась тишина после такого серьезного ранения. Мари на мгновение замолчала, и в салоне воцарилась неестественно тяжелая пауза. Я видел, как она прикусила губу. Видимо, она искренне не понимала, что она делает не так. Я и не мог ее за это осуждать. Для нее веселье и круг друзей были понятным лекарством от всех проблем. Вот только для меня это теперь стало сродни пытке.       — Конечно, — тихо ответила она, явно стараясь скрыть разочарование и грусть в голосе. — Если ты так хочешь. Но Лиза очень расстроится. Она даже купила новое платье в надежде поздравить тебя.       Я на это ничего не ответил, лишь отвернулся обратно к окну. «Новое платье. Какой-то солдат под Парижем погиб, чтобы Лиза могла носить это платье».       Вскоре мы прибыли домой. Дом номер восемь на Райнбабеналлее встретил нас как и раньше — теплом и запахом выпечки. На пороге нас, конечно же, жала фрау Шнайдер. Ох, я уже успел и позабыть, как соскучился по ней.       — Клаус, мальчик мой, ты вернулся, — женщина быстро спустилась с крыльца и подошла ко мне. Она не спешила прикасаться ко мне, для начала внимательно осмотрела с ног до головы. — Как же я переживала за тебя и как скучала, — я сам склонился, чтобы поцеловать женскую сухую щеку. Фрау Шнайдер осторожно — стараясь не причинять дискомфорта — обняла меня.       — Нечего стоять на морозе. Скорее пройдемте в дом, — голос моего отца был спокоен. Я оторвался от домработницы и увидел Пауля, стоявшего у входа в дом. Я склонил голову, подтверждая его слова, и мы все наконец оказались в тепле моего родного дома.

***

      Прошла неделя с момента моего возвращения. А может две — в моем сознании понятие времени исчезло. Дом номер восемь принимал меня со свойственным ему спокойствием и заботой. Будто чувствовал, что мне необходима тишина и покой. Хоть ненадолго. Внутри все оставалось таким же, как и годами ранее: наследственное богатство, строгость интерьеров и стены, увешанные портретами предков. Дом, наполненный дорогими моему сердцу воспоминаниями и людьми.       Утро начиналось с безупречного завтрака, который фрау Шнайдер накрывала со всей заботой: «тебе нужно отдыхать и набираться сил, Клаус. Ты, мальчик мой, совсем исхудал». И я был бесконечно благодарен ей за это. За заботу, за отсутствие попыток вывести меня на тяжелый разговор или рассказ о войне. Фрау Шнайдер любила меня просто за то, что я дома — и что я ем любую ее еду — живой и невредимый. Что я просто есть.       Мари обычно приходила рано, всегда аккуратная, красивая, в прелестных платьях. Она приносила с собой утренние газеты. Эти тонкие куски бумаги были моей единственной отдушиной. Чтобы не потеряться в буре своих собственных мыслей я читал утренние сводки. Пытался вернуть свою жизнь в привычное, гражданское русло. Садился за стол и принимался за чтение. Иногда Мари даже удавалось вывести меня на разговор, но единственное, о чем я мог ей рассказать была война, а я знал как ей неприятна эта тема.       Я стал больше курить и меньше спать.       — Клаус, ты снова будто меня не слышишь, — Мари мягко, аккуратно накрыла мою ладонь своей. Ее взгляд упал на сигарету, которую я держал между пальцев. — И куришь.       — Прости, Мари, — я стряхнул пепел в черную пепельницу и вмял сигарету в бортик. — Я просто задумался.       — Ты всегда «просто думаешь», всегда молчишь и ходишь мрачнее тучи, — в ее голосе промелькнула нотка усталости и недовольства. — А мы уже неделю не выходим из дома. Мои подруги спрашивают, не прячу ли я тебя от людских глаз. Клаус, в этом нет ничего сложного или страшного, это всего лишь ужин у Люси. Ты ее знаешь. Там будет тихая музыка и разговоры…все как ты любишь…       — Музыка? — я поднял на нее взгляд. Мои глаза — все еще иногда плохо различающие мелкие детали — видели ее красивое, но встревоженное лицо. — Прости, но…ты и сама видишь: я вздрагиваю даже от звука слишком сильно хлопающей двери. И ты предлагаешь мне слушать музыку?       Она вдруг отпрянула, будто я ее ударил.       — Я просто хочу, чтобы ты вернулся, Клаус! — вскрикнула она, и этот вскрик отозвался звоном пулеметной очереди в моих ушах. — Ты здесь, ты сидишь передо мной, я могу тебя коснуться, но тебя нет! Ты всецело там, в своих военных картах или в этих грязных окопах, оплакиваешь своих солдат!       — Мари, я…ты не понимаешь…— моя рука потянулась к ней, но Мари снова отпрянула, на этот раз встав с дивана, на котором мы сидели.       — Нет, Клаус, это ты не понимаешь, — ее голос упал до еле слышного лепета. Она хотела продолжить кричать на меня, но сделала глубокий вдох. — Ты будто не видишь, как я хочу и стараюсь, чтобы тебе стало лучше…— ее глаза обратились на меня. Она сделала осторожный шаг ко мне и заглянула в самые глаза. — Но мы оба должны пытаться.       Я пытался. Честно пытался быть тем самым «Клаусом Бауманом, женихом Мари Вицлебен». Я надевал чистую рубашку, я выходил с ней на короткие прогулки по аллеям, сжимая трость — которую теперь временно использовал из-за болей в ноге — до онемения пальцев. Я видел как Мари радуется, когда нам удается выглядеть «нормальной» парой. Но каждый раз, когда она пыталась заговорить о будущем, я чувствовал, как тяжесть неизвестности давит на меня. Мы оба понимали, что не можем гарантировать друг другу безопасность. Но мы пытались.       Ходили в кафе.       — Клаус, прошу тебя, надень тот серый костюм, который я подготовила тебе, — Мари стояла в дверях моей комнаты, недовольно глядя на меня. — Пойми, что тебе не обязательно идти в форме. Мы просто идем пить кофе. В гражданском ты будешь выглядеть…мягче.       Но я настоял на офицерской форме.       В кафе в тот день было удивительно солнечно, отчего слишком большое количество света слепило глаза. Мы выбрали маленький столик у окна с видом на зимний Берлин. Мари сидела напротив, помешивая свой кофе. Она заказала пирожные, к которым я даже не притронулся — мой желудок сводило от сладкой еды.       — Ты даже не попробовал штрудель, — тихо сказала она. Я поднял на нее взгляд. Мари выглядела безупречно — красивая, нежная, ухоженная женщина. Женщина, заслуживающая достойного мужчину рядом.       Я попытался взять чашку кофе. Именно что попытался. Но как толко мои пальцы коснулись тонкого фарфора, рука задрожала. Чашка мелко дрогнула и одна единственная капля черного напитка выплеснулась на блюдце. Я резко сжал пальцы в кулак, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Мари замерла. Ее взгляд был всецело прикован к моей руке.       — Клаус…— она потянулась ко мне, пытаясь накрыть мою руку своей. — Твои руки…они все еще дрожат.       — Это пройдет, — бросил я слишком резко. — Это просто…усталость.       — Это не просто усталость, Клаус! — шепотком воскликнула она, и я смог увидеть, как в ее глазах скапливаются слезы. — Ты весь сжатый, как пружина. Ты сидишь здесь со мной, в нашем любимом кафе, но ты будто ждешь нападения. Ты даже не смотришь на меня, Клаус, — она закрыла лицо руками. — Ты даже не говоришь мне ничего, чтобы я могла помочь тебе. Просто молчишь.       Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается, норовясь сломаться. Я хотел ее утешить, хотел обнять, но мои руки меня не слушались. Хотел рассказать обо всех проблемах, но боялся, что просто стану навязываться и вызывать жалость. Я чувствовал себя плохим, сломанным и ненужным человеком, который теперь просто портит жизнь этой прекрасной женщине.       В гостиной дома номер восемь на Райнбабеналлее в тот вечер было тихо. И это была не спокойная, мирная тишина, которая приносит уют и безопасность. Это была та самая тишина — роковая. Какая бывает перед ужасной атакой.       Мы сидели друг напротив друга у камина. Я видел, как блики оранжевого огня причудливо пляшут на светлом платье Мари. Но камин не грел. Не грело уже ничего. И я — хоть и сопротивлялся — понимал отчетливо одно: недосказанность, висевшая между нами невидимой струной, вот-вот должна была лопнуть.       Я смотрел на Мари. Она была здесь, на расстоянии вытянутой руки, но я так и не решался коснуться ее. Мои пальцы, инстинктивно сжавшие подлокотник кресла, вновь начали мелко дрожать и холодеть. Я понимал, что эта «картина» счастливого возвращения и всей нашей совместной жизни, которую мы так усердно строили, окончательно пошла трещинами.       — Как ты себя чувствуешь? — мой голос прорезал тишину, я вцепился взглядом в женское лицо напротив. Она вздрогнула и медленно подняла голову. И в тот момент я увидел ее глаза — в них была такая глубокая усталость, какую я до этого видел только у солдат после тяжелого боя без результатов.       — Ужасно, если честно, — выдохнула она. Мое сердце пропустило удар. Все вокруг вдруг сузилось до ее лица, а единственным звуком стал ее голос.       — Что такое? — я заставил себя спросить, хотя моя голова кричала: «Замолчи! Не спрашивай! Побереги себя!»       — Я правда не знаю, что со мной происходит, но происходит что-то ужасное, — Мари говорила тихо, глядя в огонь. — Мне кажется…я иссякла в наших отношениях. А мы с тобой еще давно договаривались сразу говорить друг другу, если почувствуем что-то не то.       Это был как холодный душ. Как удар в спину. Как выстрел в самое сердце. Мое тело оцепенело, по позвоночнику пробежал озноб. Руки заледенели. Процесс паники, знакомый мне по первым секундам артобстрела, запустился против моей воли: к горлу подступил ком, в легких закончился воздух.       — Что примерно ты чувствуешь? — я услышал себя со стороны. Слова срывались с моих губ словно механически пока мое сознание заходилось в крике.       — Я скорее…не чувствую, — она наконец посмотрела на меня, но мой взгляд оставался стеклянным. Из головы исчезло все, кроме этих единственных слов «не чувствую».       И Мари замолчала, внимательно изучая мою реакцию. Я же не двигался, не дышал. Смотрел на ее руки — они лежали на коленях, но не переплетены, как она делала раньше. Она больше не крутила кольцо. Я только сейчас это заметил.       — Когда? — я будто охрип. — Когда ты перестала…чувствовать?       — Не знаю, — начала она честно. — Возможно, когда ты ушел на войну. Не в смысле что в самом начале, а когда мы начали не справляться с расстоянием, — она говорила медленно, стараясь вспомнить, и я ее не перебивал. — Сначала все было хорошо, правда. Мы были влюблены, воодушевлены и сильны. Ведь правда верили, что справимся. Я воспринимала это как наше испытание на прочность. Мы писали друг другу письма, обменивались телефонными звонками. Признаюсь, это были лучшие мгновения в моей жизни. А когда ты приезжал все трудности исчезали. Мы снова оказывались вместе, будто и не было никакой войны, никакого расстояния и недопонимания. Но потом ты снова вынужден был уехать. Снова и снова. И когда письма от тебя стали приходить реже, мне стало тревожно. Но я думала, что это просто такой этап. Что ты занят. Все-таки у нас разные обязанности. Но потом я начала замечать, что письма становятся короче, а темы для разговора заканчиваются. Я старалась говорить с тобой о том, что важно для меня. О своих чувствах, переживаниях. Но ты…ты слушал, но не слышал. У нас не получалось с тобой говорить на одном языке. Поэтому мы начали ностальгировать о прошлом. Это было единственное, что нам осталось. И вот ты вернулся. Но вернулся совершенно другим человеком. И это не про «сильного и доблестного жениха» а просто про нас с тобой: мы изменились. Ты так погряз в своей войне, о которой ничего не говорил, что мне оставалось только жить самой. Жить в реальности. Я правда думала, что смогу помочь тебе. Но оказалось, что я не могу тянуть все одна.       Я слушал Мари и просто молчал. Потому что каждое ее слово было правдой. Тяжелой, режущей, невыносимой. Такой, которую я осознавал глубоко в голове, но не принимал сердцем. Потому что я, видимо, делал недостаточно. Я делал все, что было в моих силах. И этого оказалось недостаточно.       — Мне очень страшно, Клаус, — прошептала Мари чуть погодя, и ее голос стал еще тише. И тогда — не смотря на всю мою панику и боль — я сконцентрировался на ней. Она смотрела на меня, дрожащая, грустная, отчаявшаяся и печальная. Я вспомнил нас: как мы гуляли вместе, как смеялись, радовались, грустили, мечтали. Как мы проходили через трудности вместе. Поэтому я, переборов оцепенение, медленно поднялся на ноги. Под внимательным взглядом Мари я сел рядом с ней на диван и сделал то, чего сам желал в тот момент: просто привлек ее к себе. Обнял крепко, надежно, как всегда.       — Чего ты боишься? — спросил я тихо, утыкаясь носом в ее волосы. В груди жгло так, словно меня вскрывали на живую. Мне хотелось зарыдать, закричать, упасть на колени от этой жуткой несправедливости — я выжил там, где умирал каждый второй, чтобы в итоге услышать, что я стал больше не нужен. Но я не позволил себе ни одной слезы. Не сейчас. Всегда, сколько я себя помнил, когда Мари плакала, я не позволял себе слез потому что считал необходимым оставаться для нее опорой, чтобы не случилось.       — Перемен. Всего. Я боюсь за твое состояние, — продолжала она, уткнувшись мне в плечо. Я лишь обнял ее крепче, жмурясь от боли. — Прости меня, пожалуйста.       — Нет, нет…— я попытался разжать губы, которые онемели. — Не за что извиняться…это твои чувства, и я пытаюсь тебе помочь.       — Я не знаю, чем мне теперь можно помочь, — я ощущал влагу от ее слез. — Я проснулась сегодня и просто поняла, что у меня к тебе остались только теплые воспоминания и благодарность за все то, что ты делал для нас…Но ужасно то, что я больше не чувствую того, что чувствовала до этого. Совсем не ту любовь, что была раньше.       «Не ту любовь» — я ощущал физическую боль в груди. С каждым ее словом мой мир рушился, превращаясь в пыль.       Я гладил ее по спине, пока мои глаза предательски мокли. Я будто через помехи слышал, как она говорит о благодарности, о счастье, о том, что она не может и не хочет больше обманывать ни себя, ни меня.       — Ты приняла решение, — произнес я тихо, надтреснуто, когда она замолчала. — Самое нужное и правильное для тебя. Для нас. Чтобы не превращать все это в пустую картину.       Я отстранился и посмотрел ей в глаза. Мой взгляд был затуманен влагой, но оставался ясным, хотя внутри я превращался в ничто. Я пытался держаться.       — Я измотан и истощен, Мари. Мне отвратительно больно и ужасно грустно. Но я понимаю тебя. Я не хочу, чтобы ты прожигала со мной свое время и силы, если мы больше не можем дать друг другу то, что нам необходимо.       — Я хочу, чтобы у тебя было счастливое будущее, — я через силу заставил себя улыбнуться, когда Мари заговорила, и эта улыбка была самой тяжелой в моей жизни. — С достойным человеком, который будет любить тебя так, как ты этого заслуживаешь.       — Все хорошо, Мари. Такое случается, — я не знаю, как у меня хватило сил произнести это, когда меня разрывало на куски. Я старался быть ее опорой, ее защитой от ее же собственного чувства вины, но внутри меня все кричало от осознания неизбежного. — Что это значит для нас?       — Я боюсь, что это означает конец нашей главы, — эти слова прозвучали как выстрел, пуля от которого вошла в сердце, разорвала его, и вынуть ее было уже невозможно. Этот звук разнес вдребезги остатки моей иллюзии о «доме». В одно мгновение человек, которого я ассоциировал с безопасностью и любовью, превратился в чужака. Я ощутил, как паника медленно сменяется странным, ледяным спокойствием — тем самым «ничем», что накрывает тебя, когда ты понимаешь, что спасения не будет.       — Это окончательное решение? — я заставил себя смотреть ей в глаза.       — Да.       Внутри меня что-то отчаянно сопротивлялось. Мой разум отказывался принимать эту новую, пустую реальность. Еще вчера мы говорили друг другу «спокойной ночи», еще недавно мы впервые вместе гуляли в парке, сидели под деревьями, отчаянно и заветно ждали наших встреч, отправляли друг другу письма. А теперь какие-то никчемные 60 секунд рушат нашу совместную судьбу.       Мне нужно было услышать это. Мне нужно было, чтобы она добила меня, чтобы у меня не осталось ни единой лазейки для надежды.       — Скажи это, — мой голос был тихим, почти не слышным в треске камина.       — Клаус, не надо... — она попыталась отвести взгляд.       — Скажи это, Мари, — я взял ее за руки, и мои ледяные пальцы коснулись ее теплых ладоней. Она сделала глубокий вдох, но в этот раз я не видел ее слез.       — Я тебя не люблю, — прошептала она.       Стабильный мир в моей голове пошел трещинами, а звук женского голоса отозвался в моих ушах оглушающей тишиной. Это был второй выстрел. Но мне было мало. Я хотел, чтобы эта фраза выжгла во мне все до основания.       — Еще раз.       — Я тебя не люблю, — повторила она громче, и ее голос обрел больше уверенности.       Этот финальный выстрел вошел прямо в сердце. Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно сломалось, разбилось и раскрошилось на сотни мелких осколков. Я больше не был офицером, не был женихом, не был «тем самым Клаусом». Я превратился в ничто.       Я медленно отпустил ее руки. Мое тело ощущалось тяжелым и чужим. Инородным. Я не ощущал пространства или времени. Даже когда Мари встала, я просто смотрел на нее, ощущая, как мое тело начинает трястись. Она начала собираться, и я лишь видел ее движения за пеленой влаги — быстрые, нервные. И я не держал ее. Я больше не мог удержать ее, как бы не хотел, как бы не пытался.       Уже подойдя к дверям, Мари на мгновение обернулась. Ее лицо показалось мне бледным, почти прозрачным в полумраке холла.       — Прощай, Клаус, — произнесла она у самого порога. «Никогда не говори прощай, потому что сказать прощай — значит уйти, а уйти — значит забыть».       — До встречи, Мари, — ответил я пустой комнате.